Текст книги "Мичман Болито (ЛП)"
Автор книги: Александер Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)
Капитан Гревилл не пожал ему руку. И Болито был рад этому.
В приемной он увидел скамейку, на которой они ждали вызова. Пути назад не было. Несмотря ни на что.
Я королевский офицер. Почти. Затем он все-таки прикоснулся к глазам.
Глава 3. Просьба капитана
ЛЕЙТЕНАНТ МОНТЕГЮ ВЕРЛИНГ стоял у поручней среза квартердека «Горгоны», уперев руки в бока, и наблюдал за группой моряков, ползавшим перед ним по рострам спардека. Один из двух корабельных катеров раскачивался под грузовым гаком, как неуклюжий кит, боцман Хоггетт размахивал кулаком, а его голос легко перекрывал шум других работ и лязг такелажных блоков.
– Это не займет много времени.
Верлинг тихо выругался, когда один из моряков поскользнулся и упал на мокрый настил. Всю ночь шел дождь, и теперь, после пасмурного полудня, погода практически не улучшилась. Плимут был почти скрыт туманом, то тут, то там виднелись шпили или крыши, похожие на выступающие над водой рифы.
Болито также наблюдал за катером, который устанавливали на кильблоки. Наконец-то все расставили по своим местам, и большая часть мусора, оставшегося после ремонта, исчезла. Оставалось еще кое-что закрепить и натянуть брезентовые навесы, чтобы защитить от дождя лакокрасочные покрытия и свежую смолу. Порядок на палубах уже был наведен, припасы и запасное оборудование разложены по кладовым, с палуб убрали хлам и то снаряжение, которому было место в других частях корпуса.
Он попытался подавить зевок, удивленный тем, что смог заставить себя проснуться и выйти на палубу при звоне корабельной рынды. Он повернулся, выглянул поверх коечной сетки с аккуратно свернутыми гамаками, и холодный воздух обдал его лицо влагой. Даже это не оживило его, и он испытывал болезненный спазм в шее. В дальнем конце якорной стоянки сквозь туман виднелись мачты большого трехпалубного судна. Это был флагманский корабль; он мог даже смутно разглядеть цветовую гамму его флага. Но основная часть корпуса корабля оставалась скрытой в тумане. Он вздрогнул при воспоминании о вчерашнем, но быстро воспрял духом. Неужели это было только вчера? Возможно ли такое?
– Майна помалу! Аккуратней там! – Голос Хоггетта казался еще громче в это сырое утро.
Катер начал опускаться, люди на талях напряглись, ноги каким-то образом держались на скользком настиле.
– Стоп травить!
Он услышал, как Дэнсер застонал.
– Моя голова, Дик. Мне так паршиво!
Даже воспоминание об экзамене блекло в памяти, как быстро исчезающий сон. Только некоторые моменты оставались ясными: три фигуры за столом. Пустой стул. И внезапное, ошеломляющее появление адмирала. Пожалуй, самыми яркими в памяти остались рукопожатия. Желаем вам скорейшего продвижения по службе!
Потом возвращение на «Горгону», встреча со шлюпкой, полной пьяными – судя по доносившимся голосам – матросами с какого-то торгового судна. Они с Дансером не могли удержаться от смеха, слушая ругательства, которыми осыпал их рулевой.
Затем полная тишина «петушиной ямы» – кто-то склонялся над тетрадями, изучая (или делая вид, что изучает) записи, кто-то спал или делал вид, что спал – нарушилась, когда все они вскочили на ноги: традиционное мичманское приветствие любому успешному кандидату на продвижение по службе. Появились припасенные напитки, которые варьировались от дешевого портвейна до приличного коньяка, дополненные пивом из общего бочонка, а в завершение праздника был устроен шуточный бой под названием «На абордаж!». Пришлось прибегнуть к угрозам физической расправы со стороны констапельской, чтобы утихомирить празднование.
Болито откашлялся, или попытался это сделать. Ему передали распоряжение капитана явиться в капитанский салон.
Верлинг махнул боцману, когда катер аккуратно сел на кильблоки. На новой краске не было ни малейшего следа.
Он обратился к мичманам:
– Капитан скоро отправится на «Посейдон». Адмирал созвал всех старших капитанов на совещание. Что-то вот-вот произойдет. – Он критически оглядел мичманов. – В данных обстоятельствах, я полагаю... – Он не договорил.
Болито снова подумал об адмирале, о его руке на плече. У меня есть дела на берегу. Надвигаются некие события. Было ли это настоящей причиной, по которой он прервал экзамен?
Что могло произойти? Он вспомнил сарказм Гревилла, его отказ пожать ему руку.
Он упомянул об этом Дансеру, но тот отмахнулся, сказав: «Гревилл пожал мне руку, но я мог бы обойтись и без этого! Я до сих пор не помню и половины из того, что я им сказал. Я был как в тумане». В конце концов, у них это было действительно общее. Они обнялись, радуясь друг за друга.
И вот теперь им предстояло встретиться с капитаном. Прошло столько времени, а он оставался далеким, почти неизвестным. И все же без него, без его присутствия ничто не имело смысла. На любой церемонии или учениях с парусами и пушками он всегда находился на квартердеке, обычно рядом с Верлингом, который был как бы продолжением его самого. Он был там, чтобы объявить о любом достижении корабля или даже отдельного индивидуума, он зачитывал Военные Артикулы[10]10
Военные Артикулы – Дисциплинарный устав британского королевского флота.
[Закрыть] перед назначением наказания.
Болито однажды слышал, как друг его отца говорил, что, когда королевский корабль находится вдали от флота и адмиральских шеврон, все, что отделяет капитана от хаоса – это Артикулы и шеренга морских пехотинцев перед офицерскими помещениями. И еще он помнил быстрое возражение своего отца: «Все будет зависеть от личности капитана!»
Только вчера... и все же он почувствовал перемену в себе, почувствовал пристальное внимание младших мичманов. Как будто он олицетворял что-то, какую-то возможность, которая больше не казалась им недоступной. Каково это – быть одним из них? Он все еще боролся со своими эмоциями и стремился постигнуть перспективу нового будущего.
Верлинг вытащил часы.
– Я отведу вас в командирский салон. – Он снова осмотрел их. – Вчера кое-кто не смог удовлетворить Всевышнего. – Он был серьезен. – Не уверен, какое я принял бы решение!
Они последовали за ним, не совсем успокоенные.
Капитан Бивс Конвей стоял у небольшого письменного стола, застегивая манжеты рубашки. Его парадный мундир висел на спинке стула, шляпа лежала рядом. Он готовился к встрече с адмиралом.
На входе в приемную они миновали вышедшего от капитана хирурга «Горгоны» – сутулой фигуры неопределенного возраста с тонким, почти безгубым ртом. Болито слышал, как некоторые старые матросы говорили, что, если ты попадешь к нему в руки, он скорее похоронит тебя, чем вылечит, но так говорили о большинстве хирургов. Он задумался, что же тот делал у капитана. Было заметно, что Конвей иногда напрягал одно плечо, как сейчас, когда он натягивал пальто. Ричард слышал, что Конвей получил ранение во время карибской кампании против французов, хотя кое-кто намекал на дуэль, конечно же, из-за дамы.
Он заметил, что в салоне есть еще один человек, примостившийся на рундуке у двери – старшина капитанского катера. Крупный, властный мужчина, всегда подтянутый и сразу узнаваемый в своем сюртуке с золотыми пуговицами и нанковых бриджах, он, казалось, приходил и уходил, когда ему заблагорассудится. Скорее как надежный товарищ, чем как подчиненный.
Он держал в руках обнаженную абордажную саблю, медленно проводя тряпкой вверх и вниз по лезвию, и коротко взглянул на мичманов, но не более того. Он был своим. Они были просто посетителями.
Конвей улыбнулся:
– Вы хорошо справились, оба. Не уронили честь корабля.
– Я вернусь, как только понадоблюсь, сэр, – сказал Верлинг.
Дверь за ним закрылась. Болито заметил, что, когда они входили в приемную, он обратился к часовому-морпеху по имени. Хорошее расположение или продуманная тактика? Узнать наверняка было невозможно, но Болито предположил, что это достаточно редкое явление. Он знал нескольких офицеров, которые никогда даже не задумывались о том, чтобы запомнить имя и сопоставить его с лицом нижнего чина.
Он слышал, как Верлинг тихо упрекал одного из старших мичманов, который потом перешел на другой корабль: «Они люди из плоти и крови. Помните об этом, хорошо?»
Болито задавался вопросом, прошел ли он экзамен Верлинга или провалил его.
Внезапно капитан произнес:
– Минутку, – и поманил мичманов к себе. – Подойдите и посмотрите, как «Кондор» расправляет паруса – зрелище, которое никогда не оставит равнодушным ни одного настоящего моряка!
Они последовали за ним к кормовым окнам, которые простирались от борта до борта, и панорама кораблей на якорной стоянки виделась сквозь покрытые солью стёкла как незаконченная картина.
И на ней – фрегат «Кондор», марсели и стаксели уже поставлены и наполняются ветром, который разгоняет морской туман, его флаг и вымпел на флагштоке расправлены и блестят, как металл, на фоне облаков.
Вчера. Капитан флагманского корабля нетерпеливо крутился в кресле в своем салоне, оценивая море и погоду. Ему не терпелось выйти в море. И неудивительно.
Он вздрогнул, когда Конвей спросил:
– Вы представляете себя ставшим однажды командиром фрегата, Болито?
– Если мне представится шанс, сэр... – Он не договорил.
Конвей подошел ближе, наблюдая, как сокращаются очертания «Кондора», когда он меняет курс в сторону открытого моря, и проронил:
– Не ждите, пока вам представится шанс. Возьмите сами. Или это сделают другие.
Он резко повернулся и зашагал по каюте. Болито хотелось запомнить этот момент, дорожить им. Это был капитан, которого он, возможно, больше никогда не увидит. Возможно, он был старше, чем ему казалось, но мужественный и энергичный, чего не могли испортить ни седые пряди на висках, ни «гусиные лапки» вокруг глаз.
Конвей сказал:
– Слава Богу, этот чертов ремонт почти закончен. – Он оглядел каюту, возможно, не замечая ее, или видя так, как они еще не могли понять. – Наша леди снова будет в форме и готова к выходу в море, когда я и первый лейтенант выскажемся по этому поводу. После этого... – Он коснулся стула, засмотревшись на постоянно меняющуюся панораму. – Кто знает?
Выражение его лица изменилось, теперь оно казалось сердитым и смущенным. Он сказал почти резко:
– Я хочу попросить вас об одолжении. Я и так отнял достаточно как вашего времени, так и служебного.
Болито увидел, как Дансер вцепился в складки своего мундира – еще одна привычка, которую он уже знал, а иногда и понимал. Это случалось, когда тот был удивлен или тронут чем-то, чего не ожидал.
Капитан Бивс Конвей, опытный пост-кэптен, который участвовал в боевых действиях и служил во многих водах, где «Юнион Джек» вызывал уважение, хотел попросить мичманов об одолжении?
Внутри массивных шпангоутов остальной корабельный мир продолжал функционировать без изменений. Трели боцманской дудки и выкрикиваемые команды, слишком приглушенные, чтобы их можно было различить. Скрежет снастей, когда на борт поднимали очередную партию припасов или оборудования. Корабль готовился к выходу в море. Это было то, о чем Конвей заботился больше всего. Возможно, это было все, о чем он заботился.
Он сказал:
– Вскоре вы покинете «Горгону» для выполнения краткосрочного задания. – На его лице появилось подобие улыбки. – Это не будет похоже на ваше дерзкое приключение с таможенной службой, Болито. Полагаю, что в тот раз командовал ваш собственный брат. Казалось бы, семейное дело. – Улыбка исчезла с его лица. – Но это сослужит вам хорошую службу, когда вы, наконец, получите повышение. Мистер Верлинг ознакомит вас с деталями.
Неожиданная мысль пришла как внезапный удар, прилетевший непонятно откуда. Неужели Конвей покидает корабль, отказывается от командования? Ведь это было все, чем он жил.
– Завтра утром к нам присоединится новый мичман. Его зовут Эндрю Сьюэлл, ему пятнадцать лет. – Он перевел взгляд с одного на другого и внезапно расслабился, как будто с него свалился какой-то груз. – Просто мальчишка по сравнению с вами, бывалыми моряками. Ему есть чему поучиться, и самым заветным желанием его отца было, чтобы он последовал традициям своей семьи и стал морским офицером. Его отец был моим большим другом, возможно, лучшим из моих друзей, но, увы, теперь он мертв... Просто протяните ему руку помощи, когда это потребуется. Вы сделаете это? – Это прозвучало как вызов. – Ради меня?
Болито вздрогнул, когда Дансер спросил:
– Это его первый корабль, сэр?
– Нет, не первый. Он прослужил два месяца на «Одине», у капитана Гревилла, а до этого – на «Рамиллисе», в составе Дуврской эскадры.
Он переводил взгляд с одного на другого.
– Судя по рапортам о вашем поведении, а также по тому, что я видел лично, я знаю, что вы хорошо подходите для своей профессии. Возможно, потому, что вы из совершенно разных слоев общества, или вопреки этому. Можно сказать, что молодой Эндрю Сьюэлл совершенно неподходящий человек, жертва обстоятельств.
Он пожал плечами, и Болито заметил, как на его лице отразилась боль.
За дверью морпех топнул ногой. Должно быть, вернулся Верлинг.
Конвей сказал:
– Мой старый друг мертв. Это последнее, что я могу для него сделать, и, возможно, самое малое.
Появился старшина его шлюпки со шляпой под мышкой и саблей Конвея в руке. Без слов, словно между ними было взаимопонимание.
Дансер уточнил:
– Мой отец был категорически против моего поступления на морскую службу, сэр.
Болито добавил:
– А у меня не было выбора, сэр.
Конвей поднял руки, и старшина ловко закрепил саблю на поясе.
– Да будет так, и я благодарю вас. Юный Эндрю должен усвоить, что необязательно покидать свою среду, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. – Он серьезно пожал руки им обоим. – Да сопутствует вам удача.
Он полуобернулся, словно не желая уходить. Старшина уже ушел, и на полотняной двери застыла тень Верлинга.
– Когда вернетесь на корабль, вас, возможно, будут ждать новые приказы. Если нет, то наберитесь терпения.
Он приподнял шляпу и заметно расправил плечи. Он снова был командиром.
Двое мичманов молча ждали, прислушиваясь к выкрикиваемым командам и, наконец, послышался сигнал, который означал, что катер Конвея отвалил от борта. Затем Дансер пробормотал:
– Куда бы меня ни послали, я никогда его не забуду.
Они молча покинули капитанский салон, миновали того же часового-морпеха, забыв об усталости, головных болях и больного горла.
Болито подумал о том, что им предстоит сделать на переходе, о котором упоминал Конвей. Вероятно, помочь перевести какое-то судно на другую стоянку для переоборудования или капитального ремонта. И после этого... – он взглянул на Дансера – им предстояло расстаться. Такова была флотская судьба.
Как и Конвею. Прощаться – самая тяжелая обязанность из всех.
Глава 4. «Забияка»
МАРТИН ДАНСЕР УХВАТИЛСЯ за планширь катера и протянул руку, указывая в направлении слева по носу.
– Вот она, Дик! «Забияка»! Мне не захочется расставаться с этой красавицей, когда закончим перегон!
Возбуждение или просто удовольствие: Болито никогда раньше не видел его таким. Возможно, напряжение и неуверенность, которые Мартину всегда удавалось скрывать, наконец-то давали о себе знать.
Болито тоже это почувствовал. «Забияка», о которой до сегодняшнего дня даже не упоминали, словно это был строжайший секрет, была марсельной шхуной, маленькой по сравнению с любым фрегатом или бригом, но ее стиль и обводы сразу привлекли бы внимание любого настоящего моряка.
Она стояла на якоре и плавно покачивалась на волнах, демонстрируя медную обшивку, блестевшую на утреннем солнце, и грациозный наклон ее двух мачт. Безупречное судно, о котором говорили, что оно еще не испытано морем, прямиком с постройки.
Но флаг, развевающийся на гафеле, и несколько человек, расхаживающих по палубе в форме, идентичной той, что они оставили за кормой на «Горгоне» (и на всех других военных кораблях, стоявших в Плимуте), указывали, что это был королевский корабль.
Было трудно смириться с быстротой событий, которые привели их сюда. С того момента, как доложились первому лейтенанту, они до сих пор почти не останавливались.
Верлинг объяснил им задачу весьма кратко. Они должны были войти в состав перегонного экипажа, но не для того, чтобы перегонять какую-нибудь развалюху или судно, ожидающее ремонта, а для того, чтобы доставить «Забияку» властям Гернси в качестве замены более старого судна, используемого в водах вокруг Нормандских островов для патрулирования и лоцманской проводки. Для них это был другой мир.
И после всех ожиданий и сомнений – вчерашняя кульминация, а затем – нынешняя перемена... Он снова почувствовал, как его охватывает радостное возбуждение, как и его друга, стоявшего рядом с ним. Дансер снова указывал на шхуну, что-то крича старшине катера. И это были тот самый старшина и та команда, которые доставляла их на флагманский корабль. Он услышал смех Дансера и резко толкнул его локтем. Это чувство беззаботной свободы и возбуждения не могло пройти незамеченным Верлингом, который молча и с прямой спиной сидел на кормовой банке. Первый лейтенант всегда был очень строг, когда дело касалось поведения на шлюпках, и утверждал, что о судне будут судить соответственно, в чем вскоре убеждался каждый мичман, когда попадал под этот неодобрительный взгляд.
Но сейчас даже Верлинг казался другим. Это что-то витало в воздухе с самого начала рабочего дня, когда раздался сигнал к подъему и уборке подвесных коек.
Болито видел, как капитан разговаривал с ним как раз перед тем, как катер отчалил. Может быть, это было только в его воображении, но Конвей тоже казался изменившимся, отличным от той короткой аудиенции в капитанском салоне; настроение поражения, почти прощания, исчезло, и вернулся прежний Конвей. Болито видел, как он хлопал Верлинга по плечу этим утром, даже слышал, как тот смеялся.
Конечно, ходили самые разные слухи. На корабле, набитом примерно шестью сотнями моряков и морских пехотинцев, такие слухи неизбежны. Но на этот раз они имели под собой надежное основание, которое, как говорили, послужило поводом для совещания капитанов. В колониях, особенно в Бостоне, штат Массачусетс, снова начались беспорядки. Беспорядки, вызванные повышением налогов и репрессивным законодательством Лондона, приняли более агрессивную форму, слишком часто вступая в столкновения с местной администрацией и, в конечном счете, с военными. Хотя британцы были привычны к войнам и угрозам восстаний, печальная память о том, что впоследствии получило название Бостонской резни, оставила гораздо более глубокий след в общественном сознании, чем можно было ожидать. Радикальная пресса позаботилась об этом. Болито все еще служил на «Манксмене», когда это случилось, и помнил, как много внимания уделялось этому событию в газетах. Толпа молодых людей, нарушающих покой зимней ночью и сталкивающихся лицом к лицу с солдатами из местного гарнизона – довольно обычное дело здесь, в Англии, но более тревожное там, в колонии, недовольной несправедливым, по ее мнению, налогообложением и стремящейся громче заявить о себе и своих делах. Возможно, другой человек смог бы разрядить обстановку, но присутствовавший при этом офицер был убежден, что только демонстрацией силы можно разогнать толпу, и в результате последовавшего за этим залпа было убито с полдюжины нарушителей спокойствия. Вряд ли это можно было назвать резней, но все же это было кровопролитие, и с тех пор отголоски мушкетных выстрелов так и не затихли.
Но для тех, кто жил и слишком часто умирал в море, это означало нечто иное: необходимость быть наготове. Корабли нужно было выводить из доков и резерва, набирать людей в экипажи и, если потребуется, заставлять их силой. И, возможно, достойные офицеры и опытные капитаны, такие как Конвей, будут рассматривать любые беспорядки в Америке как новый шанс на личное благо. Болито слышал, как его собственный брат Хью говорил то же самое, когда они вместе служили на таможенном куттере «Мститель». Это было всего несколько недель назад, а казалось, что прошла целая вечность.
Его брат был замкнутым, почти неузнаваемым, и не только потому, что он был временным командиром. Ричард взглянул на Дансера. Странно: он слышал, как Хью несколько раз серьезно и сосредоточенно разговаривал с ним, когда они вместе несли вахту. Два человека, у которых вряд ли было много общего. И все же...
– Наконец-то они нас заметили! Я думаю, они так долго стояли на якоре, что забыли, ради чего они служат!
Это подал голос другой пассажир катера, «Тинкер» Торн, старший боцманмат «Горгоны». Не было таких россказней о нем, которые не могли бы оказаться правдой. Определить его возраст было невозможно, хотя Болито слышал, что Тинкер прослужил на том или ином корабле двадцать пять лет. Он был родом из Дублина, патландер, как прозывали всех ирландцев на нижних палубах; поговаривали, что он происходил из цыганского рода и начинал свою жизнь с починки горшков и продажи рыболовных снастей на дорогах. Он был невысок ростом, но коренаст и мускулист, с кожей, похожей на старую дубленку, и кулаками, которые могли справиться как с любым жестким перлинем[11]11
Перлинь – трос кабельной работы, окружностью от 4 до 6 дюймов (102 –152 мм).
[Закрыть], так и со склочным моряком прежде, чем тот успевал угадать следующее действие. Он осматривал «Забияку» с веселым и слегка критичным выражением лица, на котором выделялись ярко-голубые глаза, присущие обыкновенно гораздо более молодому человеку. Восхищаться им, уважать или ненавидеть – «это твое личное дело, парень». Так он, по слухам, говорил при случае.
Он поерзал на банке и сказал:
– Пусть кто-нибудь из Джеков[12]12
Джек (Jack, Jack Tar) – прозвище рядового британского моряка.
[Закрыть] позаботится о порядке на корабле, пока нас нет, а, сэр?
Никто другой на корабле не мог бы так бесцеремонно разговаривать с Верлингом.
Верлинг все еще смотрел за корму. Его лица не было видно, но мысли были достаточно ясны.
– Я надеюсь на это, Тинкер. Если мы что-то забыли...
– А-а, даже повар знает, что делать, сэр.
Болито с интересом наблюдал за ними. Необходимо, чтобы «Забияка» находилась в надежных руках до тех пор, пока ее не доставят по назначению; к тому же у Верлинга были с собой депеши от Конвея и, вероятно, от адмирала. Это представлялось важным и не повредило бы шансам Верлинга на продвижение по службе.
Но каждый взмах весел уводил Верлинга от корабля и той жизни, которая была ему дороже всего, и, как и брат Ричарда Хью, он становился чужим. Казалось, на его месте был незнакомец.
Он снова обратил внимание на шхуну, которая оказалась больше и тяжелее, чем ему показалось вначале, но с изяществом, которое понравилось бы любому настоящему моряку.
Тинкер Торн заметил его взгляд и ухмыльнулся:
– Старина Джон Барстоу – лучший судостроитель западных графств, это точно. Странный тип, он Богом клянется, что только однажды уплыл за пределы видимости берега. И это было, когда он попал в туман у Лизарда, если, конечно, ты поверишь в это!
Старшина, отдав команду «Весла по борту!», плавно подвел катер к шхуне, и баковый зацепился отпорником за руслень.
Верлинг ухватился за трап и сказал:
– Можете возвращаться, старшина. Внимательно следите за талями, когда будете поднимать шлюпку на ростры. Тали новые, еще не испытанные.
– Есть, сэр. Буду смотреть в оба.
Возможно, Ричард ошибся, но ему показалось, что старшина с Тинкером подмигнули друг другу. Но тут Верлинг уже обернулся, чтобы еще раз взглянуть на «Горгону».
На палубе шхуны собралась небольшая группа встречающих, вывалена за борт грузовая сетка, чтобы поднять личные вещи прибывших.
Они подождали, пока Верлинг, как старший на шлюпке, поднимется по трапу первым, и Дансер пробормотал:
– Посмотри, кто здесь, Дик. Он ведь не пойдет с нами?
Это был Эгмонт, самый младший из офицеров кают-компании «Горгоны». Он приподнял шляпу в знак приветствия, когда Верлинг перелез через планшир, в то время как остальные вытянулись по стойке смирно или попытались это сделать. Шхуна не была крупным судном, а моряки привыкли к массивному корпусу «Горгоны», а не к корпусу, который казался живым на взволнованной воде. Эгмонт чуть не потерял равновесие, но сумел выпалить:
– Добро пожаловать на борт, сэр!
Верлинг холодно ответил на приветствие и остановился, оглядывая палубу. Болито не мог видеть его лица, но догадался, что тот ничего не упустил, даже смущения и гнева молодого лейтенанта. И, как он заметил, Верлингу было нетрудно сохранять равновесие.
– Надеюсь, все под контролем, мистер Эгмонт, – сказал Верлинг. – Я вижу, шлюпки закреплены по-походному, значит, на берегу никого нет?
Эгмонт выпрямился:
– Согласно полученным распоряжениям, сэр. Готовы к выходу в море.
Болито понимал, что несправедлив к Эгмонту, но ему это показалось хвастовством, как будто тот в одиночку управлял «Забиякой» и готовил ее к походу.
Верлинг резко спросил:
– Где мистер Сьюэлл, наш новый мичман? Он должен быть здесь.
Болито взглянул на Дансера. Верлинг вернулся к своей обычной роли. Он даже вспомнил имя мичмана, хотя едва ли имел время встретиться с ним.
Эгмонт облизал губы:
– Внизу, сэр. Его тошнило.
Он снова облизал губы. Одно упоминание об этом на качающейся палубе возымело свое действие.
Верлинг тоже заметил это.
– Распустите людей. Мы пройдем на корму. Надеюсь, карты и лоции тоже готовы? – Не дожидаясь ответа, он достал часы и ногтем большого пальца открыл крышку. – Итак. Сейчас идет прилив, мы снимемся с якоря в полдень. – И, обращаясь к коренастому боцманмату, добавил: – Продолжайте, Тинкер. Вам знакомы эти люди.
– Я сам их отбирал, сэр.
Даже обращение к нему по прозвищу казалось корректным и официальным. Только Верлинг мог так выражаться.
Он задержался перед мичманами:
– Как сложите свои вещи, доложите мне. – Заметив, что Дансер оглядывается по сторонам, спокойно добавил: – Это не линейный корабль, мистер Дансер. Я надеюсь, что к тому времени, как мы снова отдадим якорь, вы будете знать каждый штаг, каждый блок и каждое рангоутное дерево!
Палуба накренилась, когда якорный канат дернул шхуну, и Дансер тихо сказал:
– Ветер усиливается. Не будем сожалеть, когда мы снимемся с якоря.
– Минутку, вы, двое! – Это был Эгмонт, который, казалось, пришел в себя после своего предыдущего выступления. – Я знаю, что вы оба только что удовлетворили Комиссию – вчера, не так ли? И вы слышали, что сказал мистер Верлинг. Запомните это хорошенько. Сдали вы экзамен или нет – неважно. Пассажиров на этой палубе не будет, уж я позабочусь об этом. А теперь разберите свои вещи и будьте наготове!
Они смотрели, как он отвернулся и стал жестикулировать каким-то морякам, но его слова унес ветер. Дансер пожал плечами:
– Ему нужен корабль побольше, хотя бы из-за его головы.
Болито рассмеялся:
– Пойдем поищем нашего подопечного мичмана. Подозреваю, что его мутит не только из-за качки!
Верлинг остановился перед кормовым трапом, его глаза оказались на уровне палубы крохотного квартердека.
Было неплохо отвлечься от бесконечного ремонта, наведения порядка и приведения корабля, его корабля, в готовность снова занять свое место в ответ на любое требование.
На «Горгоне» он все еще был первым лейтенантом. Переведенный на любой другой корабль, он был бы просто еще одним членом кают-компании, со стажем, но без будущего.
Он снова почувствовал, как содрогнулся корпус, услышал погромыхивание блоков, где снасти были чуть ослаблены. Шхуна была жива. Ей не терпелось выйти в море.
Он прикоснулся к свежевыкрашенной поверхности. Что ж, да будет так.
Как твердо заявил Тинкер Торн, все люди, отобранные в экипаж «Забияки», были умелыми и испытанными, которых будет очень не хватать на их старом двухдечнике, если ему прикажут срочно выйти в море.
Болито узнавал большинство из них и испытывал чувство сопричастности, которое было трудно понять, хотя он часто слышал, как пожилые моряки описывали его.
Первоначальная неловкость исчезла в момент подъема якоря, когда люди навалились на вымбовки, и послышалось мерное «лязг, лязг, лязг» палов кабестана. Все свободные от других обязанностей руки напрягались в такт хриплым командам Тинкера. И мичманы, и даже кок в белой куртке.
Двое матросов на штурвале, остальные ждут, когда якорь оторвется от грунта, чтобы ставить паруса. Каждый элемент такелажа присоединяется к грохоту, блоки принимают на себя нагрузку, готовые к тому, что полотнища парусов наполнятся ветром.
Верлинг стоял у нактоуза магнитного компаса, готовый к решающему моменту.
«Лязг, лязг, лязг» – теперь медленнее.
Матрос, стоявший на носу прямо над бушпритом, повернулся в сторону кормы и сложил ладони рупором. Несмотря на это, его голос был почти заглушен шумом ветра в такелаже. Он увидел толстый канат, натянутый, как струна, и направленный вертикально вниз.
– Якорь встал!
Это было то, чего Болито никогда не забудет. Да и не хотел бы забывать.
Когда канат был выбран полностью, нагрузка на кабестан ослабла, палуба накренилась так круто, что подветренные шпигаты были затоплены, а корпус продолжал крениться.
Это было захватывающе, потрясающе; даже на подверженном стремительной качке куттере «Мститель» он не видел ничего подобного. Огромные паруса трещали и наполнялись ветром, брызги стекали по ним ледяным дождем. Ноги скользили по мокрым доскам палубы, слышались вздохи и проклятия людей, согнувшихся почти вдвое в борьбе с ветром и рулем.
Болито видал множество небольших судов, которые двигались при сильном ветре. Это всегда завораживало и трогало его, как будто перед ним какая-то огромная морская птица расправляет крылья и поднимается над водой.
Даже сквозь шум он слышал отдельные команды Верлинга, мог представить его на корме у штурвала, стоящим под углом к накрененной палубе и наблюдающим одновременно и за каждым парусом, и за проплывающей мимо панорамой суши, которая из-за дождя виделась словно сквозь мокрое стекло.
И над всем этим шумом господствовал голос Тинкера Торна, убеждающий, угрожающий.
– Наложи еще один шлаг, Морган! Пошевеливайся, черт возьми!
Или:
– Что ты имеешь в виду, Аткинс: я думаю? Оставь это для моряков с мозгами!
Болито видел берег: белую башню маяка, разлетающиеся брызги прибоя, камни вдоль крутого мыса. И какое-то судно. Двигалось ли судно, стояло ли на якоре или сидело на мели – определить было невозможно. Он знал, что Верлинг выставил на носу по лотовому с каждого борта – необходимая мера предосторожности при выходе из гавани в первый раз, но потребуется нечто большее, чем просто лотовый и лотлинь, чтобы спасти их, если командир ошибется в определении расстояния на кабельтов или около того.
– Эй, там! – Снова Тинкер. – И вас это тоже касается, мистер Болито! – Он даже умудрился усмехнуться, несмотря на брызги, стекавшие по его морщинистому лицу. – Помните, что вам было сказано: никаких пассажиров!
Несмотря на крен и качку, Болито обнаружил, что может улыбаться и даже смеяться, несмотря на брызги. Палуба стала устойчивее, фалы и брасы были обтянуты втугую, и каждый большой парус бледно отражался в бурлящей вдоль борта воде.
