Текст книги "Мичман Болито (ЛП)"
Автор книги: Александер Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
– Затяните ее получше. – Он критически посмотрел, как Дансер пристегивает кортик, и добавил: – Это флагманский корабль, так что не забывайте об этом. – Офицер подал знак молодому рассыльному. – Он отведет вас к капитанскому клерку и покажет, где вам следует подождать.
Болито спросил:
– Много ли сегодня желающих поучаствовать в экзаменах, сэр?
Лейтенант задумался:
– Они не теряют время, могу сказать это за них наверняка. – Он немного смягчился. – Сегодня вы будете последними.
Он повернулся, подзывая другого моряка, и Дансер тихо сказал:
– Надеюсь, мы сможем что-нибудь перекусить, пока ждем!
Болито улыбнулся и почувствовал, как его охватывает неподдельное веселье. Как будто прорвало плотину. Дансер всегда мог такое сделать, какой бы напряженной ни была ситуация.
Они последовали за рассыльным, погрузившись в мир, населенный множеством людей, разделенных только невидимыми границами статуса или звания. Когда он был всего лишь мальчишкой, его как бы несло волной, со всеми ушибами и царапинами, как духовными, так и физическими, которые можно было ожидать на этом пути. И на нем встречались персонажи, хорошие и плохие, те, кому ты доверяешь с первого взгляда, и те, к кому ты никогда не повернешься спиной, не подвергаясь риску.
И мир всегда занятый, в один момент – торжественный, а в следующий – пронизанный атмосферой военного трибунала. Он снова почувствовал улыбку на губах – и всегда голодный.
Капитанский клерк Колчестер был бледным, серьезным человеком, который в более подходящей обстановке на берегу сошел бы за священника. Его каюта находилась рядом с помещениями морских пехотинцев, «казармами», как они их называли, и громче других корабельных звуков слышался лязг оружия и топот тяжелых ботинок.
Клерк, казалось, не замечал ничего, кроме своей работы и положения, которое отделяло его от окружающего многолюдного мира.
Он подождал, пока мичманы усядутся на скамью, наполовину заваленную документами, аккуратно перевязанными голубой лентой. Все выглядело хаотично, но у Болито возникло ощущение, что Колчестер сразу поймет, если хоть один предмет окажется не на своем месте.
Он посмотрел на них с выражением, которое могло означать терпение или скуку.
– Сегодня комиссия состоит из трех капитанов, в отличие от более обычной практики, когда в нее входит один капитан и два младших офицера. – Он прочистил горло, и в заполненной бумагами каюте этот звук прозвучал как выстрел.
Три капитана. Дансер рассказал ему, чего ожидать, этим самым утром, когда они одевались и пытались морально подготовиться среди шума и суматохи кокпита. Обстановка казалась хуже, чем обычно, и места для мичманов стало еще меньше за счет припасов и госпитальных принадлежностей.
Как Дансер узнал о членах Комиссии?
Казалось, его это не беспокоило, но таков был Дансер. Его путь, его щит. Неудивительно, что он завоевал некоторое уважение даже у кое-кого из крутых парней экипажа «Горгоны».
И у сестры Болито, Нэнси, за то короткое время, что Дансер прожил в их доме в Фалмуте. Ей было всего шестнадцать, и Болито было трудно воспринимать ее как женщину. Она больше привыкла к молодежи из Фалмута, сыновьям фермеров и неопытным юнцам, которые составляли большинство офицеров в гарнизонах в Пенденнисе и Труро. Но ему казалось, что она и Дансер были созданы друг для друга. И это не было простой игрой его воображения.
Три капитана. Не было смысла гадать, почему. Внезапное ощущение срочности? Вряд ли. Слишком много офицеров оказались без перспектив на продвижение по службе. Только война увеличивала спрос и расчищала им дорогу в Списке флотских офицеров.
Или, возможно, это была идея адмирала...
Он посмотрел на Дансера, который, казалось, ничего не замечал.
Колчестер сказал:
– Вам надлежит ждать здесь, пока вас не позовут. – Он медленно поднялся на ноги, его гладкие волосы коснулись подволочных бимс. – Наберитесь терпения, джентльмены. Всегда стреляйте на гребне волны...
Дансер посмотрел ему вслед и произнес:
– Если я сегодня справлюсь, Дик, то всегда буду в долгу перед тобой!
Значит, он был не таким уж уверенным. Болито отвернулся, мысли застряли у него в голове, не превратившись в слова. Он думал, что все было как раз наоборот.
Глава 2. Экзамен
ОЖИДАНИЕ БЫЛО невыносимым, хотя никто из них не признался бы в этом. Казалось, здесь они были отрезаны от судовой жизни, которая гудела и пульсировала вокруг них, над ними и под ними. Каюта клерка была отгорожена всего лишь занавесями, отделявшими ее от помещений и кладовок морских пехотинцев, и была лишена иллюминаторов; она освещалась только светом, проникавшим через вентиляционные отверстия над дверью, и двумя небольшими фонарями. Как Колчестеру удавалось здесь справляться со своими бумагами, оставалось загадкой.
Был уже полдень, и, если не считать краткого визита совсем юного мичмана – который сопровождал матроса, принесшего тарелку с печеньем и кувшин вина, – они никого не видели. Мичман, которому, по мнению Болито, было около двенадцати лет, казался слишком напуганным, чтобы разговаривать, как будто ему было приказано не общаться ни с кем, ожидающим вызова на экзамен.
Такой молодой. Должно быть, я был таким же на «Менксмене». Это был его первый корабль.
И сейчас «Посейдон» вызвал те воспоминания. Постоянная активность, как в маленьком городке. Стук каблуков, шлепанье босых ног и тяжелый топот сапог. Он склонил голову набок. Морпехи, должно быть, покинули свои «казармы», чтобы провести учения на верхней палубе. А может, какую-то особую церемонию. В конце концов, это был флагманский корабль.
Дансер вскочил, почти прижался лицом к двери.
– Я начинаю думать, что мой отец был прав, Дик. Мне следовало последовать его совету и остаться на берегу!
Они прислушались к грохоту орудийного лафета – одно из двенадцатифунтовых орудий передвигали на верхней палубе. Чтобы обучить новую орудийную обслугу, а может, для ухода за ним. В общем, что-то делали.
Дансер вздохнул и снова сел.
– Я думал сейчас о твоей сестре. – Он провел пальцами по светлым волосам – привычка, с которой Болито был уже знаком. Так он принимал решение. – Было так приятно познакомиться с ней. Нэнси... Я мог бы говорить с ней целую вечность. Мне было интересно...
Они оба обернулись, заслышав звук открываемой двери. На этот раз другой матрос в сопровождении того же мичмана. Тот стоял поодаль, белые петлицы на его воротнике ярко выделялись в солнечном свете, падавшем сквозь решетку над его головой.
– Простите, надо забрать посуду, сэр.
Матрос собрал тарелки и кувшин с вином, который оказался пуст, хотя ни один из них не помнил, как пил его содержимое.
Он полуобернулся, когда мичман за дверью заговорил с кем-то, кто проходил мимо. Был это разговор приятелей или служебный – было неясно. Но это послужило чем-то вроде отмашки.
Он быстро взглянул на Дансера, затем наклонился к Болито.
– Я служил с капитаном Джеймсом Болито, сэр. На старине «Данбаре». – Он бросил еще один взгляд на дверь – голоса там звучали по-прежнему – и тихо добавил: – Он был добр ко мне. Я сказал, что никогда этого не забуду...
Болито ждал, боясь перебить. Этот человек служил под началом его отца. «Данбар» был первым командованием Джеймса Болито. Это было до его рождения, но он был так же хорошо знаком ему, как и семейные портреты. Этот моряк не собирался просить ни о каких одолжениях. Наоборот, он хотел отплатить за проявленную доброту. А еще он был испуган, даже сейчас.
– Мой отец, да. – Он знал, что Дансер слушает, но держится на расстоянии и, возможно, с неодобрением.
– Капитан Гревилл. – Моряк наклонился ближе, и Болито почувствовал сильный запах рома. – Он командует «Одином». – Он протянул руку, как будто хотел коснуться Ричарда, но так же быстро отдернул, возможно, сожалея о том, что он начал.
Юный мичман повысил голос:
– Завтра в полдень, Джон. Я не забуду!
Болито тихо произнес:
– Скажи мне. Можешь не волноваться.
Корабль под названием «Один» был семидесятичетырехпушечным, как и «Горгона», и входил в состав той же эскадры – и это было все, что он знал, за исключением того, что это было важно для этого моряка, который когда-то служил его отцу.
Тарелки и кувшин со стуком ударились друг о друга, и тот выпалил:
– Гревилл – плохой парень, до самого нутра. – Он кивнул, подчеркивая свои слова: – До самого нутра!
Дверь приоткрылась, и молодой голос произнес:
– Давай же, Уэббер, не задерживай меня на весь день!
Дверь за моряком закрылась, и они снова остались одни. Тот вполне мог быть призраком.
Болито развел руками:
– Может, я был неправ, позволив ему так говорить. Наверное, потому, что он знал моего отца. Но все остальное...
Дансер сделал предостерегающий жест.
– Ему чего-то стоило прийти сюда. Он был напуган. Более чем напуган. – Казалось, он к чему-то прислушивался. – Одно я знаю точно. Капитан Гревилл находится в экзаменационной комиссии, здесь и сейчас. – Он пристально посмотрел на Болито, его глаза были такими же голубыми, как небо в начале дня. – Так что будь осторожен, мой друг.
Дверь распахнулась.
– Следуйте за мной, пожалуйста.
Болито вышел из каюты, пытаясь вспомнить точные слова неизвестного моряка. Но вместо этого он продолжал слышать голос отца, видеть его. За долгое-долгое время они не были так близки друг к другу.
Малолетний мичман бодро бежал впереди них, словно боясь нарушить молчание, которое он хранил.
Возможно, политика флагмана заключалась в том, чтобы удерживать кандидатов от любых контактов, которые могли бы подготовить их или предостеречь от того, что их ожидало. Безусловно, они не видели здесь других «юных джентльменов», пришедших на то же испытание.
Вверх по еще одному трапу, мимо одной из орудийных палуб. Вычищенные столы и скамейки между каждой парой пушек: дом для людей, которые работали и сражались на корабле, и пушки всегда были здесь, с того момента, как боцманские дудки объявляли подъем, до захода солнца и объявления отбоя. Это было постоянным напоминанием того, что это не безопасное жилище, а военный корабль.
Дансер следовал за ним по пятам, и Болито задумался, помнит ли он эту обстановку так же хорошо после стольких месяцев отсутствия. Как и на его первом корабле: шум и запахи, люди, постоянно находящиеся в тесном контакте, готовящаяся или несвежая пища, влажная одежда, все сырое. Большинство моряков были заняты работой, но между палубами все еще было много людей, и он то тут, то там замечал взгляды, случайные или незаинтересованные – в полумраке было трудно различить. Орудийные порты, расположенные по обоим бортам, были закрыты – разумная мера предосторожности против январского холода и пронизывающего ветра, доносившегося из пролива; как и на «Горгоне», тепло давали только камбузные печи, и их топили как можно слабее, чтобы не тратить топливо впустую. Казначей уж позаботится об этом.
Теперь еще один подъем на впечатляющее пространство квартердека, где день казался поразительно ясным и светлым. Болито уставился на возвышающуюся над ним бизань-мачту со свернутыми парусами на реях и флаг, развевающийся за кормой, который он видел с катера. Прошло около семи часов, а экзаменационное испытание еще даже не началось. Они достаточно часто говорили об этом, и их предупреждали, чего ожидать даже в случае успешного прохождения сегодняшнего отборочного процесса. Успешно пройти испытание и действительно получить желанный патент на лейтенантский чин – это, как правило, две совершенно разные вещи. Знак мирного времени, когда продвижение по службе дается только счастливчикам, а грозные тучи войны еще не появились на горизонте.
У коечных сеток стоял высокий лейтенант с подзорной трубой, направленной на берег. Рядом с ним стоял боцманмат[9]9
Боцманмат – помощник боцмана.
[Закрыть]. Если не считать двух матросов, полировавших медные части нактоуза магнитного компаса и большого двойного штурвала, на палубе никого не было. После тесного мира нижних палуб квартердек казался почти священным местом.
Болито посмотрел на окружающую местность. Создавалось впечатление, что холмы были окаймлены сверкающей медью. Даже и не верится, что скоро стемнеет. Возможно, экзамен отложили. Или отменили.
– Итак. Последние два. – Лейтенант пошевелился, и в его голосе звучало нетерпение. – Вы знаете, что делать. – Он едва удостоил их взглядом. – Следуйте за ним. – Он направился к срезу квартердека, на ходу поправляя мундир.
Болито засмотрелся на свежеокрашенные позолоченные поверхности, вычищенные решетки и идеально выровненные леера и фалы. Пустое помещение морских пехотинцев, плеск весел у борта – без сомнения, у парадного забортного трапа. Адмирал собирался сойти на берег или посетить другой линейный корабль, находившийся под его командованием.
Их молодой сопровождающий ускорил шаг, проходя мимо штурвала, и Болито увидел, что матросы собирают свои принадлежности для чистки. Через сходной люк было видно, что внизу палубные доски были покрыты брезентом в черно-белую клетку, поручни аккуратно выбелены трубочной глиной, а у двери большой каюты неподвижно стоит часовой-морпех. Адмиральский салон.
– Стойте!
Перед ними возникла еще одна дверь-ширма, свежевыкрашенная, похожая на белое стекло, такая же, как и та, что была прямо под ними.
Дансер толкнул его локтем, улыбаясь:
– Адмирал вышел на охоту. А я-то думал, что все это великолепие для нас!
Вестовой провел их в приемную, отделенную от капитанского салона большим количеством ширм, которые можно было поднять и прикрепить к подволоку, когда корабль готовился к бою. Здесь стояла пара удобных кресел, которые делили пространство с одним из двенадцатифунтовых орудий кормовой батареи.
Капитанский вестовой внимательно осмотрел их и указал на скамью у закрытого орудийного порта.
– Ждите, когда вас позовут.
У него было напряженное, усталое лицо человека, который повторял эту процедуру несколько раз. Их проводник-мичман исчез.
Они сидели бок о бок. Здесь, в самой высокой части корабля, было почти беззвучно. Почти прямо над ними был световой люк, и Болито мог видеть ванты бизани и часть рея, а за ними – светлое небо. Прошло столько времени, почти шесть лет его жизни на флоте, а он все еще не привык к высоте. Даже и ныне, когда паруса трещали и мачты тряслись, а боцманская дудка пронзительно свистела: «Все наверх!», ему приходилось через силу заставлять себя следовать команде.
– Когда мы вернемся на «Горгону», Дик... – Дансер пристально смотрел на дверь-ширму, – …у меня кое-что припасено по такому случаю.
Нервничаешь, не уверен? Все зашло гораздо дальше. Ричард беспечно сказал:
– У тебя все будет хорошо, Мартин. Под всеми парусами, помнишь?
Дансер странным голосом произнес:
– Никогда не знаешь, что будет, – но улыбка вернулась на его лицо: – Благослови тебя Бог!
– Мистер мичман Дансер?
Они оба, сами того не сознавая, вскочили на ноги, и вестовой придержал дверь приоткрытой, словно охраняя ее.
Времени на слова не было; возможно, и говорить-то было нечего. Они пожали руки, как два друга, расстающиеся на улице, и Болито остался один.
Ему захотелось присесть, собраться с мыслями, возможно, из духа противоречия, в одном из этих удобных кресел. Вместо этого он остановился прямо под световым люком и уставился на бизань-мачту и пустое небо, и очень медленно, дюйм за дюймом, заставил свой разум и тело расслабиться, смириться с этим моментом. Они даже шутили по этому поводу. Иногда он смотрел на лейтенантов и задавался вопросом, испытывали ли они когда-нибудь угрызения совести, и, в некоторых случаях, как они проходили экзамены. И снова перед глазами возникало лицо и слова моряка. Ему следовало тогда остановить его немедленно. Всем им достаточно часто говорили никогда не прислушиваться к сплетням и не потворствовать им. В перенаселенном мире военного корабля это могло закончиться прямым столкновением, неподчинением или еще чем похуже.
Он сосредоточился на двери-ширме. Капитанский салон был частью этого огромного трехпалубного судна, но в то же время совершенно отделен от него. Здесь капитан мог принимать своих близких друзей и избранных подчиненных, даже самых младших, если это его устраивало. Самого Болито дважды приглашали в капитанский салон на борту «Горгоны»: один раз на день рождения короля, когда от него, как от самого юного из присутствующих, требовалось произнести Тост Верности, а другой раз – прислуживать некоторым гостям женского пола и следить за тем, чтобы они не споткнулись на трапах между палубами или не путались в платьях, когда они поднимались и спускались по трапу в шлюпку.
Он снова подумал о Дансере. Он всегда был таким непринужденным с женщинами, во всяком случае, внешне. В этом не было ничего фальшивого или деланного для пущего эффекта; Болито знал немало таких людей. Мартин Дансер был другой породы, это он заметил еще при их первой встрече. Его отец был богатым, искушенным в жизни человеком, обладавшим влиянием и авторитетом, который с самого начала дал понять, что он против сыновнего выбора профессии. Выбрасывать свой ум на ветер, как он не раз выражался.
И он видел это в глазах своей сестры, когда они с Мартином разговаривали и смеялись вместе, и в настороженных взглядах своей матери.
Он прошел в противоположный конец приемной и взглянул сквозь иллюминатор на большой двойной штурвал, на вычищенные решетки, на которых обычно стояли два или более рулевых, когда судно находилось на ходу. Еще одна решетка была прислонена к бизани, вероятно, для просушки, но внезапно напомнила о тех далеких днях на «Менксмене» и о первой порке, свидетелем которой он стал. С этим приходилось смириться, это было необходимо для поддержания дисциплины. Что еще могло обуздать злостного нарушителя?
Возможно, надо было смириться, но Болито так и не привык к этому. И тем не менее он видел, как некоторые из старых матросов обнажали спины и хвастались своей кошачьей выносливостью, как будто ужасные шрамы были чем-то таким, что можно было носить с гордостью.
Он все еще помнил, как стоял вместе с другими мичманами, когда в первый раз услышал звук боцманской дудки, означавший: всей команде собраться на кормовой части шкафута, чтобы стать свидетелями наказания!
Он обнаружил, что сжимает руку другого мичманка, и все его тело сотрясалось от каждого удара плети по разорванной коже.
И еще одно яркое и жестокое воспоминание, которое никогда полностью не покидало его, спустя месяцы или даже год после этого, когда он оказался лицом к лицу с врагом, неумелым и отчаявшимся. Его буквально вынесло на палубу другого судна потоком абордажников, рвущихся вперед с топотом и проклятиями. Пираты, контрабандисты, мятежники... Они были врагами. Сабли, пики и абордажные топоры, на лицах – маски ненависти и гнева. Моряки, которых он знал, или думал, что знает, кололи и рубили, не обращая внимания на крики, на падающих людей, на голоса, подгоняющие их вперед.
А потом появилось чье-то лицо, так близко, что он чувствовал запах пота и смрад дыхания, и глаза, которые, казалось, заполнили лицо целиком. Он помнил лезвие, похожее на абордажную саблю, и рукоять, которую он сжимал так, словно держался за саму жизнь. От отдачи плечо онемело еще до того, как у того началась агония. Но глаза все еще смотрели на него, застывшие в шоке или неверии. А затем тот упал, и тяжесть его тела почти вырвала клинок из руки Болито.
И резкий голос почти у самого его уха; он так и не узнал, чей именно.
– Оставь его! С ним покончено!
Покончено. Он кого-то убил. Целую жизнь назад.
Он все еще чувствовал, как лезвие дернулось в его руке, словно его только что призвали к действию, и увидел, как человек падает от его удара.
Он обернулся и увидел, что вестовой наблюдает за ним. Ни звука, ни единого слова; он потерял счет времени.
– Пойдемте, сэр.
Но ведь было еще слишком рано. Где же Мартин? Но дверь в салон была открыта. И ждала его.
Внезапно он вспомнил слова лейтенанта Верлинга, сказанные им сегодня утром.
Это не соревнование.
Он прошел мимо вестового и услышал, как за ним закрылась дверь.
В просторном салоне стояли поставленные вплотную друг к другу два стола, за которыми сидели три капитана, члены комиссии. Это было похоже на выход на сцену, где не было зрителей, только три неподвижные фигуры на фоне двери капитанского приватного кабинета. Сквозь кормовые окна и бортовые иллюминаторы проникал свет, отражавшийся от воды за бортом и пронизывавший сгущавшуюся фиолетовую дымку на главной якорной стоянке. В салоне уже горели свечи, так что три фигуры по другую сторону стола были почти в тени.
Напротив них стоял один высокий стул. Если у новоприбывшего и оставались какие-то сомнения, они быстро развеялись: поперек него лежала абордажная сабля вместе с ремнем.
Болито встал рядом с креслом и доложил:
– Мичман Ричард Болито, сэр!
Даже свой голос прозвучал незнакомо.
Он мимолетно подумал о Дансере. Как он себя показал перед этим столом? Не хватало только, чтобы на нем лежала сабля острием к нему, и это было бы больше похоже на военный трибунал, чем на собеседование, которое могло бы привести к карьерному росту.
– Расслабьтесь, мистер Болито. Сегодня вы здесь, потому что другие готовы порекомендовать вас. Будьте правдивы и откровенны с нами, и я и мои товарищи-офицеры будем такими же.
Капитан флагманского корабля сэр Уильям Проби не потрудился представиться – в этом не было необходимости. Неортодоксальный, по мнению некоторых, даже эксцентричный офицер, отличившийся в Семилетней войне и в двух кампаниях на Карибах, он до недавнего времени исполнял обязанности коммодора флота Ла-Манша. Ходили слухи, что он был следующим в очереди на звание флагмана.
Болито несколько раз видел его, доставляя донесения со своего прежнего корабля «Сцилла», тоже семидесятичетырехпушечника, как и «Горгона», но вдвое моложе ее.
Офицера, сидевшего справа, он тоже знал. Капитан Роберт Мод был сравнительно молод, с живым, интеллигентным лицом, он командовал «Кондором», изящным тридцатидвухпушечным фрегатом, и, несомненно, многие ему завидовали. «Кондор» редко подолгу стоял на якоре; даже сейчас Мод поглядывал через иллюминаторы на тени на воде или на маленькую лодку, проходящую мимо флагманского корабля и освещенную одиноким фонарем.
Третий член комиссии сидел, облокотившись одной рукой на стол, а его другая рука покоилась на каких-то сертификатах. И мичманском журнале.
Моем журнале.
Хотя он никогда не встречался с неизвестным моряком и не разговаривал с ним, ему показалось, что он узнал капитана Джона Гревилла с «Одина». Он все еще слышал голос: Гревилл плохой. До самого нутра.
Узкое, заостренное лицо, похожее на лицо Верлинга, но с плотно сжатыми губами, очень сдержанное. Глаза были в тени.
Проби сказал:
– По вопросам морской практики ваши рекомендации благоприятны. Похоже, вы страдаете острой неприязнью к высоте, но вы преодолели это. – Намек на улыбку. – Внешне, по крайней мере. Взяв на себя командование десантной партией на корабельных шлюпках, какое прикрытие вы бы подготовили, ожидая сопротивление?
– Стрельба ядрами, если имеется орудийная поддержка, сэр. Чтобы дать моим людям время занять позиции.
Проби открыл рот, собираясь ответить, и нахмурился, когда капитан Гревилл резко сказал:
– Я бы подумал, что картечь была бы гораздо эффективнее.
– Возможно, позже, сэр. Но ее использование сопряжено со слишком большим риском задеть моих людей.
Гревилл взъерошил уголки бумаг.
– Приходится разбивать яйца, чтобы приготовить яичницу, Болито!
Проби постучал по столу.
– Это люди, Джон, а не яйца.
Но повернувшись в другую сторону, он улыбнулся.
– У вас есть вопросы по артиллерии, Мод? Раз уж мы затронули эту тему.
Вежливо, но отчужденно.
Мод наклонился вперед, и Болито подумал, что он очень высок. На фрегате под палубой это большое неудобство.
– На большом линейном корабле, на трехпалубном, – он повел рукой, – например, на этом. Только что была объявлена боевая тревога, и команда готовит корабль к бою. Вы находитесь на нижней орудийной палубе и командуете батареей. Какие меры предосторожности вы собираетесь предпринять? – Рука снова пошевелилась. – Подумайте над этим.
Он откинулся на спинку стула, слегка склонив голову набок, как будто полностью расслабился, и Болито почувствовал, как его собственное напряжение также спадает. Голос Мода или, возможно, его манеры, казалось, исключали вмешательство других. Это было почти как разговор со старым другом.
Ричард приступил к ответу:
– Нижняя орудийная палуба, тридцатидвухфунтовые орудия – «Длинные девятки». – Рука чуть заметно дернулась, и он продолжил: – Девять футов в длину, сэр. – Он увидел, как тот кивнул, словно подбадривая его. – В каждом орудийном расчете по семь человек, канонир распределяет обязанности обслуги орудия и присваивает каждому номер. Чем меньше номер, тем выше мастерство.
Проби громко прочистил горло:
– Предположим, что корабль собирается вступить в бой с противником, находящимся с наветренной стороны. Так как борт возвышен, как семь человек смогут выкатить орудие к порту? Я бы сказал, что «Длинная девятка» весит немало.
Болито захотелось облизать пересохшие губы. Сказать хоть что-нибудь. Он ответил:
– Три тонны, сэр. – Он помедлил, но никто ничего не сказал. – Я бы взял людей от орудия на противоположном борту. С теми же предосторожностями, чтобы не повредить руки и ноги при отдаче после выстрела. Но бинты всегда должны быть под рукой.
– Похоже, вы очень заботитесь об их благополучии, Болито. Но выполнение обязанностей всегда должно быть на первом месте.
Болито почувствовал, как его пальцы расслабились. Он и не подозревал, что его руки были так крепко сжаты. Это был Гревилл. Каким-то странным образом вызов стал для него почти облегчением.
Он ответил:
– Покалеченные люди не смогут эффективно выполнять свои обязанности, сэр. Это повлияет на дальнейшую стрельбу.
– Теперь битва началась. – Это снова был Мод. – Заряжаем, стреляем и снова выкатываем. При условии, конечно, что у вас достаточно людей. Есть ли еще что-нибудь, чего вам следует остерегаться?
– После каждого третьего выстрела прочищаем ствол по всей длине с помощью клоца, а затем банником удаляем тлеющие остатки. Это для того, чтобы избежать осечки при досылании нового заряда.
Мод кивнул:
– Дисциплина – это все в артиллерийском деле, как и в большинстве других дел нашей службы. Все приказы должны выполняться беспрекословно. Полагаю, вы слышали это несколько сотен раз с тех пор, как надели королевский мундир?
Болито посмотрел на него. Сильное, гордое лицо, похожее на портрет капитана Джеймса Кука, который он видел в «Газетт», сопровождавший рассказы о его последних плаваниях. Человек, под командованием которого вы охотно служили бы, несмотря ни на что.
Он сказал:
– Погонять гораздо легче, чем руководить, сэр. Но я считаю, что доверие важнее всего. С обеих сторон.
Мод скрестил руки на груди:
– Только тогда вы обретете преданность, когда обстоятельства будут против вас.
Проби взглянул на него.
– Это все, Мод? – и тут же резко развернулся на стуле. – Какого черта! Я отдал строгий приказ!
Но все три капитана уже были на ногах, и в воздухе внезапно повеяло холодом извне. Слышались только скрип снастей и редкие крики чаек, кружащих над возвращавшимися с моря рыбаками.
Болито захотелось обернуться и посмотреть на вновь прибывшего, который без приглашения неожиданно ворвался на это собрание.
Он подумал, что это похоже на пробуждение от дурного сна, кошмара: три капитана застыли за столом, а высокий рост Мода действительно вынуждал его сгибаться под подволочными бимсами.
– Прошу простить меня за несвоевременное вмешательство, джентльмены. Мой катер уже у борта, и мне не хотелось бы заставлять слишком долго ждать моего старшину. Но я решил попрощаться с вами и поблагодарить за безупречную службу, от которой мы все в свое время только выиграем.
Болито вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его рукава.
– А это кто? Меня заверили, что вы на сегодня закончили.
Это прозвучало скорее как обвинение, чем как извинение.
Болито повернулся и посмотрел на него. До этого он видел его только однажды, когда его шлюпка, проходя мимо адмиральского катера, приветствовала его постановкой весел на валек, и он мельком увидел великого человека – вице-адмирала сэра Джеймса Гамильтона собственной персоной. Его мундир и кружева поблескивали в отраженном свете, треуголку он небрежно держал в другой руке. Теперь он слегка улыбался.
– Корнуоллец, да?
Он знал, что его губы шевельнулись и он что-то сказал, но ему казалось, что кто-то другой произносит его имя.
Адмирал пристально смотрел на него. Ричард почувствовал себя так, словно его раздевали догола.
Затем адмирал кивнул, как будто какая-то мысль пришла ему в голову, как будто он сделал какой-то внутренний вывод.
– Я надеюсь, что будущее будет благосклонно к вам, Болито. – Он отвернулся, и контакт прервался. – Я сейчас должен покинуть вас. У меня есть дела на берегу. Надвигаются некие события.
Он подошел к двери, и Болито увидел, что капитан флагмана стоит рядом с адмиралом, аккуратно держа в руках плащ-дождевик.
Долгое время, как ему показалось, все они стояли молча, лишь изредка покачиваясь, когда корабль дергался на якорном канате.
Болито внезапно заметил, что сэр Уильям Проби, на лице которого отразилась смесь изумления и облегчения, снова сидит на своем месте.
– Непредвиденное вмешательство, джентльмены.
Он замолчал, прислушиваясь к доносящимся издалека окликам, за которыми следовали приглушенные команды. Адмиральский катер отваливал от борта.
– Если у вас больше нет вопросов… – Он, по-видимому, и не ожидал, что у них возникнут какие-либо вопросы. Он посмотрел на Болито. – Присаживайтесь, пожалуйста.
Болито уставился на одинокий стул. Меч исчез.
Проби провел пером по сертификату и сказал:
– От имени Комиссии, мистер Болито, я поздравляю вас.
Он обошел стол прежде, чем Болито успел подняться со стула. Проби обладал внушительной фигурой, но Ричард едва ли увидел, как тот двигался.
Наконец он поднялся на ноги, и Проби пожал ему руку со словами:
– Мы желаем вам скорейшего продвижения по службе!
Затем настала очередь Мода. Он резко пожал ему руку и посмотрел на него сверху вниз с улыбкой, которую мичман запомнил навсегда. Он прошел испытание. Возможно, пройдет еще месяц, а может, и год, прежде чем он действительно получит звание лейтенанта. Но он прошел. Вестовой расставлял на подносе прекрасные бокалы. Но их было всего три. Ричард глубоко-глубоко вздохнул, желая рассмеяться или заплакать.
Все закончилось. За кормовыми окнами стемнело. Он взял шляпу и направился к двери, почти ожидая, что ноги его подведут. Все закончилось. Он должен найти Мартина, убедиться, что... Он задержался и оглянулся на салон, где руки тянулись за наполненными бокалами. Завтра они забудут о нем, забудут обо всем. Это был всего лишь очередной экзамен.
