Текст книги "Поднебесная (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11

К моему удивлению, разрешение на выход в город нам оформили быстро. Уже следующим утром у ворот нас ждали Сюй, секретарь Чжао Синь и двое мужчин в простых тёмных халатах.

Эта парочка рослых ребят изображала помощников секретаря, но получалось у них это неубедительно. Оба шли в ногу, не смотрели на вывески и оценивали каждого прохожего.

– Раз господа Фаберже пожелали увидеть рынок, мы его покажем, – сказал секретарь.

Едва мы ступили за последние ворота Запретного города, Пекин обрушился на нас какофонией звуков.

После упорядоченных дворов, дорожек и лужаек Пекин казался огромной мастерской в разгар срочного заказа. Скрипели телеги, ревели моторы, звенели колокольчики велосипедистов. Торговцы выкрикивали цены, а зазывалы – названия фирменных блюд своих забегаловок. Между прохожими протискивались носильщики с корзинами, мальчишки-лоточники, степенные старушки и уличные собаки – тоже вальяжные.

Отец шумно втянул воздух, в котором смешались странные ароматы специй, трав, чая и бензина.

– Вот теперь похоже, что мы действительно приехали в Китай.

– Дворец тебя не убедил?

– Дворец демонстрирует то, каким государство хочет выглядеть. Рынок показывает то, какое оно есть на самом деле.

Мы прошли вдоль ремесленных дворов, миновали ряд харчевен и оказались перед широкими воротами. За ними теснились навесы, лавки и толпа такой плотности, что наши охранники впервые перестали притворяться и начали активно работать локтями.

На рынке продавалось всё.

Слева кричали утки, справа на прилавках лежали сушёные змеи. Дальше висели связки красных фонарей, горы ткани, медные тазы, фарфор, корзины, резные таблички, бумага, гребни, специи и порошки самого подозрительного вида.

– Куда сначала? – спросил Сюй.

Отец молча указал туда, где на солнце блеснула синяя эмаль. У него на это чутьё работало быстрее, чем у собак – на еду.

Среди всей давки, шума и живности мы безошибочно нашли людей, которые делали вещи руками. Дом Фаберже находит своих в любой стране.

Первый час пролетел незаметно.

У мастера перегородчатой эмали стояли чаши, коробочки и небольшие фигурки зверей. Работа была не дворцовая: проволока местами лежала неровно, где-то шов был толще положенного, цвет иногда убегал в соседнюю ячейку. Госпожа Чэнь за такое отправила бы подмастерье мыть печи до следующего года.

Зато мастер позволял себе то, чего Чэнь не простила бы даже гению: сочетания без оглядки на приличия. Ярко-синий рядом с тёплым жёлтым, чёрный фон под розовыми цветами, зелёные облака вокруг красного дракона… Дворцовая школа сочла бы это неправильным, но здесь мастер явно самовыражался.

– Смело, – сказал отец.

– И дёшево, – добавил Сюй.

– Одно другому не мешает.

Я купил небольшие серьги в форме цветка сливы. Синие лепестки были обведены тонкой медной нитью, в середине – крошечная белая точка. Работа простая, без претензий, но выполненная человеком, который точно знал, когда нужно остановиться и не добавлять лишнего.

– Для Аллы? – спросил отец.

Я покачал головой.

– Для Лены. Она любит такие незамысловатые вещи.

Для Лидии Павловны отец выбрал подарок сам. Он долго перебирал серебряные шпильки, проверял пайку большим пальцем, отбраковывал всё слишком яркое. Наконец, Василий всё нашёл одну с небольшим нефритовым цветком. Камень не редкий, зато чистый, а пять лепестков сидели на гибких серебряных стеблях и слегка дрожали при движении – не от механизма, просто от тонкости проволоки.

– Разве мама носит шпильки? – спросил я.

– Полагаю, теперь иногда будет носить.

В ряду резчиков по дереву мы нашли подарок Денису. Небольшая шкатулка была собрана без единого гвоздя и без видимого замка. Я слышал о таких, но живьём увидел впервые. Торговец трижды сдвинул разные планки, нажал на угол – и крышка открылась.

– Возьмём, – сказал я. – Для Ушакова.

– Что он будет в ней хранить? – спросил отец.

– Сначала своё самолюбие. После третьего часа безуспешных попыток открыть – оно как раз поместится.

Для Марьи Ивановны мы выбрали фарфоровую чайницу с синими карпами – ей должно было понравиться.

Себя мы тоже не обделили, но решили выбрать сувениры немного с другим смыслом.

На прилавке резчика лежали десятки каменных печатей: квадратные, круглые, высокие, приземистые, со львами, драконами, черепахами и просто гладкими навершиями. Красный камень был похож на сургуч, серый – на дождевое небо, белый просвечивал по краям, как плохо очищенный лёд.

Мы выбрали две одинаковые печати из тёмно-зелёного камня. Резчик спросил, какие знаки нужно нанести.

Сюй долго объяснял наши имена. Пока резчик работал, я отошёл к соседнему прилавку.

Там продавали бумажные игрушки: драконов, фонари, веера, складные картинки. Старик показал мне небольшую книжечку, перевязанную нитью. В закрытом виде она была толщиной в палец. Но когда он развёл обложки, между ними поднялся целый сад: беседка, мостик, деревья, бумажные птицы. Всё раскрылось одним движением, без единого лишнего усилия.

Я попросил повторить.

Старик закрыл сад. Плоскости легли друг на друга. Открыл – и беседка поднялась, деревья разошлись веером, мост повис над нарисованной водой.

Отец уже стоял рядом.

– Видишь?

– Вижу.

Мы одновременно потянулись к игрушке и столкнулись пальцами.

Принцип был простым, но гениальным. Именно поэтому мы и не подумали о нём раньше. В проекте Сада Феникса для императрицы четыре времени года поднимались на отдельных платформах. Механизм получался тяжёлым, требовал слишком много места и при малейшем перекосе превращал весну в стихийное бедствие.

Здесь же ничего не поднималось само по себе. Одна плоскость тянула вторую, вторая раскрывала третью. Шарнирами служили обычные сгибы. В драгоценном исполнении бумагу заменили бы тонкие золотые пластины, сгибы – скрытые оси, а тягу дал бы общий поворот сада.

– Четыре сектора вокруг центра, – сказал я. – Раскрываются последовательно.

– И складываются внутрь ларца без отдельных кареток.

– А феникс остаётся над ними, – добавил я.

– Не над ними. Между ними. Иначе крылья будут слишком высоко.

Я повернул игрушку боком.

– Если ось сместить…

Сюй встал между нами и стариком.

– Господа, сначала купите вещь. Потом можете разобрать её на глазах у продавца.

Мы купили сразу три таких игрушки. Один – разобрать. Второй – сохранить как образец. Третий отец решил отвезти домой, на память.

Торг за остальные покупки занял ещё четверть часа, и за этим было забавно наблюдать. Сюй называл цену, торговцы хватались за сердце и клялись, что их дети останутся даже без миски риса.

Отец не участвовал в разговоре вовсе. Он молча брал изделие, находил дефект и клал обратно на прилавок. Это действовало сильнее любых слов – и куда быстрее.

– Вы разоряете честного человека, – объявил торговец печатями через Сюя.

– Спроси, готов ли честный человек вырезать вторую печать заново, – сказал отец. – На боку царапина.

Я наблюдал и постепенно понимал: рынок устроен почти как двор. Здесь тоже нельзя было сразу назвать то, чего хочешь. Следовало обменяться поклонами, выразить уважение, пережить небольшую драму и позволить второй стороне сохранить лицо.

Разница заключалась в том, что на рынке весь ритуал занимал всего минут десять, и в конце каждый честно признавал: он хотел выгоды, и ничего больше.

Когда покупки были упакованы, я вдруг почувствовал себя даже лучше, чем после прогулки по императорскому саду. Сокровищница показывала вершины ремесла. Рынок показывал его корни. Здесь мастер не мог рассчитывать на бесконечный труд сотни подмастерьев и нескончаемый запас нефрита. Он должен был придумать вещь, сделать её быстро, дёшево – и так, чтобы прохожий остановился именно у его прилавка.

Для вдохновения это иногда полезнее редчайшего бриллианта.

Сюй оглядел наши свёртки.

– Если вернуться сейчас, во дворце решат, что мы вывезли рынок целиком.

– Мы оставили уток, – сказал я.

– Это доказывает вашу умеренность. Кстати, здесь неподалёку есть хорошая чайная, – добавил он. – Можно немного передохнуть.

Все согласились, и даже охранники не смели возражать. Один из них уже нёс шкатулку для Дениса, но выглядел так, словно готов был применить её как оружие ближнего боя.

Чайная пряталась в узком переулке за лавкой благовоний.

С улицы она выглядела скромно: тёмная вывеска, две красные створки, медный колокольчик. Внутри пахло старой древесиной, цветами и настоящим свежим чаем. Шум рынка резко остался за дверью, словно его обрубили.

Хозяин узнал Сюя, поклонился и отвёл нас наверх. Окно отдельной комнаты выходила во внутренний дворик, где в каменной чаше плавали три листа лотоса. Мебели было немного: низкий стол, подушки, полка с чайниками. Наши охранники сели у двери.

– Что будем пить? – спросил я.

Сюй посоветовался с хозяином.

– Мастер Чжао рекомендует попробовать улун с гор Уишань, – сказал он после обмена несколькими фразами.

Хозяин принёс поднос. На нём разместились маленький глиняный чайник, чаша для слива, крошечные чашки, деревянные щипцы, ложечка и сосуд с длинным узким горлышком. И хотя я уже не раз видел чайную церемонию, всё никак не могу привыкнуть, что для чаепития требуется столько предметов посуды.

Мастер начал прогревать её кипятком – каждый предмет по очереди, будто закреплял камень в оправе: без спешки, но и без единой лишней задержки. Движения его рук были отточенными, и за ними было приятно наблюдать.

– Зачем нужен предварительный прогрев? – спросил отец.

– Чтобы посуда приняла температуру воды, – ответил Сюй. – Это сделает напиток вкуснее.

Хозяин показал нам сухие листья. Тёмные, скрученные, с красноватыми краями. Я растёр один пальцами – запахло древесиной и чем-то сладковатым, отдалённо похожим на карамель.

Листы засыпали в чайник почти до трети объёма. Первую воду хозяин слил сразу, не дав ей настояться.

– Первую заварку никогда не пьют, – пояснил Сюй, заметив, как внимательно Василий наблюдал за церемонией. – Первая заварка лишь пробуждает напиток.

Второй настой продержался считаные секунды. Хозяин перелил его в общую чашу, а уже оттуда разлил по маленьким высоким стаканчикам. Их накрыли обычными чашками, перевернули и подняли.

– Сначала почувствуйте аромат, – сказал Сюй.

Я поднёс пустой высокий стаканчик к носу. Тёплый запах оказался сильнее самого чая: печёные орехи, мёд, влажный камень после дождя. Опиши мне кто такой аромат чая заранее, я бы решил, что человек слишком увлекается поэтичными сравнениями. Но лишь лично попробовав редкий вкусный чай, можно в полной мере понять, о чём речь.

Вкус напитка оказался плотным, слегка горьким. Но горечь быстро ушла, оставив после себя сладость – почти незаметный переход, как в хорошо продуманной огранке, где грань незаметно ведёт свет к следующей грани.

– Очень вкусно, – признал отец.

Хозяин услышал интонацию и просиял.

Третий настой оказался мягче. Четвёртый – светлее и свежее. Один и тот же лист менялся от заварки к заварке, словно рассказывал одну и ту же историю каждый раз чуть иначе.

Я тоже всё это время следил за руками хозяина. Ни одного лишнего движения. Прогреть, промыть, выдержать нужное время, перелить, чтобы настой не продолжал набираться крепости в чайнике. Церемония выглядела сложной только до тех пор, пока не поймёшь смысл каждой операции – ровно как со сложным контуром, который пугает подмастерье и кажется очевидным мастеру.

– Это как мастерская, – сказал я.

– Только чайная, – поправил Чжао Синь.

– Нет. Материал один и тот же, а результат зависит от температуры, времени и последовательности. Передержал – испортил. Недогрел – не раскрыл. Налил каждому прямо из чайника – и первый получит воду, а последний – горечь.

Мы достали складной бумажный сад и разложили на столе. Хозяин чайной неодобрительно покосился на инородный предмет среди своей посуды, но промолчал. Гости с казёнными печатями и поясами императорских мастеров имеют право на маленькие странности.

– Если четыре сектора сделать разной высоты, – сказал я, – они будут раскрываться один за другим. Сначала весна, затем лето, осень и зима.

– Не один за другим, – возразил Сюй. – В местном представлении они не сменяют друг друга, как комнаты анфилады. В каждом времени уже содержится след следующего.

– Значит, в зимнем секторе должен быть бутон.

– А в весеннем – опавший старый лист, – добавил отец.

Мы обсудили феникса. Отец предлагал вести крылья отдельным кулачком – надёжнее, да и проще в ремонте. Я хотел связать их с раскрытием последнего сектора, чтобы птица достигала полного размаха только тогда, когда сад показывал все времена года одновременно.

Сюй заметил, что императрица должна видеть не победу одного сезона над другим, а их непрерывность – иначе подарок прочтут как пожелание, чтобы зима поскорее закончилась, а традиция требовала почтения ко всем временам года.

Рабочая идея рождалась над дешёвой бумажной игрушкой и чашкой чая, а не над листом ватмана в мастерской. Вернувшись домой, мы могли превратить её в золото, эмаль и камни. Но первый толчок дал безымянный рыночный старик, который наверняка не подозревал, что его сад войдёт в императорский ларец.

Так ремесло и работало. Мысль могла застать тебя врасплох в любой момент, даже порой в самый неудобный.

Пятый настой стал уже почти прозрачным. Хозяин убрал чайник и подал на десерт засахаренные сливы – тоже божественные. За окном начало темнеть, и нам было пора возвращаться в Запретный Город.

Мы поблагодарили мастера и собрали покупки. Чжао Синь придирчиво пересчитал свёртки, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. Сюй расплачивался с хозяином внизу.

В комнату вошёл молодой служка и принялся убирать посуду.

Я заметил его только потому, что он взял чашку левой рукой. Мне, привыкшего к тому, что всегда прислуживают правой, это движение показалось неестественным – как если бы мастер-правша вдруг стал держать резец левой рукой безо всякой причины.

Служка наклонился за чайником, задел моё запястье рукавом и тихо извинился.

Под моей ладонью осталась узкая полоска бумаги.

Я не изменил позы. Лишь прикрыл бумагу пальцами, сдвинул к краю стола и спрятал в рукав. Служка с подносом уже вышел. Охранники проводили его взглядом и, казалось, ничего не заметили.

– Саша? – позвал отец. – Идёшь?

– Иду.

Мы спустились по лестнице. У дверей чайной я задержался, сделав вид, что завязываю шнурки на ботинке, и быстро развернул записку.

Она была написана по-русски:

«Александр Васильевич, нам необходимо встретиться. Магазин иностранной литературы, завтра в три. Никольский».

Глава 12

Вернувшись в наши апартаменты, я убрал записку в дорожный несессер под запасные пружины. Оставалось объяснить, зачем мне понадобилась очередная прогулка за пределами запретного города.

Я выбрал предлог, который не требовал от меня лжи.

Для создания механизма Печати мне требовались тонкие надфили, стальная проволока определённой упругости и набор измерительных игл. Китайские инструменты были отличными, но отличались формой и рядом едва понятных, но важных для мастера нюансов. В моей руке они лежали хуже, и переучиваться посреди срочного заказа я не собирался.

Утром я сообщил Чжао Синю, что желаю посетить торговый комплекс с иностранными товарами.

– Ваш отец не поедет? – уточнил секретарь.

– Он занят расчётами.

– А господин Сюй?

– Переводчик мне понадобится.

Чжао Синь задумался всего на пару секунд.

– Экипаж будет готов после полудня.

* * *

В экипаже рядом со мной сидел Сюй. Напротив – один из охранников, на этот раз одетый приказчиком. Ещё двое ехали следом. Вчера они изображали помощников, сегодня – торговых людей. Если командировка затянется, к отъезду мы сможем поставить силами дворцовой стражи настоящий любительский спектакль.

– Кстати, вы знаете, где находится магазин иностранной литературы? – спросил я у Сюя по-русски.

Он повернул голову.

– Соскучились по русской классике?

– Мне нужны переводы трудов местных философов. Я хочу в полной мере погрузиться в культуру.

Сюй хмыкнул.

Сначала мы остановились у лавки европейских инструментов. Хозяином оказался швейцарец с красным лицом и манерой произносить цены так, будто каждую вещь доставляли через Гималаи на его собственной спине. Я выбрал два набора надфилей, проверил насечку, согнул несколько образцов проволоки и забраковал измерительные иглы.

– Лучшие в Пекине, – обиделся хозяин.

– Тогда худшие я и видеть не хочу.

Он предложил другой футляр, на этот раз с английскими иглами. Эти оказались вполне годными. Я купил все, чем примирил швейцарца с русской требовательностью.

Книжный магазин находился через две улицы.

Над дверью висела вывеска на китайском и французском языках. За стеклом стояли карты, словари и несколько номеров европейских журналов. Внутри пахло бумагой, пылью и типографской краской. Запах знакомый и потому почти домашний.

Полки были разделены по языкам. Французские романы соседствовали с немецкими техническими справочниками. Английские путевые записки уверенно объясняли Китай людям, которые не собирались спрашивать мнение китайцев. В русском отделе стояли Толстой, Тургенев, справочник по железным дорогам и книга с названием «Тайны Востока», автор которой, судя по оглавлению, не покидал Твери.

На соседней полке обнаружились переводы всего Тринадцатикнижия – собрания памятников древнекитайской мысли, которые считались в Китае основой традиционной философии, науки, системы образования и государственных экзаменов.

Я позвал продавца и попросил завернуть для меня полное собрание Тринадцатикнижия в подарочном формате, с комментариями и иллюстрациями. Даже если не успею осилить все фундаментальные труды, эта подборка станет прекрасной новинкой в домашней библиотеке. На досуге точно доберусь.

Выбрав ещё пару интересных путеводителей и карт, я направился к стойке, где Никольский неторопливо перебирал журналы.

Светлый костюм, мягкая шляпа, блокнот в руке. Прямо-таки настоящий журналист, приехавший собирать впечатления о загадочной стране.

– Дом Фаберже впервые получил столь необычный заказ, – громко говорил он хозяину по-французски. – Русским читателям будет интересно как можно больше узнать о стране, император которой совершил столь яркий визит…

Он увидел меня и изобразил приятное удивление.

– О, господин Фаберже! Какая удача!

– Да, разумеется. – Я сделал вид, что забыл, как его звали. – Господин…

– Никольский, – тут же подыграл мне особист. – Мы познакомились в самолёте, в очереди к уборной. Кажется, тогда я вас знатно утомил своей нервной тирадой и вопросами. Ужасно боюсь летать…

Играл он, следовало отметить, великолепно. Кажется, ни охрана, ни Сюй ничего не заподозрили. Он представился Сюю корреспондентом русской газеты. Сюй выслушал, поклонился и сообщил, что господин Фаберже не даёт интервью без согласования с двором.

– Разумеется, – тут же отмахнулся Никольский. – У меня и в мыслях не было отвлекать почтенных мастеров. Но раз уж мы столкнулись, я всего лишь прошу совета. Здесь есть один интересный альбом о русском ювелирном искусстве, но я сомневаюсь, достаточно ли он полон…

Альбом нашёлся в дальнем отделе. Никольский взял его, и я пошёл следом. Сюй остался у полки с русско-китайскими словарями. Охранник встал так, чтобы видеть нас между стеллажами.

Никольский раскрыл альбом на изображении старинной табакерки.

– Итак, – произнёс он, не меняя любезного выражения лица, – каким образом вы успели оказаться участником покушения на наследника Поднебесной?

– Не участником, – так же тихо ответил я. – Я всего лишь случайно этому помешал.

– Уточнение утешает.

– Наследник жив. Император тоже. Даже алмаз сохранили.

– Безусловный успех ювелирной дипломатии.

Мы медленно двигались вдоль полки. Со стороны разговор выглядел как обсуждение иллюстраций. Никольский иногда указывал пальцем на подпись, я переворачивал страницу.

Я рассказал всё по порядку. О первом требовании государя разделить пять материалов на три части. О записке, которую подмастерье вложил мне в руку. О словах «вашей рукой убьют наследника». О жёлтом алмазе, трещине и мёртвой пыли с металлическим носителем. О том, как Лян очистил камень и отец нанёс символический удар.

– Вы говорите об этом очень спокойно, – заметил особист.

Я рассказал о встрече с наследным принцем в астрономической башне. О том, что передал ему записку напрямую, потому что не знал, кому при дворе можно доверять. Принц поблагодарил, забрал предупреждение и сообщил, что расследованием займутся его люди.

Никольский перелистнул страницу.

– А мне вы сообщить не подумали?

– У меня было мало свободного времени.

– У вас были мои контакты.

– В Запретном городе слуги знают, сколько раз за день я ходил в туалет и цвет моей мочи, уж простите. Как именно вы предлагаете связаться с Особой канцелярией? Отправить дворцового посыльного с надписью «секретно»?

Никольский посмотрел на меня поверх альбома.

– Я вас журю, Александр Васильевич, а не обвиняю. В следующий раз, если обнаружите покушение на члена императорской семьи, постарайтесь найти возможность сообщить мне об этом побыстрее.

Он снова раскрыл книгу. На странице была изображена ракушка с миниатюрным кораблём внутри. Подпись приписывала работу французскому придворному мастеру.

– Ошибка, – машинально отметил я. – Это не Болин.

– Знаю. Поэтому и выбрал этот альбом.

Никольский говорил о дворе.

Наследника поддерживали чиновники, заинтересованные в реформах армии, образования и торговли. Иностранные технологии, новые институты, более прямые отношения с западными и северными державами. Приглашение Фаберже вписывалось в их политику: двор показывал, что способен брать чужое мастерство и превращать его в часть собственной традиции.

Противостояла им консервативная группа сановника Чжао Говэя.

– Родственник нашего секретаря? – спросил я.

– Нет. Это распространённая фамилия.

Чжао Говэй выступал против быстрого сближения с иностранцами, расширения полномочий новых ведомств и влияния наследника. Провал нашего заказа был бы ему выгоден. Смерть наследника от руки иностранных мастеров или в ситуации, где они были замешаны, – ещё выгоднее.

– Значит, он ваш главный подозреваемый.

– Политический противник не обязательно убийца. Однако слишком очевидная выгода – плохое доказательство. Если бы я хотел убрать наследника и направить следствие на Чжао Говэя, я действовал бы именно под лозунгами его сторонников.

Никольский поставил альбом на место и взял с полки немецкий технический справочник. Между страницами лежал плоский кожаный футляр. Он раскрыл его так, чтобы содержимое видел только я.

В выемке находилась крошечная стеклянная ампула. На дне лежала серая пыль. При повороте в ней блеснули тонкие металлические нити.

Я сразу почувствовал слабый отклик.

Не такой, как у состава в алмазе. Тот успел напитаться силой камня и следом крови. Этот был сухим, спящим, но внутри него ощущалась та же неприятная готовность зацепиться за живое.

– Откуда у вас это? – спросил я.

– Не могу сказать.

– Тогда зачем показываете?

– Хочу получить подтверждение, что этот состав идентичен тому, с котороым вы уже имели дело.

Я поднёс футляр ближе, не касаясь стекла, и призвал все свои ощущения.

– Основа сходная. Мёртвая минеральная пыль, металлический носитель. Возможно, другой состав связующего. Несколько изменённый. Точно смогу сказать только после анализа.

– Анализа не будет, – отрезал Никольский.

Я удивлённо поднял на него глаза.

– Боитесь испортить образец?

– Боюсь утечки. Если кто-то во дворце узнает, с чем вы работаете, будет сложно объяснить, откуда у русского ювелира появился чистый образец закрытой разработки.

Он убрал ампулу.

– Значит, это государственная разработка.

– Я этого не говорил.

– Наша? Или местная? – продолжал давить я.

Никольский вздохнул.

– Чем меньше вам известно, тем лучше. Простите, но в данном случае это действительно так.

Он поблагодарил меня за сведения и снова попросил быть осторожным. Не принимать предложений от придворных, не передавать записок, не обещать поддержки и не пытаться самостоятельно выяснять, кто виноват в покушении.

– Для иностранца любая местная интрига всё равно выйдет боком, – сказал он. – Даже если вы выберете победителя.

– Я никого не выбираю. Мы с отцом сделаем три артефакта, получим расчёт и вернёмся в Петербург.

– Настолько не понравился Китай? – улыбнулся особист.

– Командировка интересная. Но у нас дома мастерские, заказы и семья. Мать уже считает дни до возвращения отца. У меня тоже есть дела, которые я не могу решить одними лишь письмами.

Перед глазами на мгновение появился красный бриллиант из сокровищницы. Я отогнал картину. Камень мне не принадлежал, а планы на чужие драгоценности обычно заканчиваются либо разочарованием, либо уголовным делом.

– Разумно, – сказал Никольский. – Тогда сосредоточьтесь на работе.

Он всё же купил тот альбом с ювелирными шедеврами, и мы распрощались. Я же дожидался, пока продавцы упакуют мой заказ. Это была целая церемония – каждый том бережно оборачивали несколькими слоями шуршащей бумаги, затем помещали в специальную коробку.

Пока они собирали книги, я всё думал о разговоре с Никольским.

Мои слова о дате подготовки церемонии, способе введения порошка и трёх будущих артефактах слушал с вниманием человека, которому, наконец, дали недостающие детали чертежа.

Никольский вызвал меня не только для предупреждения. Русская Особая канцелярия уже знала об этом веществе. И, возможно, искала его раньше, чем мы нашли алмаз.

На улице нас ждал экипаж.

Один охранник взял коробку с инструментами, остальные бережно переместили книги в багажный отсек.

По дороге обратно Сюй листал купленный мной путеводитель.

– Здесь половина сведений устарела, – проворчал он.

– Значит, вы можете славно подзаработать, если напишете актуальный, – улыбнулся я. – Особенно если расскажете о нетуристических местах.

– Меня волнует другое, Александр Васильевич. Вы купили Тринадцатикнижие. Это серьёзный духовный вызов. Вы действительно намерены прочитать эти книги?

– Как минимум попытаюсь. Я уже начал понимать, что задавать китайцу вопрос «что вы имеете в виду» бесполезно. Он отвечает притчей. Хочу хотя бы заранее знать её конец, чтобы понимать контекст.

– Иногда конца нет, – улыбнулся Сюй.

– Тогда я должен понимать, когда следует додумать.

Сюй закрыл путеводитель. О встрече с Никольским он не спросил ни разу.

Это беспокоило сильнее расспросов.

Наш сопровождающий видел, как мы ушли к дальним полкам. Хозяин магазина слышал фамилию Никольского. Я не рассчитывал сохранить встречу в тайне от людей, которые охраняли Запретный город. Я рассчитывал лишь на то, что разговор останется им неизвестен.

И – главное – я пока не мог понять, на чьей стороне был сам Сюй. Кому он был предан? И как много ему следовало знать?

* * *

В мастерской отец сидел над расчётами Сада Феникса. На столе лежала разобранная бумажная игрушка, четыре листа с вариантами подъёма секций и чашка остывшего чая. Когда Василий увлекался, напитки возле него проходили полный цикл от кипятка до противной остывшей жижи.

– Купил? – спросил он, не поднимая головы.

Я положил надфили рядом с чертежом.

– Купил. Лучше этих ничего не нашлось.

Отец проверил насечку ногтем.

– Хорошие. По крайней мере, в руку лягут привычно.

Я тем временем открыл предисловие о пяти началах. На первой странице переводчик объяснял, что европейскому читателю следует отказаться от привычки понимать элементы как обычные вещества.

– Конфуцианство подождёт, Саша, – сказал отец. – Мне нужна помощь с расчётами.

Отец показал на схему, и я понял. В чём была сложность. Мы успели обсудить только первую тягу, но нужно было рассчитать усилие, с которым оно потянет за собой вторую секцию.

Но едва я взялся за карандаш и блокнот, как дверь открылась, и в мастерскую вошёл Чжао Синь.

Секретарь поклонился.

– Александр Васильевич, прошу прощения за беспокойство. Однако обязан сообщить, что наследный принц желает видеть вас немедленно.

Мы с Василием удивлённо переглянулись.

– Меня одного? – уточнил я.

– Распоряжение касается Александра Васильевича.

Я посмотрел на отца.

– Что ж, не только Конфуций откладывается.

– Он ждал тебя несколько тысяч лет. Потерпит ещё несколько часов, – спокойно отозвался Василий.

– Согласен. Нельзя заставлять наследника Сына Неба ждать.

Я убрал инструменты в ящик и пошёл следом за секретарём.

Мы пересекли двор мастерских, прошли через галерею и свернули к императорскому саду. Чжао Синь двигался почти бесшумно в особых туфлях из мягкой кожи. Я не задавал вопросов до тех пор, пока он сам не заговорил.

– Русский путеводитель, приобретённый вами сегодня, считается не вполне точным.

Я посмотрел на него.

– Господин Сюй уже предупредил меня, благодарю.

– Для прогулок по Пекину лучше пользоваться китайским изданием. Если пожелаете, я могу лично сделать для вас перевод или хотя бы отметить наиболее важные места.

– Буду признателен, господин Чжао, – кивнул я.

Секретарь продолжал смотреть вперёд.

Так двор сообщил, что знал всё о моих передвижениях. Осталось понять, что он знал о Никольском.

Наследный принц ждал нас в небольшом павильоне у пруда.

Аудиенция явно не была официальной. На нём не было парадного головного убора, на столе лежала раскрытая книга, рядом стояла чашка чая. Слуги держались у входа в сад, охрана – ещё дальше. Принц проводил свободный час за чтением и решил потратить часть этого времени на русского мастера.

Иногда отсутствие церемоний означало доверие. Иногда – нежелание оставлять свидетелей.

Я поклонился.

– Ваше императорское высочество…

– Садитесь, Александр Васильевич.

Он говорил по-русски. После нашей встречи в астрономической башне это уже не удивляло, но всё ещё заставляло внимательнее выбирать слова.

На обложке его книги были золотом вытиснены китайские знаки. Принц положил между страниц закладку.

– Какими вы нашли улицы Пекина?

– Шумными, тесными и полезными.

– Полезными?

– На рынке мы нашли решение для механизма Сада Феникса. В сокровищнице показывают лучшие вещи. На рынке – самые живучие идеи.

– Большинство придворных назвало бы рынок грязным.

– К счастью, мы, будучи иностранцами, можем позволить себе быть несколько эксцентричными, ваше императорское высочество.

Принц улыбнулся.

– Мне сообщили, что вы приобрели много подарков.

– Полагаю, меньше, чем хотели продать торговцы.

– И книги.

Вот мы и подошли к настоящему разговору.

– Путеводитель по Пекину, – продолжил наследник. – К сожалению, устаревший. И целое Тринадцатикнижие… Хороший выбор для человека, который недавно признавался, что не способен прочитать смысл китайской вещи. Однако должен предупредить вас, что чтение сложное. Даже нам, жителям Поднебесной, требуются многие годы, чтобы его осмыслить.

– Как ваше императорское величество могли заметить, Дом Фаберже не страшится сложностей, – ответил я.