Текст книги "Поднебесная (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Наследник заметил, что я снова посмотрел на старую табакерку.

– Теперь я покажу вам мой любимый зал, – сказал он.

Госпожа Вэнь открыла узкую дверь в конце галереи. За ней находились самоцветы.

Мне доводилось видеть крупнейшие частные коллекции Европы, российские императорские камни и сейфы людей, способных купить небольшое государство вместе с его долгами.

Но в этом зале, казалось, собрали все самоцветы мира.

Витрины стояли вдоль стен и расходились от центра лучами. Свет в каждой был настроен отдельно: холодный для синих камней, тёплый для жёлтых и красных, рассеянный для опалов. Необработанные кристаллы лежали рядом с огранёнными образцами, чтобы можно было увидеть путь от породы до драгоценности.

Принц остановился у густо-синего камня с фиолетовым оттенком.

– Танзанит, – сказал он по-русски, отпустив Сюя к соседней витрине. – Его находят только в одном месте, у подножия Килиманджаро.

– Молодой камень для ювелирного рынка, – заметил я. – Но цвет выдающийся.

– Говорят, месторождение может иссякнуть уже к середине этого века.

Рядом лежал чёрный опал из Австралии. На тёмной основе вспыхивали зелёные, синие и красные полосы. Обычный молочный опал рядом казался бледным родственником.

– Почти все такие камни находят в австралийских шахтах, – сказала Вэнь. – Тёмные образцы встречаются гораздо реже светлых.

Ларимар выглядел как кусок тропического моря, застывший в камне. Белые линии на голубой поверхности напоминали солнечные блики на волнах.

– Единственное значительное месторождение находится в Доминикане, – пояснил Сюй. – Это редкая разновидность пектолита.

Турмалин Параиба светился неоновым голубовато-зелёным цветом, словно внутри горела электрическая лампа. Я попросил изменить освещение. Даже в полумраке камень не потерял яркости.

– Из-за высокого содержания меди в породе, – припомнил я.

– Первые образцы нашли в Бразилии, – подтвердил принц. – Теперь похожие добывают и в Африке, но лучшие бразильские камни стоят дороже многих бриллиантов.

Потрясающей красоты сапфир падпараджа лежал в отдельной нише. Розовый и оранжевый цвета смешивались в нём, как в закатном небе.

– Название означает цвет лотоса, – сказал Сюй. – Такие камни традиционно добывали на Цейлоне.

У российского александрита я задержался из профессиональной гордости. При дневном свете он был сине-зелёным. Вэнь переключила лампу – и камень стал красно-фиолетовым.

– Найден на Урале в тысяча восемьсот тридцать шестом году, – сказал принц. – Назван в честь вашего императора Александра Второго. Один из немногих камней, которые умеют менять характер вместе с освещением…

– Как придворные, – добавил наследник с лёгкой улыбкой.

Редкие тааффеиты выглядели немного скромнее: сиреневые, серые, зеленоватые, почти бесцветные. Однако редкость делала их желанными сильнее внешней яркости. Небольшие кристаллы находили на Цейлоне, в Танзании и иногда в Поднебесной.

А вот любимый китайцами жадеит сорта «Империал» выглядел как концентрированный зелёный свет. Крупнейший огранённый образец в центральной витрине оценивался примерно в два миллиона долларов, хотя госпожа Вэнь сразу уточнила, что династия не никогда не рассматривала возможность продажи.

– Это же красный берилл? – спросил я, остановившись у следующей витрины.

– Именно он, – с гордостью ответил принц.

Этот камень был небольшим, меньше ногтя, и, как все бериллы, довольно хрупким. Его добыли в горах Вахо-Вахо в американском штате Юта. На сто пятьдесят тысяч алмазов ювелирного качества приходился примерно один такой кристалл.

– Бедолага, – сказал я.

– Почему же, господин Фаберже?

– Редкостью он превосходит почти все экспонаты в зале, но случайный посетитель пройдёт мимо и решит, что это всего лишь плохой рубин.

– Некоторые вещи понятны лишь ценителям.

Я уже решил, что красный берилл завершает коллекцию, когда наследник подвёл нас к отдельной витрине у дальней стены, и я остановился как вкопанный.

В витрине лежал красный алмаз. Редчайший камень в мире.

Два с половиной карата, что для таких камней было гигантским весом – обычно на рынок попадали камни весом меньше карата. Овальная огранка, исключительная чистота и цвет, который невозможно было спутать ни с рубином, ни с гранатом, ни со шпинелью. Не розовый, не пурпурный, не коричневатый. Чистый глубокий красный оттенок, закованный в грани алмазного блеска.

Я, кажется, забыл, что когда-то умел дышать.

Для обычного человека это был просто небольшой красивый камень. Для ювелира увидеть настоящий красный алмаз такого размера означало примерно то же, что для альпиниста – подняться на Эверест.

Я подошёл ближе к стеклу.

Свет проходил через грани и возвращался красными вспышками. Огранщик сохранил массу, но не пожертвовал игрой. Овал был чуть вытянут, поясок тонкий, площадка меньше современной нормы. Работа старой школы.

– Единственное известное крупное месторождение красных алмазов находилось в австралийском Аргайле, – говорил принц. – Но большинство найденных камней весили значительно меньше этого экземпляра. Этот считается одним из крупнейших. Увы, месторождение полностью выработано, и новых пока не открыли…

Я слышал его вполуха, заворожённо рассматривая диковинку.

– Его подарили моему деду, отцу нынешнего государя, – продолжал рассказ наследник. – Во время шторма в южных морях яхта принца Уэльского потеряла управление и подала сигнал бедствия. Корабль Поднебесной первым услышал его и изменил курс.

Витрина отражала лицо принца, но я продолжал смотреть на камень.

– Спасательная операция продолжалась всю ночь. Принца Уэльского и его людей сняли с яхты, прежде чем она затонула. Генерал-губернатор Австралии отвечал за безопасность гостя, поскольку в тот момент наследник британской короны находился на австралийском судне. В благодарность за спасение он преподнёс моему деду этот алмаз.

– Достойная история, – сказал Василий.

– Дед считал, что камень ценен не редкостью, а памятью о людях, которых успели спасти. Этот алмаз так и назвали – «Принц Уэльский».

Госпожа Вэнь отключила верхний свет и включила боковой. Красный цвет стал темнее, почти кровавым, но не утратил красоты.

– Саша, – позвал отец.

– Да?

– Ты уже несколько минут не двигаешься.

– Я изучаю огранку.

– Разумеется.

Наследник улыбнулся.

– Что бы вы сделали с таким камнем?

Неожиданный вопрос вернул меня в реальность.

Я ещё раз посмотрел на алмаз. В мыслях возникло кольцо – простое, с тонкой оправой, которая удерживала бы камень и не пыталась спорить с ним. Почему-то я сразу представил женскую руку.

– Ничего лишнего, – ответил я. – Дал бы ему правильное место и постарался не мешать солировать.

– Как вашему неподвижному дракону?

– Пожалуй.

Принц посмотрел на камень.

– Гу Вэймин наверняка одобрил бы эту мысль.

Я, наконец, заставил себя отойти от витрины. В следующем шкафу лежали звёздчатые рубины и сапфиры, дальше – редкие жемчужины и метеоритные кристаллы. Экскурсия продолжалась, и каждый новый образец в любой другой день заслуживал бы моего полного внимания.

Но красный алмаз уже навсегда врезался в мою память.

Глава 10

Через три дня после посещения императорской сокровищницы нам официально выдали людей.

Именно так это и выглядело. Во двор Императорских мастерских вывели двенадцать мастеров и подмастерьев, построили их в два ряда и выставили перед нами, словно набор особенно дорогих инструментов. Инструменты при этом были живыми, имели собственное мнение и, судя по лицу мастера Бао, уже заранее считали, что русские гости будут пользоваться ими неправильно.

Лян Цзянь стоял сбоку. Формально бригаду передавал он, но вид у старшего мастера был такой, словно одновременно у него отнимали правую руку и убеждали в том, что это делается для его же удобства и блага.

– Господам Фаберже предоставляются лучшие люди Императорских мастерских, – перевёл Сюй его вступительную речь. – Резчик по камню господин У. Мастер перегородчатой эмали госпожа Чэнь. Литейщик Бао. Мастер лака Фань. Два чертёжника, четверо подмастерьев и два механика.

– У механиков есть имена? – спросил я.

Сюй посмотрел на меня, потом на Ляна.

– У обоих, полагаю.

Лян назвал имена. Я повторил, и получилось у меня откровенно плохо. Один из механиков вежливо поклонился, второй сделал вид, что не заметил надругательства над родной речью.

– Через неделю научусь, – пообещал я.

– Лучше раньше, – сухо сообщил Сюй. – Мы поработаем над вашим произношением.

Цяо Рэнь стоял рядом с Ляном и улыбался за двоих. За последние дни он окончательно превратился в человека, который появлялся именно там, где грозило возникнуть недоразумение, и уходил после того, как недоразумение начинало выглядеть общей победой. Полезное качество, особенно при дворе.

Я разложил на длинном столе чертежи первого узла Печати. До создания самого артефакта было ещё далеко. Пока что нам требовалось проверить, смогут ли пять кареток двигаться по общей направляющей, не касаясь друг друга и не заставляя механизм звучать как телега на булыжной мостовой.

– Начнём с пробной модели, – сказал я. – Латунь и стекло. Здесь направляющая, здесь посадочное место оси. Диаметр – восемнадцать миллиметров. Допуск две сотых. После полировки размер не менять.

Сюй перевёл. Цяо повторил что-то короче, Лян добавил одну фразу, а мастер Бао задал вопрос. Господин У возразил. Госпожа Чэнь, которой направляющая вообще не касалась, сообщила своё мнение. Через минуту перед столом шло спокойное, почтительное и совершенно непонятное сражение.

– Что случилось? – спросил я.

– Они уточняют меру, – ответил Сюй.

– Я её назвал.

– Вы назвали миллиметры.

– Да. Удобная привычка, когда работаешь по чертежу, – ответил я, старательно скрывая раздражение.

Сюй вздохнул.

Выяснилось, что чертёжник готов был перевести восемнадцать миллиметров в местные цуни и фэни. Литейщик Бао соглашался пользоваться переводом. Господин У заявил, что камень не обязан знать ни русских миллиметров, ни китайских цуней, поэтому он будет работать по деревянному шаблону. Один механик доверял привезённому нами микрометру, второй – калибрам Ляна, которые передавались в мастерской едва ли не со времён основания династии.

Самым любопытным оказался допуск.

– Я сказал две сотых, – напомнил я.

– Сказали, – подтвердил Сюй.

– И вы перевели?

– Разумеется.

– Тогда почему мастер Бао показывает мне пальцами расстояние, в которое войдёт небольшой таракан?

– Он объясняет, что достойный мастер сделает настолько точно, насколько позволит увидеть его глаз.

– Его глаз сможет различить две сотых?

Сюй перевёл вопрос. Бао оскорблённо выпрямился. Реакция мастера стала мне понятна и без перевода.

Я тяжело вздохнул. М-да, как же мне сейчас не хватало Воронина, Егорова, Холмского и остальных мастеров. С ними мы понимали друг друга с полуслова, а чаще всего и вовсе не требовалось говорить. Здесь же придётся бороться не только с языковым барьеромЮ, но и с гордыней императорских мастеров.

– Прекрасно, – наконец, сказал я. – Тогда пусть сделает две сотых и не унижает себя чрезмерным совершенством.

Цяо вмешался прежде, чем перевод дошёл до мастера. Он произнёс длинную фразу, Бао успокоился и даже кивнул.

– Что вы ему сказали? – спросил я через Сюя.

– Что господин Фаберже настолько доверяет его искусству, что просит ограничить точность заранее установленным пределом, дабы прочие мастера могли соответствовать его работе.

Я посмотрел на Цяо.

– Так вот как вы перевели мой приказ.

– Лишь облёк в его наиболее полезную форму.

Что ж, Цяо и правда был дипломатом. На первых порах мне это пригодится.

Мы распределили первую пробную работу. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Я указал, кто делает направляющую, кто – две оправы, кто – ось. Назначил последовательность и попросил принести первые образцы деталей к обеду.

Но к обеду принесли лишь одну оправу.

Вторая появилась ещё через час. Обе были красивыми, чистыми и не совпадали друг с другом на четыре десятых миллиметра.

Для обычной шкатулки разница была бы незаметной. Для механизма, в котором пять сфер должны были пройти по одной траектории, четыре десятых превращались в катастрофу. Первая каретка задела бы вторую, вторая толкнула третью, а дальше император получил бы не визуализацию философии У-син, а драку пяти стихий за место у дракона.

– Мастера работали по одному чертежу? – на всякий случай уточнил я.

Оба мастера поклонились.

Один работал по переведённым размерам. Другой снял меру с нарисованного поперечного сечения, потому что при копировании чертежа бумага слегка растянулась от влажности. Каждый был уверен, что поступил правильно.

Я положил детали рядом.

– С этого момента никаких переводов размеров. При всём уважении к китайской традиционной системе мер и весов, работаем только в миллиметрах.

Сюй перевёл мой приказ, и после его слов в мастерской стало тихо. Даже слишком.

Лян посмотрел на меня без враждебности, и это было ещё хуже. Так врач смотрит на больного, который твёрдо решил лечить перелом горячей ванной.

– Единая мера всё равно не обеспечит слаженной работы, – сказал он, и Сюй перевёл. – Вы приказываете мастеру Бао, но он слышит не мастера, а иностранного гостя. Вы приказываете подмастерью, но он ждёт подтверждения от своего старшего мастера. Вы меняете столетний порядок вещей. Но местные мастера будут держаться за него изо всех сил, потому что вы здесь – гость. Временный человек, которому, по их мнению, дали поиграть с китайскими игрушками. А они останутся в этой мастерской и после вашего отъезда. И они боятся потерять свою репутацию после ваших экспериментов.

Последние фразы Сюй явно добавил от себя, но мысль до меня дошла.

– Хорошо, – кивнул я. – Нужно донести до мастеров, что всю ответственность за эти проекты мы с отцом берём на себя. Репутация мастеров не пострадает, если они будут следовать нашим распоряжениям. Даже если они окажутся ошибочными.

Я переглянулся с отцом, и никаких возражений не последовало.

– Есть ещё кое-что, Александр Васильевич, – добавил Сюй. – Вы моложе большинства мастеров. Но вы не назначены старшим мастером Императорских мастерских. Ваш отец же просто стоит рядом и молчит. Здесь молчание старшего весит больше речи младшего, и без подтверждений Василия Фридриховича ваши слова для них стоят немного.

Ну начинается… Нет, субординация – штштука прекрасная. И всё же следовать ей настолько слепо…

Я уже открыл рот, но отец положил ладонь на чертёж.

– Александр, – сказал он, – Господин Сюй прав. Мы должны подыгрывать местным мастерам. Нельзя навязывать свой устав в чужом монастыре. Мы примем эти правила игры.

Отец повернулся к Сюю:

– Передайте мастерам, что мы благодарны за прямой ответ. А потом посадите всех за стол. Я буду говорить.

За столом сразу стало тесно.

Китайская сторона привыкла обсуждать работу стоя вокруг образца, стараясь на него даже не дышать. Мы же привыкли к непрерывному творческому хаосу – рисовали корректировки поверх чертежей, не стеснялись пить над ними кофе и даже жевать бутерброды. Для местных всё это было кощунством.

Пришлось расчистить стол, аккуратно расстелить чертежи и дождаться, пока слуги принесут нужное количество стульев. Наконец, когда все приготовления были завершены, отец жестом пригласил мастеров рассаживаться.

Василий взял испорченную оправу и положил перед собой.

– В несоответствии виноват не мастер, – сказал он. – Виноват порядок, при котором два хороших мастера честно изготовили две разные детали. Значит, порядок придётся немного изменить ради этого проекта. Я говорю лишь о тех проектах, за которые отвечаю, и хочу, чтобы почтенные мастера поняли, что в этом нет ни капли неуважения к их вековым традициям.

Лян выслушал перевод и коротко кивнул.

Мы начали с простого. На каждый узел составлялись два комплекта документов. Первый – наш, на русском языке, с размерами в миллиметрах. Второй – китайский, с тщательным переводом пояснений, местными обозначениями и, где требовалось, макетами в натуральную величину, выполненными в компьютерной программе. Контрольным считался русский оригинал.

Это вызвало первый спор.

– Наша мастерская славится традиционным подходом к изготовлению изделий! Мы не используем современные технологии в искусстве… – передал Сюй слова господина У.

– Пожелай государь получить традиционные артефакты, ему незачем бы было приглашать нас, не так ли? – улыбнулся я.

Сюй перевёл мои слова, но фраза получилась гораздо длиннее. Однако после этого господин У лишь задумался и попросил добавить к чертежу контрольный шаблон. Я согласился. В камне некоторые вещи действительно разумнее было проверять не цифрой, а соприкосновением поверхностей.

Критические размеры мы пометили красным кружком. Все изменения – только красной тушью, с датой и подписью. Никаких устных исправлений, даже если их произнесёт глава проекта.

– Даже если это будет распоряжение двора? – уточнил Чжао Синь.

Секретарь присутствовал при совещании как человек, которому потом предстояло объяснять, почему русские исписали красным половину китайских чертежей.

– Особенно если это распоряжение двора, – сказал отец. – Государь должен получить заказанную вещь. Мы обязуемся зафиксировать все пожелания, однако учёт исправлений должен быть строгим.

Чжао Синь записал. По его лицу было видно, что формулировку он ещё отшлифует до состояния, при котором она не будет угрожать ничьей жизни.

Дальше мы ввели повторение задания. Мастер, принявший работу, должен был своими словами объяснить, что именно изготовит, в какой последовательности и по какому размеру проверит результат.

– Это недоверие? – спросил Бао.

– Отнюдь. Лишь экономия материала и времени, – ответил я.

Цяо перевёл. Бао хмыкнул. Кажется, именно в этот момент я ему впервые понравился.

Спорные операции решили сначала делать на дешёвом материале. Латунь вместо золота, стекло вместо камня, обычная эмаль вместо состава, который госпожа Чэнь берегла как семейную тайну.

Наконец, оставался главный вопрос.

– Последнее решение принимает старший мастер проекта, – сказал отец. – Василий Фаберже.

Он назвал себя без тени неловкости, и в этот момент я стал ещё сильнее им гордиться.

– Мой сын и заместитель Александр Фаберже отвечает за механику, компоновку и взаимное движение частей. Я подтверждаю решения подписью. Если мы не согласны, работа останавливается до согласования. Ни один мастер не выполняет два разных указания.

Итак, после двух часов обсуждений у нас появился первый регламент на четырёх листах. Русский вариант выглядел как техническая документация, а китайский – как государственный трактат. Но, но словам Сюя, смысл совпадал. Это главное.

Проверить всё равно можно было только одним способом – сделать механизм и посмотреть, заработает ли он.

Цяо всё это время активно участвовал в обсуждениях. Порой он даже перебивал мастеров, менял порядок пунктов, сообщал, что фраза «необходимо ещё раз обдумать гармонию операции» означает «мастер делать этого не будет». К концу совещания даже Лян несколько раз позволил ему говорить от имени мастерской.

Именно это мне не понравилось.

Не потому, что Цяо плохо справлялся. Наоборот. Просто мне показалось, что в какой-то момент заместителя стало слишком много даже в столь просторном помещении.

Мы сверяли последний чертёж направляющей. Возле одного размера я поставил двойную короткую черту – наше внутреннее обозначение. Она означала, что размер дан после окончательной полировки и никакого припуска больше нет.

Китайский чертёжник решил прибавить обычный запас. Цяо остановил его прежде, чем я успел вмешаться.

– Здесь нельзя оставлять припуск, – сказал он. – Двойная черта означает окончательный размер после отделки.

Я медленно поднял голову.

– Откуда вы это знаете?

Цяо на мгновение замолчал. Очень коротко. Человек, который не ждал вопроса, промолчал бы дольше. Человек, который ждал, – не молчал бы вовсе.

– Я видел многие европейские чертежи, – ответил он.

– На европейских чертежах так не обозначают.

– Возможно, мне что-то подобное попалось в старых каталогах, – перевёл Сюй. – Или у одного из приезжих мастеров. За столько лет через Пекин прошло немало иностранцев…

Он улыбнулся. Всё было разумно. В Китае действительно работали европейцы, покупали механизмы, привозили альбомы, продавали секреты и иногда собственную совесть. Только двойная черта не была общепринятым европейским символом. Ею пользовались наши мастера в Петербурге, чтобы мастерская не полировала посадочное место дважды.

Отец встретился со мной взглядом. Он тоже услышал.

– Полезное знание, – сказал он.

– Я рад принести пользу дому Фаберже, – ответил Цяо.

Лян стоял у окна. Мастера один за другим подходили подписывать регламент, спрашивали у Цяо, где поставить имя, и почти не смотрели на старшего мастера. Лян не вмешивался. Лицо у него оставалось неподвижным, но в пальцах он медленно вращал карандаш.

Первая направляющая была изготовлена в тот же вечер. Бао повторил задачу, чертёжник проверил размер микрометром, господин У приложил шаблон, я принял деталь, а отец поставил подпись. Она подошла к обеим пробным кареткам.

Кажется, мы начинали находить общий язык.

* * *

Следующие несколько дней мы почти не выходили из мастерской.

Регламент работал. Не идеально – идеальный порядок бывает только там, где никто ничего не делает, – но достаточно хорошо. Господин У перестал морщиться при виде микрометра. Бао начал требовать у чертёжников красные размеры ещё до того, как я успевал их отметить, а, госпожа Чэнь, правда, заставила нас переписать весь раздел об эмали.

К вечеру четвёртого дня отец начал растирать поясницу от неподвижного сидения.

– Нам нужен выходной, – сказал я.

– Тебе?

– И тебе. Я-то ещё молод, здоровья хватит. А вот у тебя спина убитая.

– Какой у меня заботливый сын…

Отец посмотрел на незаконченный макет Печати, на связку чертежей и всё-таки согласился.

– Хорошо бы выйти в город, – неожиданно сказал он. – Наша золотая клетка прекрасна, но я хотел бы увидеть и другую Поднебесную.

Оставалось выяснить, имели ли мы право выйти из Запретного города. Формально нас называли почётными гостями, но на практике почётный гость Запретного Города мало чем отличался от хорошо содержавшегося пленника.

Я задал вопрос Чжао Синю за вечерним чаем. Секретарь застыл с чашкой в руке.

– Господам Фаберже чего-либо недостаёт в отведённых апартаментах?

– Города.

– Прошу прощения?

– Мы приехали в Пекин и видели его из экипажа, из окон и с высоты дворцовой стены. Это всё равно что изучать часы по футляру.

Сюй спрятал улыбку за чашкой.

– Александр Васильевич хотел бы прогуляться, – объяснил он. – Посмотреть на жизнь города. Возможно, посетить рынок.

Чжао Синь поставил чашку.

– Разумеется, господа Фаберже свободны покидать Запретный город.

Пауза была слишком аккуратной.

– Но? – спросил я.

– Но двор обязан позаботиться об их безопасности.