Текст книги "Поднебесная (СИ)"

Автор книги: Алекс Хай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– Впечатляющий список привилегий, – заметил я.

– Соответствующий оказанной вам чести, – коротко подтвердил Чжао Синь и снова заглянул в блокнот. – Теперь о вашем расписании. Вы успеете отдохнуть с дороги и пообедать. А уже завтра состоится ваша первая аудиенция у Его Императорского Величества.

– Так быстро? – не удержался отец. – Мне думалось, что ждать придётся гораздо дольше.

– Государь выразил особое желание встретиться с вами лично как можно скорее, – пояснил секретарь. – Не беспокойтесь, это будет не государственная церемония в парадном зале, а неформальная встреча. Государь примет вас как покровитель искусств, а не как правитель, принимающий послов. Однако и здесь есть свой строгий регламент. Вы пройдёте через внутренний сад к одному из жилых павильонов. После обмена приветствиями последует чайная церемония, на которой, полагаю, будут обсуждаться не столько технические детали заказа, сколько история ремесла и философия красоты.

– Значит, экзамен на знание хороших манер начинается уже завтра, – сказал я, взглянув на отца.

Василий Фридрихович в ответ лишь молча поправил манжету – жест, за которым, как я знал, скрывалось куда больше внутреннего напряжения, чем он позволял себе показать.

– Первая аудиенция – очень важное событие, господа. Ибо с этого момента, – добавил Чжао Синь, – вы будете считаться не просто иностранными гостями, а людьми, временно вошедшими в круг Императорского дома.

* * *

Обед подали в главном корпусе. На низком лакированном столе, застеленном белоснежной скатертью, появилась целая вереница блюд, каждое из которых мастер Пэн, судя по всему, явно продумал дипломатической точностью.

Здесь были и лёгкие закуски, вдохновлённые русской кухней, – что-то отдалённо напоминающее селёдку под шубой, хотя вместо привычной свёклы в ней угадывался местный корнеплод схожего оттенка. Был и суп, действительно похожий на борщ, но с тонким привкусом имбиря, который сразу выдавал его истинное происхождение.

А рядом с этими узнаваемыми блюдами стояли и совершенно незнакомые нам яства – утка, приготовленная так, что кожа хрустела при малейшем прикосновении палочек, паровые пельмени с начинкой, происхождение которой я так и не рискнул уточнять, и десерт из чего-то воздушного и сладкого, отдалённо напоминающего безе, но с явным цветочным послевкусием.

– Мастер Пэн хотел отдать дань уважения к вашей культуре, – пояснил Сюй, накладывая себе порцию утки, – но при этом напомнить, где именно вы находитесь. Тонкий баланс, на мой взгляд, ему удался.

– Удался в высшей степени, – согласился я, пробуя странноватый, но неожиданно приятный суп. – Хотя моя домоправительница, полагаю, оспорила бы название этого блюда как борща с пеной у рта.

Сюй усмехнулся – впервые за весь день позволив себе жест, не входивший в строгие рамки протокола.

– Знаете, – сказал он, откладывая палочки, – я впервые оказался здесь, в Запретном городе, много лет назад, когда сдавал императорский экзамен после выпуска из академии. Тогда это было особой привилегией – простому студенту редко доведётся пройти через эти ворота хотя бы раз в жизни. А сегодня я вернулся уже как мастер, сопровождающий других мастеров. Для меня большая честь снова осквернять своими подошвами эти священные камни.

– Осквернять? – переспросил отец с лёгким удивлением.

– Так у нас принято говорить о простых смертных, ступающих туда, куда веками входили лишь избранные, – пояснил Сюй с едва заметной самоиронией. – Скромность формулировки, а не буквальный смысл, Василий Фридрихович. Впрочем, для подданных Сына Неба, это место и правда священно.

Некоторое время мы ели молча, и я всё больше убеждался, что с поваром нам повезло. Зря Марья Ивановна так волновалась – ни намёка на червяков и тараканов в блюдах я не обнаружил.

– Расскажите, Александр Васильевич, – обратился ко мне Сюй, откладывая свою чашку с чаем, – каким вы нашли Запретный город? Первое впечатление часто самое честное.

Я задумался на секунду, подбирая слова.

– Словно я попал в другой мир, – сказал я честно. – Не в смысле красоты – красоту я оценить успел, и она поразительна. А в смысле самой логики устройства вещей. У нас в Петербурге власть и величие выражаются через открытость – широкие проспекты, огромные площади, всё на виду. Здесь же величие прячется за стенами, раскрывается постепенно, шаг за шагом, ворота за воротами, словно само пространство обучает тебя терпению и почтению, прежде чем позволит увидеть суть. Это совершенно другая философия власти, и, признаюсь, я только сейчас начинаю понимать, насколько большая работа мне предстоит, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к пониманию китайской души, не то что заслужить её доверие.

Сюй медленно кивнул, и на его лице отразилось нечто похожее на одобрение.

– Верно подмечено, Александр Васильевич. Наши традиции и менталитет действительно сильно отличаются от европейских и русских. Но люди, – он сделал паузу, – люди везде одинаковы в своих желаниях и стремлениях. Власть, признание, страх потерять достигнутое, зависть к чужому успеху – эти чувства не знают государственных границ.

Он произнёс это спокойно, почти буднично, разливая по чашкам новую порцию чая, – но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Слова прозвучали не просто как отвлечённое философское наблюдение, а как нечто более личное, произнесённое с осторожностью человека, который знает больше, чем готов сказать напрямую.

Я промолчал, попивая чай и обдумывая услышанное. Кажется, жизнь при чужом императорском дворе обещала быть ничуть не спокойнее той, что я оставил дома.

Глава 3

За нами пришёл сам Хэ Чжэньго – не секретарь, не камердинер, а лично Великий церемониймейстер Императорского двора, что само по себе, как я успел усвоить за минувшие сутки, служило отдельным признаком важности предстоящей встречи.

– Государь ожидает вас в Павильоне Взращивания Сердца, – сообщил он через Сюя, пока мы шли по узкой, обсаженной старыми соснами дорожке, уводящей от нашего мастерского квартала в сторону императорских внутренних покоев. – Его Величество уже знаком с вами лично – вы встречались в России во время государственного визита. Поэтому сегодняшняя встреча не является церемонией знакомства. Это рабочая аудиенция. Тем не менее дворцовый этикет остаётся неизменным вне зависимости от степени личного расположения государя.

Я мысленно отметил эту тонкость – приятная новость, в сущности. Не нужно было волноваться о первом впечатлении – оно уже сложилось прежде, на нашей родной земле, где протокол был не в пример проще. Но, судя по тону церемониймейстера, облегчения от этого мне ждать не следовало.

Охрана, следовавшая за нами до этого момента на почтительном расстоянии, у поворота к внутренним покоям осталась позади, и теперь мы с отцом двигались в сопровождении лишь двух человек: Хэ Чжэньго и господина Сюя.

– Внутрь этой части комплекса допускаются исключительно лица, включённые в список, утверждённый лично государем, – пояснил Сюй, заметив, как я оглянулся, на оставшихся гвардейцев. – Список этот весьма короток.

Перед невысоким, но изящным павильоном с приподнятой крышей и решётчатыми окнами нас ожидала небольшая приёмная, где новый человек – представившийся как Сун Юаньцин, Главный камергер внутреннего двора, – коротко, но обстоятельно оглядел нас с отцом.

Он обошёл нас по кругу с видом портного, снимающего мерку для костюма.

– Моя задача иная – убедиться в соответствии дворцовому регламенту, – перевёл Сюй его речь. – Прошу передать сопровождающим все электронные устройства, любое личное оружие, и артефакты, если таковые имеются.

У меня с собой не было ничего подобного – я предусмотрительно оставил телефон в резиденции ещё утром, наученный вчерашними инструкциями Чжао Синя, – но отец, порывшийся в кармане пиджака, всё же извлёк оттуда маленький перочинный нож, с которым, как выяснилось, не расставался годами по давней ювелирной привычке. Нож без единого возражения перекочевал в руки Сун Юаньцина. Артефакты мы тоже заблаговременно оставили в сейфе.

– Благодарю, – сказал камергер и, убедившись в нашей полной безобидности для государя. – Когда откроются двери, вы проследуете за мной. Останавливайтесь только после моего поклона.

Двери распахнулись без единого скрипа, и мы вошли внутрь тем самым порядком, который нам заранее обозначили: первым – Сун Юаньцин, следом отец, затем я, и уже за нами – Хэ Чжэньго вместе с Сюем.

Павильон изнутри оказался куда скромнее, чем я успел себе вообразить после вчерашней прогулки по главным дворам дворца.

Никакого золота в избытке, никаких тронных возвышений – это была просторная, но уютная комната с невысоким потолком, деревянными балками тёмного, почти чёрного оттенка и мягким естественным светом, льющимся через решётчатые окна.

У дальней стены стоял массивный письменный стол, вырезанный из редчайшего цзытана – древесины, чья плотность и благородная тёмная патина не спутались бы ни с чем другим даже в полутьме. Вдоль стен тянулись полки со старинными фолиантами, а на низком столике у окна лежало несколько развёрнутых свитков с каллиграфией. На отдельной подставке, чуть в стороне от основного стола, я заметил простую тушечницу и несколько кистей разной толщины – предметы обихода, а не музейные экспонаты, судя по потёртым деревянным рукоятям.

Это был кабинет человека, привыкшего трудиться каждый день, а не демонстрировать роскошь редким посетителям.

Сам государь стоял у письменного стола, разглядывая небольшой нефритовый сосуд, который держал в руках так бережно, как я держал бы редкий драгоценный камень. Он не восседал на возвышении, не ждал нас в позе, требующей подобострастия, – и эта деталь, я понимал, была продумана столь же тщательно, как и всё остальное в этом дворце: простая рабочая поза хозяина означала и рабочий характер предстоящего разговора.

Когда мы приблизились на расстояние примерно в пять шагов, Сун Юаньцин остановился и склонился в глубоком поклоне. Мы с отцом синхронно последовали его примеру – не земным коутоу, которого, как заранее предупредил Сюй, от иностранных гостей монархия давно не требовала, а глубоким, уважительным наклоном, отработанным нами обоими до автоматизма за недели репетиций перед отъездом.

Государь ответил лёгким кивком головы.

Этот жест, простой на первый взгляд, читался безошибочно – мы уже знакомы, церемония приветствия здесь скорее дань традиции, чем необходимость.

– Рад снова видеть вас, – произнёс он, и голос его, звучный, ровный, тут же перевёл Сюй, стоявший чуть позади нас. – Добро пожаловать в Пекин, почтенные мастера.

Напряжение, копившееся во мне всё утро, наконец схлынуло – не полностью, но настолько, что дышать стало заметно легче.

– Прошу, – сказал государь, указывая на низкий стол с расставленными вокруг него подушками для сидения.

Рассадка тоже подчинялась строгому порядку: сам государь занял место во главе, отец – как старший мастер – расположился справа от него, я – слева. Чуть дальше устроились Сюй, ещё один незнакомый мне прежде человек, представленный как Мэн Чжисян, Великий хранитель сокровищницы, главный секретарь двора по имени Хуан Босюань и, разумеется, Хэ Чжэньго. Больше в комнате не осталось никого.

В первые десять минут не было сказано ни слова о делах – императорский чайный мастер, беззвучно появившийся из бокового прохода, разлил чай с той же выверенной грацией, какую я уже наблюдал у госпожи Тан в нашей резиденции.

Мы пили молча, следуя древней традиции, требующей сперва отдать должное самому ритуалу, а уже затем переходить к сути. Когда первая чашка была выпита, слуги так же бесшумно покинули павильон, и тяжёлые двери за ними закрылись с глухим, почти торжественным стуком.

Теперь в комнате остались только шестеро.

– Когда мы встретились в России, – заговорил государь, обращаясь сразу к нам обоим, а не к кому-то одному, – вы показали мне предметы, которые были прекрасны сами по себе. Изящная работа, безупречные камни, тонкая огранка. Всё это меня, разумеется, впечатлило.

Он сделал паузу, во время которой Сюй аккуратно, без единой запинки, переводил каждое слово.

– Но заинтересовало меня другое.

Государь протянул руку к небольшому лакированному ящичку, стоявшему на краю его рабочего стола, и достал оттуда предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Пасхальное яйцо – подлинное, старинное, начала прошлого века, судя по стилистике исполнения. Я узнал руку мгновенно. Тонкая эмалевая гильошировка, характерный подбор камней, авангардная для своего времени композиция – почерк Агафона Фаберже, моего младшего сына, чья страсть к цветным самоцветам и нетрадиционным решениям когда-то ставила в тупик даже меня.

Государь бережно раскрыл яйцо, и внутри, на скрытом механизме, развернул крошечные золотые крылья миниатюрный петушок – размером не больше ногтя, но исполненный с такой тонкостью, что каждое пёрышко ловило лившийся из окна свет. Птица медленно повернула головку, будто оглядываясь по сторонам, а затем, повинуясь дальнейшему ходу пружины, начала складывать крылья обратно.

– Механизм всё ещё работает, – заметил государь с явным удовольствием, наблюдая, как крошечная птица медленно складывает крылья. – Спустя больше, чем век…

Он закрыл яйцо и аккуратно вернул его в ящичек.

– Ваш Дом никогда не создавал просто драгоценности, – сказал он тихо. – Он создавал тайны.

Повисла короткая пауза. Сюй воспользовался ею и сделал глоток чая, чтобы промочить горло.

– Поэтому, – продолжил государь, – я не хочу заказывать у вас просто украшения. Я хочу доверить вам создать историю.

По его знаку Мэн Чжисян поднялся и коротко хлопнул в ладоши. Дверь в боковой стене приоткрылась, и двое слуг внесли в комнату пять продолговатых лакированных футляров, разместив их на низком столике перед государем с почти что хирургической аккуратностью.

– Китай живёт благодаря пяти вечным началам, – произнёс государь, обводя взглядом футляры перед собой. – Они не существуют отдельно друг от друга. Каждое рождает следующее. Каждое ограничивает другое. Пока сохраняется равновесие между ними – существует Поднебесная.

Он сам открыл первый футляр.

Внутри на тёмном бархате лежал крупный необработанный алмаз глубокого тёмно-жёлтого оттенка и удивительной чистоты – я невольно прикинул его вес на глаз и присвистнул бы, не будь мы сейчас в кабинете самого императора.

– Стихия воздуха, – произнёс Сюй вслед за государем, когда тот коснулся камня кончиками пальцев. – Его золотистое сияние напоминает солнечный свет, пронизывающий небо.

Второй футляр открылся, явив сапфир невероятной чистоты и глубокого синего оттенка, словно в камне застыла сама морская пучина.

– Вода.

В третьем лежал изумруд насыщенного травянистого зелёного цвета – по одному только виду камня я мог сказать, что подобная чистота встречается едва ли раз в поколение.

– Земля.

В чертвёртом футляре оказался рубин цвета легендарной «голубиной крови», о которой ювелиры обычно говорят с придыханием, а видят её живьём считаные разы за карьеру.

– Огонь.

Последний футляр оказался длиннее остальных, и вместо камня в нём лежал скромный, ничем не примечательный на первый взгляд фрагмент старой древесины – с сохранившимися следами коры, неровный и тёмный.

– Дерево хуанхуали, – пояснил государь через Сюя, бережно поднимая фрагмент двумя руками. – Многие за пределами Китая говорят лишь о четырёх стихиях. Но дерево – это жизнь, рост и обновление. Без него остальные силы становятся бесплодными.

Сюй, стоявший чуть позади нас, тихо наклонился и добавил вполголоса, специально для нас с отцом:

– Это хуанхуали, знаменитый хайнаньский жёлтый сандал. Одна из самых ценных пород древесины в традиционной культуре, наравне с цзытаном, из которого сделан рабочий стол государя. Из хуанхуали изготавливали мебель для императорских дворцов эпох Мин и ранней Цин, ритуальные предметы, вещи для членов императорской семьи. Это дерево ценят не только за редкость, но и за тёплый золотисто-медовый цвет, тонкий аромат, удивительную стабильность и выразительный природный рисунок волокон. При этом необработанный фрагмент выглядит настолько скромно, что непосвящённый человек примет его за обычную деревяшку. Лишь истинный мастер сразу распознает в нём один из редчайших материалов на земле…

Государь терпеливо дождался окончания речи Сюя.

– Это дерево росло почти семь столетий, – сказал он, и наш сопровождающий продолжил переводить. – Его срубили не ради моего заказа, нет. Оно погибло во время великой бури в императорском заповеднике на острове Хайнань. С тех пор фрагмент хранился в сокровищнице Дома как дар Неба.

Он сделал паузу, аккуратно возвращая фрагмент дерева на бархат футляра.

– Для нас дерево – не просто источник тепла. Это начало роста, памяти и продолжения жизни.

Мэн Чжисян тем временем развернул на столе шёлковый свиток, на котором были изображены пять кругов, соединённых тонкими линиями в замкнутую систему.

– Я прошу вас исполнить одно условие, которое нельзя нарушить, – произнёс государь, беря в руки тонкую кисть. – Ни один из этих материалов не должен принадлежать только одному из трёх произведений.

Он провёл кистью три линии через рисунок, разделяя каждый круг натрое.

– Каждый камень и этот кусок дерева должны быть разделены на три части. Каждый из трёх артефактов должен содержать частицу каждого первозданного материала.

Он посмотрел сначала на отца, затем на меня.

– Когда мои потомки через многие поколения разделят эти реликвии, они должны знать: невозможно обладать одной из них, не разделяя происхождения с двумя другими.

Государь чуть улыбнулся, впервые за всю аудиенцию позволив себе жест, не входящий в строгие рамки протокола.

– Изумруд один. Рубин один. Сапфир один. Алмаз один. Дерево одно. Но после того, как вы разделите их, каждая часть сохранит память о целом. Так устроена семья.

Я почувствовал, как внутри у меня одновременно поднимается азарт и что-то очень похожее на священный трепет – редкое сочетание, которое прежде мне доводилось испытывать разве что перед чёрным алмазом Дяди Кости, только теперь масштаб задачи вырос на порядок.

– Три регалии Императорского дома, – продолжил государь. – Для меня самого как императора, для императрицы и для наследного принца. Идеи для каждого артефакта должны предложить вы. Единственное условие – в каждом из трёх изделий должны присутствовать материалы из всех пяти шкатулок, и в каждом должны собраться все пять стихий разом.

Мэн Чжисян осторожно добавил, слегка склонив голову:

– Согласно распоряжению Его Величества, разделение материалов будет выполнено только в вашем личном присутствии. Ни один придворный мастер не имеет права коснуться их инструментом.

Государь кивнул.

– Первый удар по каждому камню нанесёте вы сами, – сказал он. – С этого мгновения они перестанут быть сокровищами природы и станут частью истории нашего Дома.

Я обменялся коротким взглядом с отцом – и по его лицу понял, что мы подумали об одном и том же.

Отец, не дожидаясь моего слова, чуть подался вперёд и заговорил, выбирая формулировки:

– Ваше Величество, – начал он, и Сюй тут же взялся переводить, – как мастер, я бы пока не рекомендовал приступать к разделению драгоценных материалов. Прежде необходимо ясное понимание концепции всех трёх артефактов. Позвольте нам сперва предложить варианты, изобразить их на эскизах и представить на ваше рассмотрение. И лишь получив высочайшее дозволение, мы приступим к работе с камнями и деревом.

Государь выслушал перевод внимательно, не перебивая, а затем кивнул с явным одобрением.

– Разумная предосторожность, – согласился он. – Сперва эскизы, затем дозволение, и лишь после этого – инструмент. Я ожидал именно такого ответа от мастеров вашего уровня. Но я хотел, чтобы вы увидели материалы сразу – своими глазами, не по описанию.

Я смотрел на разложенные передо мной пять сокровищ – и, ещё не коснувшись ни одного из них, уже чувствовал ту особую, знакомую тяжесть в воздухе, какая исходит только от камней, обладающих настоящей, неподдельной силой.

Каждый из пяти предметов на этом столе стоил больше, чем весь наш годовой оборот в Петербурге, вместе взятый, – и это не считая их магической природы, о которой я пока мог только догадываться.

Аудиенция подошла к концу вскоре после того, как условия были обозначены. Государь поднялся первым, дав понять, что разговор на сегодня завершён, и мы с отцом, соблюдая весь положенный этикет, покинули павильон в том же порядке, в каком входили, – только теперь в обратной последовательности.

Мы молчали на протяжении всей дороги через внутренние дворы. Даже Хэ Чжэньго, обычно словоохотливый в своей размеренной, придворной манере, на этот раз не проронил ни звука.

Лишь когда за нами закрылись ворота нашего сыхэюаня и мы оказались в относительном уединении внутреннего двора, отец, наконец, выдохнул и провёл рукой по лицу.

– Ну, Саша, – сказал он тихо, – вот тебе и китайская командировка.

– Ага, легче некуда, – отозвался я, всё ещё пытаясь уложить в голове масштаб задачи. – Три императорские регалии-артефакта. Пять стихий в каждой. Материалы, которые нельзя разделить, не разделив вместе с ними судьбу целой династии. Помнится, чёрный алмаз Дяди Кости казался мне непосильной задачей. Теперь я вспоминаю о нём почти с ностальгией.

Сюй, шедший чуть позади, догнал нас у входа в мастерскую и остановился, ожидая, пока мы закончим обмениваться первыми впечатлениями.

– Господин Сюй, – сказал я, поворачиваясь к нему, – кажется, мне понадобится очень много ваших консультаций в ближайшие дни. Причём не по этикету, а по вещам куда более глубоким – по символике, по философии, по тому, как вообще подступиться к задаче такого масштаба, не оскорбив традиции неловким европейским решением.

Сюй едва заметно улыбнулся – улыбкой, за которой, как я уже успел выучить, скрывалось искреннее удовольствие человека, чьи знания, наконец, оказались по-настоящему востребованы.

– Я в вашем полном распоряжении, Александр Васильевич, – сказал он. – Полагаю, начинать нужно немедленно. У нас с вами впереди немало бессонных ночей, и, боюсь, на этот раз причиной будет не строптивый камень, а куда более тонкая материя. Смысл, который должен нести каждый элемент…