Текст книги "Любимица Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Афина Шторм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 37
Алтея

Всё заканчивается не взрывом, а тишиной – той особой тишиной, которая наступает, когда у битвы больше нет причин для продолжения.

С исчезновением Даксиры и раскрытием правды уцелевшим капитанам её флота больше не за что сражаться. Нельзя получить награду за секрет, который стал достоянием общественности. Один за другим их корабли гасят орудия и передают сигнал о капитуляции; край мёртвой зоны заполняется повреждёнными кораблями, перепуганными наёмниками и обломками после битвы, которая перестала иметь значение в тот момент, когда наше сообщение было отправлено.

Сарен хочет бросить их. Старый рефлекс: они пришли убить нас, Пустоши за милосердие не платят, каждый спасённый тобой рот завтра может стать ножом у твоего горла. Я смотрю, как он стоит у иллюминатора, производя в уме вычисления, которыми занимался всю свою жизнь, и пересекаю мостик, чтобы встать рядом с ним.

– Не надо, – прошу я. – Я знаю результат. Я тоже росла, занимаясь этим. Но ты только что сказал всей галактике, что мы не те монстры, какими нас изображали. Не превращай себя в лжеца в первый же час. – Я киваю в сторону разбитых кораблей, спасательных капсул, рабочих в ошейниках, которых Даксира так и не освободила. – Половина из них – рабы, которых она даже не потрудилась отстегнуть. Подбери их. Пусть первое, что галактика увидит теперь, когда она наблюдает за нами, будет тем, что сделала бы Ишана.

Сарен долго молчит. Потом отдаёт приказ: «Не стрелять, а спасать», – и «Пустой удел», корабль, собранный из обломков трёхвековой войны, проводит следующие два дня, занимаясь самым странным делом за всю свою долгую жизнь: поднимает на борт тех, кто потерпел крушение, раненых, освобождённых – наёмников и пленных, – пока наши разрушенные трюмы не заполняются теми, кто пришёл сюда, чтобы уничтожить нас, а теперь, сами того не ожидая, остаются живы благодаря нам.

Я всё время возвращаюсь мыслями к пилоту-наёмнице, совсем молодой, едва ли старше меня, которую мы вытащили из пробитой орудийной капсулы и которая была абсолютно уверена, что её выбросят в открытый космос, как только вскроют кабину. Она вышла с поднятыми руками и стиснутой челюстью, готовая умереть, сохранив остатки достоинства, а Ваша, которая два месяца назад хотела вытолкнуть меня в воздушный шлюз, просто сняла с девчонки шлем и буркнула:

– Дыши. Здесь никто не собирает долги с мертвецов, – и протянула ей паёк, будто это было обычным делом, будто милосердие – именно то, что этот экипаж всегда делал, а не то, чему научился всего три недели назад и к чему до сих пор привыкает.

Девчонка ест и всё время тихо плачет. А когда мы предлагаем ей капсулу, чтобы уйти, она не просит отпустить её. В конце концов, никто из них не просит. Вот что меня трогает больше всего. Даксира построила свою империю на уверенности в том, что люди – расходный материал, а верность – то, что можно взять напрокат. Мы вытаскиваем её людей из тьмы просто так, безвозмездно, и большинство из них, прикинув все «за» и «против», решают остаться: как выясняется, единственное, чего жаждет каждый «расходный» человек, – это оказаться там, где его никогда не выбросят.

Я не могу перестать наблюдать за переменами в команде. Неделю назад они бы без раздумий вышвырнули этих пленников в космос. Теперь я вижу, как Корра делится пайком с наёмником, который не знает, как реагировать на доброту. Я вижу, как двое молодых Жнецов учат освобождённого рабочего старому приветствию. Вижу, как Ваша (кто бы мог подумать?!) своими огромными, осторожными руками вправляет сломанную руку человеку в медотсеке: грубовато и в то же время бережно.

Не только раненые меняют всё вокруг. Всё дело в мелких, спонтанных поступках, которые команда совершает, когда никто не стоит над душой с приказами. Кэйлис запустил архив в расчищенном трюме, и толпа вокруг него растёт с каждым часом. Жнецы и спасённые, освобождённые рабочие и сдавшиеся наёмники – все они стоят плечом к плечу с членами клана, вглядываясь в историю мёртвого мира. Каждый на борту уже слышал трансляцию, и каждый жаждет увидеть доказательства собственными глазами.

Юный Жнец, запинаясь, читает вслух строчку из древнего манускрипта, а пожилая женщина – та самая, которую Сарен вызволил с палубы рабов, с ещё виднеющимся следом от наручников на запястье, – машинально поправляет его произношение, а затем замирает, испугавшись самой себя. Оказывается, за тридцать лет в ошейнике на кораблях картеля она выучила обрывки полудюжины мёртвых языков, но ни разу за все эти тридцать лет никто не просил её использовать их для чего-то, кроме пересчёта груза. После этого они вдвоём склоняются над архивом: монстр и бывшая рабыня, учитель и ученик, и никто из них до конца не уверен, кто есть кто. Мне приходится на минуту выйти из трюма, потому что от этого зрелища у меня в груди возникает чувство, для которого я не могу подобрать подходящего слова.

Позже я нахожу ту же женщину у «стены живых» с резцом в руке, который, как ей кажется, она не имеет права держать.

– Ваша сказала, что каждый, кто остаётся, оставляет свой след на стене, – произносит женщина, и это звучит почти как вопрос. – Каждый, даже… – она не договаривает. Даже такая, как я. Даже та, кого купили, продали и бросили в цепях, когда начался бой. Мне знакомы очертания этой недосказанной фразы; я двадцать восемь лет прожила внутри неё.

– Даже ты, – отвечаю я. – Особенно ты. В этом и есть весь смысл стены.

Я показываю ей, как держать инструмент, как когда-то показывал мне Элсин, чтобы рука не дрожала, и она вырезает своё имя на стене корабля, полного монстров, которые теперь скорее умрут, чем позволят кому-то избавиться от неё. Её рука не перестаёт дрожать. Закончив, она прижимает ладонь к свежим буквам, проверяя, настоящие ли они, – так трогают шрам, чтобы убедиться, что он зажил.

Я помню, как делала точно так же в свою первую неделю, думая, что никто не видит. Подозреваю, что до конца своих дней буду наблюдать, как это делают другие – все эти заблудшие, отвергнутые и никому не нужные души, которых наш корабль вытаскивает из тьмы, с дрожащими руками узнающие, что их жизнь имеет значение, пока они ещё здесь и могут это почувствовать. Не могу представить себе ничего лучше, чем наблюдать за этим всю жизнь. Не могу представить ничего, во что я поверила бы меньше в тот день, когда прокралась по грузовому трапу на Армстронге, не имея за душой ничего, кроме украденного ядра и плана исчезнуть.

Я не исчезла. Я стала частью этого корабля.

– Раньше мы были просто командой, – произносит Ваша, застав меня за наблюдением. – Потом какое-то время мы были умирающим организмом, притворяющимся командой. Не знаю, кто мы теперь. – Она фиксирует шину. – Может быть, семья? Мы не были семьёй с тех пор, как я родилась. Я и забыла, что можно снова стать чем-то таким.

Она переводит на меня взгляд и чуть склоняет свой сломанный рог в мою сторону – это самое близкое подобие поклона, на которое она способна.

– Это твоих рук дело. Я перестала притворяться, что это не так.

Этой ночью я брожу по кораблю, и он больше не ощущается местом, где я прячусь. Он ощущается как место, где я своя, среди тех, за кого я готова проливать кровь, среди стен, на которых рядом с именами мёртвых Жнецов теперь вырезано имя моего брата, а их капитан смотрит на меня так, будто я – будущее, а не опасность. Я поднялась на борт, чтобы сбежать с планеты на один прыжок. Я осталась ради жизни, о которой даже не смела мечтать.

Я считаю это место своим домом. Уже давно. Просто до этого момента не решалась сказать это так, чтобы услышать собственный голос.

Глава 38
Сарен

Элсин сам помогает мне одеться – больше никто на борту не помнит, как это делается, – и его слабеющие руки уверенно справляются со старыми застёжками, куда увереннее, чем в последние месяцы.

– Ты дрожишь, – мягко замечает он.

– За эту неделю я взял на абордаж флагман, прошёл сквозь вакуум и сражался с целым флотом на умирающем корабле, – отвечаю я. – Я не дрожу.

– Дрожишь. – Он расправляет церемониальную портупею – собранную из обрывков, разномастную, лучшую из того, что мы смогли наскрести в трюме рейдеров, и каким-то образом именно поэтому идеально подходящую. – Ладно. Мужчина должен дрожать, прежде чем объявить о своём союзе перед лицом клана. Это значит, что он осознаёт, сколь велика клятва, которую даёт. – Он отступает на шаг, чтобы оглядеть меня, и в его подёрнутых дымкой глазах светится доброта. – Ты боишься, что подведёшь её. Я вижу это. Ты боишься этого с той самой минуты на мостике.

– Каждое имя, что я вырезал, – это кто-то, кого я не сумел уберечь. – Слова звучат тише, чем мне хотелось бы. – Какое право я имею обещать ей будущее, если будущее – это единственное, что я так и не смог дать никому из тех, кто мне доверился?

Элсин какое-то время молчит, а потом говорит:

– Любовь – это не обещание, что никто не умрёт, Сарен. Иначе мы все были бы лжецами. Любовь – это решение остаться, видя всё как есть и понимая, чего это стоит. Ты всю жизнь верил, что потребность в ком-то – это слабость, которую галактика использует против тебя. Я стар, мой свет почти погас, но я скажу тебе последнюю истину, которую знаю: народ, разучившийся нуждаться друг в друге, уже мёртв. Он просто ещё не оформил бумаги. Ты не делаешь нас слабыми, любя её у нас на глазах. Ты показываешь нам, как снова стать единым кланом. Это не поступок человека, который подводит свой народ. Это единственное, что его когда-либо спасало.

И вот я поднимаюсь в длинный трюм, где ждёт меня весь клан: и экипаж, и спасённые, и освобождённые. Они толпятся среди резных стен, в чаше с маслом горит огонь, а рядом со старыми именами уже вырезаны новые. Алтея стоит в самом центре, в своём собственном «наряде» из обрывков – потрёпанном, дерзком и прекрасном. Она не боится, а я боюсь – и именно так и должно быть.

Церемонию ведёт Ваша, потому что она старейшая по клановой крови на борту, и никто не посмеет даже заикнуться о другом. Она извлекла этот церемониальный обряд из трёх столетий забвения и полузабытых учений и исполняет его сурово и уверенно; а когда её голос срывается на древних словах, никто не делает вид, что заметил.

Здесь и те, кого спасли: бывшие рабы Даксиры, наёмники, решившие остаться, девчонка-пилот с орудийной капсулы, с распахнутыми от удивления глазами взирающая на нас с задних рядов. Все они влились в клан, которого ещё сезон назад не существовало, и теперь становятся свидетелями обряда, который никто из ныне живущих не видел. Свет масляной лампы скользит по резным стенам, по именам мёртвых и вырезанным рядом именам живых, и вся тяжесть истории моего народа словно оживает, наблюдая, как двое из нас не дают тьме оставить за собой последнее слово.

Я называю Тею своей по древнему обычаю – это публичная часть ритуала, признание кланом; та часть, которую мы не могли провести накануне битвы, потому что она требует присутствия всего народа, а народ сначала должен был ответить на угрозу флота. Тот тайный союз, что мы заключили той ночью наедине, – клятва, начертанная пергаментом вдоль её ключицы, там, где впервые зазвучала наша связь, – сегодня обретает завершение при свете дня, перед свидетелями. Именно так, как, согласно древним архивам, этот обряд и должен исполняться: не присвоение женщины мужчиной, как переврали смысл искажённые временем века, а в своей первозданной, истинной форме. Избранница, названная перед кланом и вплетённая в него, объявляется родной в присутствии каждой души, которая отныне разделит с ней её ношу.

Я произношу слова на языке мира, которого больше не существует, клан вторит мне, словно прилив; я касаюсь серебристой метки Теи, которую начертал на ней в ту ночь, она касается той, что начертала на мне – личная клятва, вознесённая теперь в то, что весь народ поможет нести. И когда я называю её перед всеми – спутница, равная, родная, моя, потому что она сама так выбрала, а не потому что так решила судьба или закон, – десятки голосов, человеческих и Жнецов, подхватывают песню, которую я слышал только в записи. Она наполняет трюм и не звучит как скорбный плач.

Она звучит как начало.

Стоя там, с её рукой в своей ладони, и слушая, как мёртвый мир поёт голосами живых, я позволяю себе поверить, что счастье может быть тем, что мне позволено сохранить. После целой жизни, проведённой в отрицании этой мысли, она не кажется мне слабостью. Она кажется самым храбрым решением, которое я когда-либо принимал.

Глава 39
Алтея

В нашей каюте теперь есть окно.

Какая-то нелепая деталь почему-то ломает меня сильнее, чем сама церемония. Пока мы были заняты тем, что пытались не умереть, экипаж восстановил для нас участок старой обшивки «Ишани» и вставил настоящий иллюминатор. И теперь на этом корабле, который больше не умирает, есть место, где я могу лежать в темноте и смотреть на звёзды, а не на дверь. Всю жизнь я смотрела на двери. Потребовалось три ночи, чтобы перестать это делать, и Сарен ни разу не поторопил меня.

Сегодня ночью никто за нами не охотится. Это самая странная роскошь, которая у меня когда-либо была. Ни флота на хвосте, ни награды за мою голову, ни фитиля, подожжённого кем-то, кто решил, что я – «расходный материал». Только «Пустой удел», мирно дрейфующий в чистом космосе – дольше, чем я могу припомнить, – спящий неподалёку клан, звёзды в иллюминаторе и рядом – он.

– Ты смотришь на меня так, будто ждёшь, что меня у тебя отберут, – улыбается Сарен. Он вытягивается во всю длину нашей койки, из-за чего большая часть его тела свисает с края, и лениво выводит узоры пальцами на моей обнажённой спине. Метка связи на ключице серебрится в свете звёзд. – Этого не случится. Не сегодня. Сегодня нам не нужно ни от кого спасаться. Есть только мы, и у нас есть всё то время, которое, как мы думали, нам никогда не достанется.

– Я не знаю, как это – «не нужно спасаться», – признаюсь я. – У меня никогда не было ночи, когда не нужно было выживать.

– Тогда мы этому научимся.

Сарен наваливается на меня – медленно, бережно и в то же время без осторожности, и в этом нет ни отчаяния, ни предательства, ни надвигающегося на нас флота. Только мужчина, решивший не торопиться, потому что впервые в жизни у нас действительно есть время.

– Позволь мне научить тебя тому, чему Пустоши никогда не могли научить.

И он учит. Это совсем не похоже на ту ночь в обсерватории, где мы были двумя изголодавшимися людьми, влюблёнными друг в друга; не похоже и на ночь перед мёртвой зоной, полную притязаний, обладания и ужаса потери. Сейчас мы не торопимся. Это мужчина, поклоняющийся своей женщине перед окном, полным звёзд, когда нам обоим совершенно некуда спешить.

Сарен раздевает меня так, будто у него впереди – целая жизнь, и он намерен использовать каждую минуту. И он использует: его губы очерчивают серебристую метку на моей ключице и спускаются ниже, изучая меня заново, словно впереди всегда будет время на это изучение, пока я не рассыпаюсь под его руками, вцепившись пальцами в простыни, с криком в горле, который даже не узнаю как свой.

Когда он наконец входит в меня – медленно, глубоко и сокрушительно, – я обвиваю его руками и отвечаю на каждый его неторопливый толчок. Связь между нами течёт ровным, ярким потоком, и ни в нём, ни во мне не остаётся ни одной двери, чтобы удержать её. Я любуюсь его лицом в свете звёзд, костяными выступами, которые когда-то казались мне грозными, а теперь стали родными, и алыми глазами, прикованными к моим, словно я – единственная неподвижная точка во всей вращающейся галактике. И когда я распадаюсь на атомы во второй раз, я уношу с собой его имя, а он следует за мной, шепча древние слова, и моим именем как клятвой на губах. И на один идеальный, невесомый миг во всей Вселенной действительно не остаётся ничего, от чего нужно спасаться. Только это. Только он. Только абсурдная, незаслуженная, выстраданная роскошь быть желанной тем, кто планирует желать меня и дальше, в будущем, в которое мы оба перестали верить, но всё равно построили.

После мы лежим, переплетясь телами, в тепле и покое. Сарен притягивает меня к своей груди, а я провожу пальцами по именам, вырезанным на его рогах, и по гладкому месту под ними, где теперь «живёт» Томас – мои и его мёртвые рядом.

– Мне сегодня кое-что подарили, – сообщаю я ему. – Перед церемонией. Экипаж. Резные жетоны – знаки родства, как назвал их Кэйлис. Почти от каждого, кто есть на борту. – Мой голос срывается, как это бывает, когда я не могу его сдержать. – Двадцать восемь лет, Сарен. Двадцать восемь лет я была вещью, которую используют и бросают, а потом я тайком пробираюсь на корабль мародёров, чтобы сбежать с планеты, и вместо этого получаю… Семью. Окно. Тебя. Я не знала, что мне позволено хотеть чего-то из этого. Я так долго просто выживала, что забыла, что у жизни должен быть какой-то смысл.

– Смысл есть, – шепчет он мне в волосы. – Я тоже забыл о нём за три сотни лет скорби моего народа. Ты вошла в нашу «гробницу» и напомнила нам. – Его объятия становятся крепче. – Смысл всегда был в этом. Нам просто нужно было дожить до того момента, когда нам об этом скажут.

Я засыпаю, глядя на звёзды в иллюминаторе корабля, который когда-то считала заброшенным, в объятиях монстра, от которого галактика учила меня бежать, – и никогда в жизни я не чувствовала себя в такой полной, опасной и незыблемой безопасности.

Глава 40
Сарен

Мы покидаем мёртвую зону так, как покидают могилу, за которой наконец закончили ухаживать: медленно, не оглядываясь и с большей лёгкостью, чем когда пришли.

«Пустой удел» теперь несёт в себе гораздо больше, чем то, с чем он сюда приковылял. Он несёт архив, полный подробностей об уничтоженном мире, который теперь скопирован сотни раз и разослан по всем кланам и станциям, готовым его принять. Он везёт освобождённых и спасённых, наёмников и пленников, большинство из которых решили остаться, потому что, как оказалось, от клана, который только что вытащил тебя из тьмы, не так-то просто уйти. На стенах корабля появляются новые имена, и впервые после трёхсот лет тишины в нём живёт ожидание имён тех, кому ещё предстоит родиться.

А ещё он несёт последствия той трансляции, которые настигают нас так же, как настигает свет – внезапно и отовсюду. Мы едва выходим из зоны, как каналы дальней связи заполняются сигналами, и совсем не теми, к которым мы привыкли. Кланы Жнецов. Десятки их, разбросанных по Пустошам, половину из которых я считал вымершими, – и все они вызывают нас на одной частоте, все они услышали те самые четыре секунды правды, которые могли умереть на Армстронге вместе с девушкой, которую я мог никогда не встретить.

– Это правда? – спрашивают они один за другим на древнем языке голосами, надломленными от того же горя, которое я так долго нёс в одиночку. – Нас оклеветали? Нас любили до того, как начали бояться?

Я отвечаю каждому из них лично.

– Это правда, – уверяю я их. – Приходите и прочтите сами. Приносите имена своих мёртвых. У нас есть стены.

Первым к нам подходит грузовой транспорт, ещё более древний, чем «Пустой удел», с корпусом, иссечённым до голого металла. Его экипаж – тридцать Жнецов, которые всю жизнь верили, что они – последние представители постыдного вида. Их капитан старше Ваши: его рога стёрты почти до основания, и когда наши корпуса наконец соприкасаются и шлюз открывается, он переступает порог и замирает перед длинным трюмом – перед резными стенами, горящей чашей, живыми и мёртвыми, чьи имена стоят рядом. Этот древний седой Жнец, который наверняка убил больше людей, чем я, стоит в моём дверном проёме и рыдает, как ребёнок, вернувшийся домой, как ребёнок, переставший мечтать об этом ещё до моего рождения.

– Мы думали, что остались одни, – произносит он, когда обретает дар речи. – Все мы. Каждый клан во тьме, каждый был уверен, что он последний. Мы оплакивали себя до полного истощения, потому что не осталось никого, кто мог бы оплакать нас по-настоящему. – Он прижимает дрожащую ладонь к стене мёртвых, так, как Ваша учила Алтею, как того всегда требовал обряд. – Вы заявили всей галактике, что нас любили до того, как начали бояться. – Он смотрит на меня, а затем на женщину-человека рядом со мной, которая начала всё это, просто поднявшись по грузовому трапу, чтобы сбежать. – Вы понимаете, что это значит для народа, который забыл об этом? Вы не просто транслировали запись, капитан. Вы транслировали причину, по которой корабли разворачиваются обратно.

Алтея находит меня на мостике в самый разгар этого хаоса: Кэйлис уже превращает разрушенный трюм в зал архива, а Элсин открыто плачет над тем, что пытался сохранить по крупицам всю свою угасающую жизнь и что возвращается к нему целым и раздаётся дальше, сразу на сотни кораблей.

– Ты понимаешь, что ты начал? – спрашивает Тея, прислонившись к моему плечу и глядя, как растёт список выходящих на связь. – Это не просто экипаж выходит на связь. Это целый народ. Ты транслировал правду, и теперь целый разрозненный вид впервые за триста лет разворачивается, чтобы посмотреть друг на друга.

– Это начал не я, – я обнимаю её на глазах у всего мостика – так, как уже давно перестал бояться делать. – Это сделала ты. Ты поднялась по грузовому трапу, чтобы сбежать всего на один прыжок, и подарила умирающему народу причину жить, карту пути домой и капитана, который забыл, что ему позволено быть просто человеком. – Я смотрю на растущий список живых. – Всю жизнь я верил, что самое доброе, что я могу сделать для своего народа, – это научить его достойно завершать. Ты научила меня более важному. Ты научила начинать.

Тея смеётся – тем коротким, удивлённым смешком, в который я влюбился где-то над потоками камней.

– У меня есть раздражающая привычка хотеть того, чего мне хотеть не положено, – заявляет она. – Оказывается, у тебя тоже.

Я прокладываю курс не вглубь Пустошей, чтобы спрятаться, как я делал одиннадцать лет, а наружу – к собирающимся кланам, к мирам, которым теперь предстоит расплатиться за содеянное, к будущему, неопределённому, опасному и стоящему того, чтобы за него бороться.

Корабль, который был гробницей с двигателями, гудит под моей рукой, словно живое существо.

Во мне больше нет тишины там, где раньше жили одни мёртвые. Теперь у них есть соседи. Живые поселились рядом с ними: шумные, спорящие, фальшиво распевающие старые песни и всё равно продолжающие их учить. А где-то в центре всего этого стоит человек – женщина, которая отказалась бояться монстров и заставила нас вспомнить, что мы никогда ими не были.

Когда-то мы были поэтами. Галактика превратила нас в жнецов.

Мы собираемся провести остаток наших долгих, упрямых, выстраданных жизней, становясь тем, для чего в галактике ещё нет названия, потому что никто раньше не жил достаточно долго, чтобы оно понадобилось.

Перед отлётом Алтея в последний раз спускается в длинный трюм. Я иду следом, но держусь на расстоянии, позволяя ей побыть одной – так же, как она была одна в свою первую ночь на борту, когда это место было лишь гробницей, в которой она пряталась.

Стена мёртвых теперь стала полнее: мёртвая зона забрала у нас ещё шестерых, и мы высекли их имена глубоко в камне. Но Тею манит соседняя стена – новая, та, на которую она уговорила Вашу и которую Ваша теперь выдаёт за свою собственную идею перед всеми, кто готов слушать. Стена живых. Каждая душа, присоединившаяся к нашему клану, вырезает на ней своё имя – не для того, чтобы о них помнили после смерти, а чтобы их учитывали, пока они здесь. Её имя уже там. Ниже, старательным почерком на ишани, которому её буква за буквой учил Элсин, выведено имя её брата: Томас наконец-то перенесён из царапины, которую она прятала в глубине собственного сердца, на место среди людей, которые полюбили бы его. А ниже двух этих имён – гладкий, незаполненный участок, как гладкое место под именами моих мертвецов на моём роге, которое я хранил все те годы, когда был уверен: не появится ничего достаточно достойного, чтобы поместить его туда.

Тея прижимает ладонь к пустому месту. Я не подхожу. Я просто смотрю на женщину, которая вошла на мой умирающий корабль и научила его вмещать живых, и думаю: место есть. После целой жизни, в которой перед нами захлопывали двери, это самая опасная и самая прекрасная вещь, которую она принесла на борт. Не карта. Не правда. Простая, разрушительная мысль о том, что место есть.

«Пустой удел» обращается к свету, уводя клан за собой, и мы уходим.

КОНЕЦ

Данная электронная книга предназначена только для личного пользования.

Любое копирование, выкладка на сторонних ресурсах или передача третьим лицам запрещены. Пожалуйста, после прочтения удалите книгу с вашего носителя.