Текст книги "Любимица Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Афина Шторм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Афина Шторм
Любимица Жнеца

Информация о переводе:

Переведено специально для группы ۩WonderlandBooK۩

Любое копирование без ссылки на группу и переводчиков ЗАПРЕЩЕНО!!!

Переводчик: Justyu_31

Редактор: Justyu_31

Русифицированная обложка: Anastasiya Pozynych

Предыстория

2338 год. Человечество устремилось к звёздам. Люди колонизировали другие миры, превратились в космическую цивилизацию и основали Межзвёздную человеческую конфедерацию.

В процессе освоения космоса выяснилось, что галактика – довольно густонаселённое место и в ней существует несколько крупных объединений: Альянс Трезубца, Атаксианская коалиция, Картель Гелиоса и свободный политический союз, известных как Лига независимых рас, в которую вошли те, кто стремился сохранить нейтралитет и не желал примыкать ни к одной из сторон.

Альянс Трезубца и Атаксианская коалиция ведут войну уже около трёхсот пятидесяти лет. Детали начала этого конфликта туманны, но обе стороны совершили немало зверств, прикрываясь защитой невинных.

Война была жестокой. Она изменила судьбы миллиардов разумных существ. Одной из таких рас стали те, кого сегодня называют Жнецами. Их родная планета Ошара была уничтожена, когда они отказались принять чью-либо сторону в войне между Альянсом и Коалицией.

Лишившись родного мира, Жнецы долгие годы скитались в поисках дома или убежища, но ни одна из держав не позволила им пересечь свои границы. Измученные голодом и стоя на пороге гибели, они обосновались в Пустошах – области космоса, изобилующей аномальными звёздными явлениями, – и на протяжении поколений выживали, мародёрствуя.

В галактике, раздираемой войной, единственным светом для Жнецов остаётся вера. Вера в то, что однажды отчаявшимся будет дарована толика надежды.

Глава 1
Алтея

Стрельба начинается ещё до того, как я успеваю выбраться из ряда складов утильсырья, и Пелл падает, не успев сделать и шага.

Я не останавливаюсь. С самого детства мне приходилось видеть, как гибнут люди в доках Армстронга, и я усвоила одно простое правило, которое помогало мне оставаться в живых: «Оплакивай позже, в свободное время – если, конечно, доживёшь до него». Поэтому я оставляю Пелла и бегу – сквозь пар от лапшичных, мимо подпольных клиник и кучки беспризорников, которые разлетаются в разные стороны, как птицы. А позади неспешно идут коллекторы – им некуда торопиться. Они лучше меня знают этот ряд, половину которого сами и построили.

Пуля с импульсным зарядом прожигает стену на расстоянии ладони от моего уха. Я ныряю в технический лаз под Девятым доком, приседаю там, тяжело дыша, с горящими лёгкими, и роюсь в сумке в поисках кредитных чипов, которые, по словам Пелла, должны были там лежать, но вместо них пальцы нащупывают что-то тёплое.

Плоский чёрный клин, испещрённый узором, который ускользает от взгляда, стоит лишь попытаться сфокусироваться. Информационный накопитель. Не человеческой работы. Я перебрала тысячи единиц утиля, но ничего подобного не видела.

– Что ты подсунул мне в сумку, Пелл? – шепчу я. Он не отвечает. Он в сотне метров позади, с раскинутыми к потолку руками.

По крайней мере, это объясняет поведение коллекторов. Никто не станет убивать команду мусорщиков из-за металлолома. Убивают из-за вещи, которую внезапно захотели заполучить шесть синдикатов; вещи, за перевозку которой мне заплатили, даже не сказав, что именно я везу. А значит, я никогда не была курьером. Я была коробкой.

Сирены доков завывают всё громче. Сквозь решётку я вижу причалы: большинство из них тёмные, кроме одного. Там, в самом конце, притаился грузовой корабль с погашенными погрузочными огнями и корпусом, залатанным разномастными листами обшивки, – именно такой хлам портовые службы обычно оставляют гнить. Его швартовочные зажимы начинают раскрываться.

У меня нет плана получше. У меня вообще нет никакого плана. Я подгадываю момент, когда зажимы открываются, спрыгиваю на эстакаду и взбегаю по грузовому трапу, твердя себе, что мне нужен всего один прыжок – и я исчезну.

Трап герметично запечатывается за моей спиной. Вот что я должна была заметить: мёртвый корабль не может герметизировать трап.

Внутри коридора тепло. Тепло так, будто в нём живут и дышат. И стены здесь неправильные – обшивка из дюжины списанных судов, сваренная стык в стык. Там, где шов разошёлся, я вижу, что под ним: панель из бледного металла, покрытая резьбой по всей поверхности, – завитки, фигуры, лицо, искажённое невыносимой скорбью. Каким бы ни был этот корабль, он не наш.

Мне следовало бы застыть на месте. Вместо этого я наступаю на повреждённый шов, и полоса холодного голубого света пробегает по всей длине коридора, словно ярко вспыхнувшая вена.

Где-то впереди на свет реагирует голос – низкий, многослойный, на языке, которого я не знаю.

Я бегу, хотя на запечатанном корабле это бессмысленно, и убеждаюсь в этом, когда заворачиваю за угол и налетаю прямо на них.

Они огромные – это единственное, что успевает осознать мой разум, прежде чем отключиться. С серой кожей с чёрными прожилками, ростом выше люка, через который они вышли, с глазами, светящимися изнутри красным, как пламя в топке, видимое через заслонку. У одного из них рога, у другого – неправильно сросшаяся челюсть с торчащей костью. Ладони размером с мою голову смыкаются на моей куртке и отрывают меня от палубы. Существа спорят обо мне на этом скрежещущем языке, и мне не нужны слова, чтобы понять смысл. Тот, у кого сломана челюсть, хочет моей смерти. Женская особь со сломанным рогом постоянно повторяет один жёсткий слог, который звучит как приговор.

Они тащат меня по кораблю. Мимо новых резных панелей. Мимо камбуза, где на плите кипит кастрюля, и эта деталь – монстры и суп! – окончательно ломает мой мозг. Наконец меня втаскивают в помещение, которое, должно быть, является капитанским мостиком[1]1
  Капитанский (или командный) мостик – центральный пост управления, место сосредоточения средств и персонала для руководства движением, манёврами и операциями на транспортном средстве, судне, космическом корабле.


[Закрыть]: повсюду нагромождения лома и свисающие провода, а в самом центре – кресло.

Существо в кресле не встаёт, когда меня бросают к его ногам.

Он крупнее остальных. Чёрные волосы местами седые, два рога загибаются назад от висков, и на них по всей длине вырезаны те же скорбные линии. У остальных – глаза светятся. Его глаза находят мои и не отпускают, и в них нет ни голода, ни попытки оценить мою стоимость. Это взгляд того, кто только что обнаружил нечто, считавшееся всю жизнь лишь выдумкой, а теперь истекающее кровью на полу его корабля.

– Не надо, – хриплю я. Это единственное, на что мне хватает сил.

Он встаёт.

Глава 2
Сарен

Мне доводилось убивать и за меньшее, чем чужак на моей территории, и я намерен сделать это чисто – иного милосердия в Пустошах не жди.

Я присаживаюсь на корточки перед человечишкой. Она маленькая, пепельно-бледная от холода на палубе и страха, и не отводит от меня взгляда, как обычно делают люди. Я тянусь к её горлу, потому что горло – самое уязвимое место.

Моя рука сжимается на её шее, и в тот момент, когда я готов совершить задуманное, палуба уходит из-под ног.

Жар, не имеющий ничего общего с температурой, простреливает сквозь мою ладонь в позвоночник, каждый нерв вспыхивает разом, а в голове раздаётся аккорд, который не способен извлечь ни один инструмент, – нота, которую я слышал лишь однажды, в самой древней записи, что хранит Элсин; звук, который издавали Ишани, вспоминая о доме, когда ни одно слово не было достаточно ёмким.

«Джалшагар». То, во что мой народ перестал верить в том же столетии, когда утратил право на эту веру.

Я держу её на два вздоха дольше, чем следовало, – достаточно долго, чтобы восемьдесят членов моего экипажа увидели, как их капитан застыл с рукой на шее человека.

Я разжимаю пальцы и отпускаю пленницу. Выпрямляюсь. Надеваю маску, которую все привыкли видеть, прежде чем они успевают разглядеть то, что скрыто под ней.

– Пусть живёт, – заявляю я.

Ваша встаёт у меня за плечом.

– Она – нарушительница, – произносит она на нашем языке, быстро и тихо. – Выбросим её в шлюз, и дело с концом. Ты сам меня учил этому.

– Пусть живёт, – повторяю я.

Слова звучат неправильно, в них проскальзывает нечто, что я не успеваю скрыть, а Ваша замечает. Пятнадцать лет бок о бок со мной – и от неё почти ничего не утаишь. Её сломанный рог поворачивается в мою сторону.

– Что с тобой не так? – спрашивает она. Это не вопрос, а обвинение, которое пока ещё ищет свою форму.

Я перехожу на общий язык, чтобы ни один приказ не был понят неправильно:

– В задний отсек. Смена караула. Она ни с кем не разговаривает и ничего не трогает. Через девять дней мы достигнем нейтральной станции, оставим её там и забудем об этом.

Рога Терина вздымаются.

– Мы никогда не оставляли чужаков дольше часа после того, как обнаруживали их, – возражает он.

– И никогда не ошибались, выбрасывая кого-то в пустоту, – отвечаю я. – Мы можем позволить себе не спешить. Один раз.

Ответ звучит неубедительно. Я вижу, как экипаж задумывается, не сломался ли наконец капитан, который никогда не давал им повода усомниться в нём; и то, что я всю жизнь был прав, даёт мне преимущество – один приказ, который я не могу объяснить, но могу не отвечать на вопросы, пока их не начнут задавать всерьёз.

Человеческую особь уводят. Она сопротивляется – глупо, конечно, но я не успеваю остановить свои мысли и признаю, что уважаю её за это. Когда её волокут вверх по лестнице, мы снова встречаемся взглядами, и в её глазах нет благодарности, только ярость и готовность существа, которое уже подсчитывает шансы на побег.

«Хорошо, – мысленно отвечаю я, – cчитай. Сбегай, прежде чем я узнаю, что ты такое».

Люк отсека закрывается. Мостик снова «дышит». Я передаю вахту Ваше и спускаюсь в трюм корабля – в хранилище реликвий, где резные пластины стоят рядами, словно рёбра утонувшего чудовища. Прислоняюсь лбом к самой холодной из них и позволяю рукам дрожать там, где никто этого не увидит.

Мы умираем. Каждый Жнец чувствует это так же, как чувствуешь, что зуб пора лечить. С каждым годом нас становится меньше, рождается всё меньше дочерей, а те, кто рождаются, слишком часто оказываются «дефектными». Мы смирились с неизбежностью конца, решив, что это участь, уготованная монстрам, и в этом есть своего рода жуткое успокоение – избавление от долга, который мы перестали притворяться способными погасить.

И вот теперь тьма подбрасывает на мою палубу человека и голосом мёртвого мира шепчет мне, что надежда есть.

Я рано осознал, чего стоит надежда для Жнеца. Это единственное бремя, которое погубило нас больше, чем когда-либо убивал голод.

Когда я открываю глаза, то вижу, что резьба, к которой я прислоняюсь лбом – это лицо. Возможно, представление какого-то старого художника о матери. Кто бы её ни вырезал, он придал ей выражение, которое я годами отказывался озвучивать, но теперь называю, потому что здесь нет никого, кто мог бы застать меня за этим делом.

– Она выйдет на следующей станции, – обещаю я изображению. – Я позволю ей уйти.

Лицо слышало обещания и получше, но всё равно хранит надежду. Они всегда её хранят.

Глава 3
Алтея

На следующий день меня кормят – и так я понимаю, что живая стою дороже, чем мёртвая. Пока что.

Еда – это информация. На Армстронге по тому, кто ест, а кто голодает, можно быстрее понять, как устроено место, чем по любой карте. Поэтому, когда тощий монстр просовывает миску в щель люка, я читаю это как контракт. Настоящее зерно. Полоска чего-то копчёного (о том, что это, я решаю не спрашивать). Они решили не убивать меня. Они решили подождать.

– Тебе не положено со мной разговаривать, – ворчу я, потому что его уши прижимаются к голове, стоит мне на него посмотреть.

– Я и не разговариваю. Я оставляю еду, – он ставит миску так осторожно, будто та может взорваться. Его глаза вблизи совсем не похожи на пылающие огни печи, как я ожидала; они мягкие, почти застенчивые, светятся, как угли, о которые можно погреть руки. – Ешь. Ваша проверяет миски. Если твоя вернётся полной, она решит, что мы тебя отравили, а потом захочет сделать всё как надо.

– Это шутка? – спрашиваю я, но монстр уже исчез.

Поэтому я ем и наблюдаю, ведь в люке есть решётка, выходящая на развилку коридоров, и с каждым днём эта развилка открывает мне всё, о чём они никогда не скажут вслух.

Вот что рассказывали о Жнецах легенды Армстронга: жестокость как развлечение, кровь на стенах. А что я вижу на самом деле? Скучающих охранников. Охранников, которые, сидя на посту, вырезают фигурки из обрезков металла, снимая завитки ножами длиной с мою руку, создавая крошечные, аккуратные формы: птицу, лист, лицо. Двух здоровяков, которые целый час спорят из-за трубки охлаждения, а починив её, делят на двоих фляжку. И ту самку со сломанным рогом, которая каждую смену останавливается, чтобы прижать ладонь к резной стене, закрыть глаза, сделать три вдоха и только потом идти дальше.

Монстры не вырезают птиц. Монстры не готовят суп на плите. Я всё жду, когда доброта превратится в клетку, в которой меня откармливают, но ничего не происходит – и от этого только хуже, потому что теперь мне некуда деть это знание.

На четвёртый день приходит капитан. Я слышу его раньше, чем вижу: охранники выпрямляются, воздух словно расступается, – а потом он заслоняет проём решётки, и складское помещение вокруг меня сжимается.

Капитан не пригибается, как тот тощий. Он стоит, заставляя меня задирать голову, чтобы посмотреть на него, и я понимаю: это не высокомерие, а дистанция. Он намеренно держит между нами всю длину своего тела.

– С тобой обращаются хорошо, – утверждает капитан. Каждое слово на общем языке он произносит осторожно, будто не уверен, выдержит ли пол его вес.

– Меня держат взаперти! Это не одно и то же. Ты бы знал, если бы хоть раз побывал по ту сторону запертой двери.

Что-то мелькает на его лице и тут же исчезает.

– Тебя выпустят на следующей станции. Невредимой. Даю слово – сколько бы ни стоило слово Жнеца.

– Тогда зачем охрана? – возмущаюсь я и встаю, чтобы у него было меньше преимущества в росте. – Если я всего лишь груз, который ты собираешься скинуть, предоставил бы мне койку. Но трое твоих следят за полуголодным человеком, который просто хотел пробраться на борт зайцем. С грузом так не обращаются. – Подхожу ближе к решётке, достаточно близко, чтобы разглядеть имена (я уверена, что это имена), вырезанные на одном из рогов. – Так поступают с тем, кого боятся.

Костяной гребень над его носом чуть напрягается.

– Бояться должна ты.

– Я боюсь всю свою жизнь. Мне это надоело. – Я удерживаю его взгляд, как тогда на мостике, потому что это единственное, что у меня есть и что явно стоит ему усилий. – Не могу понять одного: чего боится такая громадина, как ты? Меня? Почему?

Он не отвечает. Удерживает мой взгляд, пока один из охранников нервно не переступает с ноги на ногу. Капитан уходит, а я снова могу дышать.

Я сажусь, чувствуя, как бешено колотится сердце, но не хочу разбираться в причинах.

В ту ночь приходит смена караула, но пост никто не занимает. Я выглядываю и вижу его. Капитан сидит на перевёрнутом ящике на развилке, в руках – нож и кусок металла. Он ничего не вырезает, просто держит их, прислонившись спиной к стене, не сводя глаз с моего люка, словно это единственная вещь, которую стоит охранять.

Капитан думает, что я сплю. Я позволяю ему так думать.

Он остаётся до тех пор, пока свет не становится серым, но так и не приближается. И вот это, в конце концов, пугает меня по-настоящему. Не его размер. Не его глаза. А то, насколько одиноким выглядит существо, так старательно соблюдающее дистанцию от единственной двери, от которой не может отвести взгляд.

Глава 4
Сарен

На шестой день Терин созывает собрание экипажа – он имеет на это полное право, но, значит, времени у меня меньше, чем я рассчитывал.

Мы набиваемся в кают-компанию, потому что нам всем больше негде поместиться. Экипаж теснится вокруг длинного стола, которым служит противовзрывная дверь эсминца, уложенная на сварные распорки. Я занимаю место во главе стола – так же, как делал это на протяжении одиннадцати лет, – и чувствую, как доверие команды становится зыбким, словно почва уходит у меня из-под ног.

Терин не встаёт. Он никогда этого не делает: за него «встают» изогнутые вперёд рога.

– Мы в трёх днях пути от станции, – начинает он. – Я хочу, чтобы в протоколе было зафиксировано: капитан шесть дней держит на борту нарушителя вопреки всем нашим законам. И я хочу знать: почему?

– Потому что мы уже достаточно убили беззащитных, хватит на всю оставшуюся жизнь, – отвечаю я. – Пора бы нам начать платить за это.

– Мы всегда платили. И всё равно убивали. Чтобы выжить.

Он прав, и каждый за столом знает, что он прав, а воцарившаяся тишина – это тишина народа, хранящего память о годах, не высеченных на стенах.

Поэтому я даю им ту часть правды, которую могу озвучить:

– У неё руки собирателя. В прошлую смену она помогла Кэйлису оттащить линию фильтрации подальше от края – спросите его! До станции три дня, рециркуляторы[2]2
  Рециркулятор – это прибор для обеззараживания воздуха в помещении. Название происходит от слова «рециркуляция»: воздух не выводится наружу, а многократно проходит через устройство, где очищается, и возвращается обратно.


[Закрыть] барахлят, так что я предпочту пару рабочих рук чистой совести.

Это не главная причина, но она достаточно весома, чтобы на ней настаивать. Кэйлис загорается в дальнем конце стола – слишком молод, чтобы контролировать своё лицо.

– Алтея поняла, в чём неисправность, ещё до того, как я сказал, – признаётся он. – Она хороша. Она правда…

– Она человек, – перебивает Терин, – а галактика охотится за всем, что дорого Жнецу. Ты сам меня этому учил, капитан! Оставишь её – и мы станем мишенью. Выбросишь в шлюз – и к ночи мы будем чисты.

Он прав. И это именно то, чего я не могу произнести вслух за столом: Терин прав, а я шесть дней потратил на то, чтобы найти изъян в аргументе, который сам же и выстроил, но изъяна нет. Я позволяю собранию разойтись без голосования, потому что проиграл бы его, и держу свои доводы при себе.

Позже я нахожу Элсина в лазарете, где руки старого целителя по-прежнему тверды, хотя свет в его глазах угасает. На борту есть только он один, кому я могу рассказать об этом, и мы оба понимаем, о чём речь, ещё до того, как я открываю рот.

– Это она, – тихо произношу я. – Я коснулся её и услышал ишани.

Элсин откладывает в сторону хирургическую иглу, которую чистил. Долгое время в отсеке слышно только гудение неисправного рециркулятора и дыхание старика.

– Джалшагар, – проговаривает он так, словно уже и не надеялся произнести это слово перед смертью. – После всего, что с нами стало… После всего, во что мы превратились…

– Скажи мне, как это остановить?

– Никак, – мягко отвечает Элсин, что гораздо хуже, чем если бы он произнёс это резко. – В текстах ясно сказано лишь одно. Эта связь – не дар, как рисуют в детских сказках. Она исцеляет то, что сломано, или, если долго отвергать, ломает того, кто сопротивляется. От неё невозможно избавиться, Сарен. Тебе остаётся лишь нести её достойно или плохо.

– Тогда я пронесу её ещё три дня, – заявляю я, – и оставлю на станции, а после буду нести её плохо до конца своих дней – и мой клан выживет.

Элсин смотрит на меня с терпением Жнеца, повидавшего на своём веку немало горя и усвоившего, что с ним бесполезно спорить – его можно только пережить.

– А восемьдесят членов экипажа, которым нужен их капитан в здравии? – спрашивает он. – Что они будут нести, когда ты станешь после той станции опустошённым?

Я не отвечаю. Ответить нечего.

Иду на капитанский мостик и по привычке вывожу на экран трансляцию с её камеры, убеждая себя, что это просто бдительность. Человек в машинном отделении с Кэйлисом, рукава закатаны, они спорят о полярности, и она смеётся над его словами – коротко, удивлённо, словно смех вырвался раньше, чем она успела его сдержать. А трое членов моего экипажа, которые неделю назад желали ей смерти, заглядывают в люк, чтобы понаблюдать за ней.

Я сижу в темноте на мостике и чувствую, как меня захлёстывает надежда, словно вода, напирающая на дверь, которую я держал запертой всю свою жизнь, и с холодной ясностью капитана понимаю: дверь вот-вот поддастся. Остаётся лишь один вопрос: сколько нас окажется за ней, когда это случится.

Глава 5
Алтея

На третьем гудке на линии фильтрации срывает уплотнитель – именно так я и выбираюсь из кормового отсека.

Я слышу сигнал тревоги раньше, чем прибегает Кэйлис, и уже стою на ногах.

– Это та самая линия, которую мы латали, – подмечаю я через решётку. – Заплатка не выдержала, да? Ты перепутал полярность на обратке.

– Я… это не… – Он открывает люк ещё до того, как успевает решить, что действительно хочет это сделать. – Ваша с меня шкуру спустит.

– Значит, не скажем Ваше.

Я выбираюсь наружу и двигаюсь быстрее, чем кто-либо успевает опомниться. Никто меня не останавливает: весь отсек провонял горелым хладагентом, а экипажу, которому нечем дышать, плевать, кто именно наладит подачу воздуха.

Машинное отделение – это целый собор из металлолома, и он тонет. Я нахожу обратную тягу, вижу ошибку Кэйлиса и запускаю туда руки так, как делала это сотни раз с сотнями умирающих систем в куда более скверные дни.

– Разводной ключ. Длинный. А теперь отвечай, что ты сделал, чтобы я поняла, что именно ты испортил.

Он рассказывает. Я работаю. Отсек заполняется Жнецами: они приходят посмотреть, как человек облажается, но остаются наблюдать, как я этого не делаю. Когда линия схватывается и воздух в отсеке из ядовитого превращается в просто затхлый, кто-то даже издаёт короткий звук, который я уже начала распознавать как одобрение.

После меня ловит Ваша. Она не нависает надо мной – ей это и не нужно.

– От тебя есть польза, – звучит так, будто это оскорбление, которое Ваша решает себе позволить. – Полезность делает капитана беспечным. А беспечные капитаны губят экипажи. – Она подходит достаточно близко, чтобы я разглядела амулеты из костей, вплетённые в её волосы. – Что бы ты там ни задумала с ним сделать – прекрати. Он провёл нас через такие голодные времена, каких ты и представить не можешь. Я не позволю человеку выбить почву у него из-под ног.

– Я ничего с ним не делаю.

– Ты дышишь. На корабле этого достаточно, – фыркает Ваша и уходит, оставляя меня с этой фразой – самой честной угрозой, какую мне бросали за последние годы.

Тем вечером переход в гиперпространство проходит с сильной турбулентностью. Я пересекаю мостик над машинным отделением, когда пол резко кренится вбок, и мои ноги полностью отрываются от настила. На один долгий, ослепительно яркий миг я не чувствую под собой ничего, кроме пустоты, а до поручня не дотянуться – слишком далеко.

А затем «пустота» исчезает. Меня подхватывает рука, крепкая, как балка корпуса, и я оказываюсь прижата к груди, горячей, как двигатель на ходу. За то время, пока я падала, капитан пересёк половину отсека.

Мы оба замираем. Его ладонь распластана у меня на спине, и там, где он касается, жар проникает сквозь куртку, под кожу, добираясь до чего-то, чему у меня нет названия. Я чувствую, как это прошибает и капитана тоже: по всему его телу пробегает судорога, глаза распахиваются, хватка становится крепче, будто он боится, что я растворюсь.

– Ты быстрый, – выдавливаю я, потому что альтернатива шутке – это спросить, что только что прошло сквозь нас обоих.

Он осторожно ставит меня на ноги, с заботой, которая совсем не вяжется с его габаритами, и отступает на положенное расстояние.

– Смотри под ноги, – грубо бросает он и исчезает раньше, чем я успеваю ответить.

Я стою на мостике, сердце колотится как сумасшедшее, а отпечаток его ладони на моей спине всё ещё тёплый. И пугает меня вовсе не падение. Пугает то, насколько безопасно я себя чувствую в объятиях того, от кого, по всем правилам, должна бежать без оглядки.