Текст книги "Любимица Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Афина Шторм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 17
Алтея

Мы летим прямо в шторм, потому что шторм – единственное место в этом регионе, куда охотники за нами не сунутся.

Это звёздный шквал – вихрь из заряженного газа и обломков размером с луну; он испускает радиацию, ослепляющую датчики, и молнии, способные испепелить корпус корабля насквозь, начиная с обшивки. Сарен ведёт нас туда так, как входят в горящее здание, чтобы оторваться от преследователей: намеренно, и только потому, что альтернатива – наихудший вариант.

Корабль начинает понемногу разваливаться на части изнутри, и эти мелкие поломки в сумме дают большую беду. Свет мигает. На две палубы ниже выходит из строя магистраль системы охлаждения. А затем корпус реактора выдаёт сигнал тревоги, от которого меня бросает в дрожь: я целый месяц слышу, как Кэйлис проклинает этот звук.

– Нарушение герметичности, кормовой уплотнитель! – кричит он, уже срываясь с места. – Если уплотнитель сорвёт, мы потеряем реакторный отсек! А может, и весь корабль…

Я бегу следом. Никто не просит, но я бегу. Пробоина – тонкая, как волос, трещина в древнем сварном шве, из которой сочится нечто такое, от чего воздух начинает отдавать жжёной спичкой. Ручной зажим требует участия двоих, а места там – только на одного. Мы втискиваемся внутрь плечом к плечу: я придерживаю уплотнительную пластину, пока Кэйлис затягивает болты. Шторм сотрясает корпус, свет гаснет, и мы заканчиваем работу в полной темноте, на ощупь – наши руки движутся вместе, – пока вой сирены не сменяется глухим гулом, а воздух не перестаёт отдавать мертвечиной.

– Готово, – выдыхает Кэйлис. – Тея, мы справились.

И тут коридор заливает аварийная пена из лопнувшей трубы выше по отсеку, связь обрывается, и на несколько минут остальной экипаж корабля остаётся в неведении, выбрались ли те двое, что спустились в реакторный отсек, или нет.

Когда я, вся в пене и дрожа от холода, вываливаюсь в коридор, там уже стоит Сарен.

Я никогда не видела, чтобы его лицо выражало нечто подобное. Капитана просто нет. Остался лишь кто-то ранимый и очень юный – существо, которому сказали, что тот, кого он любит, мёртв, и которое где-то в глубине души уже начало с этим смиряться. Сарен преодолевает разделяющее нас расстояние в два шага, отрывает меня от пола и прижимает к себе. Ему всё равно, что вся дежурная смена стоит рядом, ему наплевать, что он выставляет напоказ единственную слабость, которую капитан-Жнец не может себе позволить, – он просто сжимает меня в объятиях так крепко, что после останутся синяки, прижимается губами к моим волосам и шепчет моё имя, словно проверяя, не забыл ли, как оно звучит.

Экипаж всё видит. Этого уже не развидеть.

За плечом Сарена я замечаю в конце коридора Терина. Он стоит неподвижно и смотрит, как его капитан теряет самообладание из-за какого-то человека. Я вижу, как он что-то прикидывает в уме – я уже видела этот взгляд раньше, – но в этот раз выражение его лица меняется, словно он подвёл итог и пришёл к какому-то тихому, окончательному выводу, и мне это совсем не нравится.

Глава 18
Сарен

– Ты не спишь? – Элсин, как обычно, в своей манере задаёт вопрос, на который и так знает ответ.

Я в медицинском отсеке, потому что здесь нет Теи, а находиться там, где её нет, – это единственная форма самодисциплины, что у меня осталась.

– Я сплю, когда Тея рядом. Не сплю, когда её нет. Понимай как хочешь.

– Я пойму это как истину, – пожимает плечами Элсин, откладывая ступку с мазью. – Разлука начинает сказываться на тебе физически. Ты чувствуешь это: боль, когда она всего в двух палубах от тебя, то, как твоё внимание тянется к ней, словно стрелка компаса. Это не слабость и не безумие. Это связь делает то, для чего и была создана: не даёт двоим истинным подвергать друг друга опасности из-за расстояния и невнимания. – Он впивается в меня своими слабеющими глазами. – А самое опасное – бороться с этим. Связь, принятая лишь наполовину, – худшее из двух зол: есть нужда, но нет ни капли стабильности. Ты застрял на полпути, Сарен, и именно это превращает тебя в того, кем ты боишься стать.

– В собственника, – горько усмехаюсь я. – Я впечатал контрабандиста в стену лишь за то, что он коснулся её руки.

– Тогда перестань морить эту связь голодом, накорми её, и увидишь, как клыки спрячутся обратно. – Элсин произносит это сухо, и я почти смеюсь, что удивляет нас обоих.

После я нахожу Алтею в камбузе и, вместо того чтобы держаться на почтительном расстоянии, сажусь напротив неё с миской той самой невкусной похлёбки, какую едят все, и мы делим трапезу, как двое самых обычных людей. И это самое пугающее из всего, что я делал за последние годы.

– Расскажи о чём-нибудь, чего ты хотела, – прошу я. – До того, как Армстронг научил тебя не хотеть.

Тея задумывается, а после отвечает:

– Дверь, которая запирается изнутри, – вот и всё. Вся моя мечта. Комната, которая принадлежит только мне, с замком, ключ от которого есть только у меня, – где никто не мог бы решать, что со мной делать, пока я сплю. – Она смотрит на похлёбку. – Глупая мечта.

– Это самая неглупая мечта из всех, что я слышал, – заверяю я. И раз уж она поделилась своей мечтой, я делюсь своей, о которой никогда не говорил вслух: – Дети, которые вырезают узоры ради красоты, а не в знак скорби. Поколение, которое не знает вкуса голода. Раньше я думал, что желать такого – значит оскорблять память всех, кто умер, так этого и не дождавшись. – Я кручу миску в руках. – Ты заставляешь меня думать, что всё как раз наоборот.

Алтея тянется через стол и переплетает свои пальцы с моими, и на одну вахту корабль перестаёт казаться местом, где мы просто ждём своей смерти. Он становится домом, в котором двое существ узнают желания друг друга.

И поскольку это так, я позволяю себе – хотя бы на один приём пищи, на один отрезок времени – перестать слушать холодный голос, не умолкающий с момента выхода из релейной комнаты, голос, который знает, что кто-то из тех, кто делит со мной пищу и стол, раз за разом выдаёт нас тьме, и я всё ещё не ведаю, кто именно. Позже я заплачу за эту тишину. Каждый капитан в конце концов платит за каждую минуту покоя. Но на время этой трапезы я решаю, что цена оправдана, и позволяю Тее заполнить собой пустоту, в которой обычно гнездится тревога.

Глава 19
Алтея

Ваша что-то мастерит для меня своими руками, и позже я узнаю, что она не делала ничего подобного ни для кого вот уже десять лет.

Это маленькая вещица – жетон из тёмного металла, не крупнее моего большого пальца, испещрённый вязью из переплетающихся линий на языке ишани, который я не могу прочесть, и одним знакомым мне словом: «семья». На следующей церемонии памяти Ваша вкладывает его мне в ладонь на глазах у всей команды, с той показной суровостью, которой прикрывают нежный жест, будто заранее предупреждая: только попробуй истолковать это двусмысленно.

– Ты держалась до самого конца в реакторном отсеке, – заявляет она, – выхаживала на медицинском этаже тех, кто ещё месяц назад прикончил бы тебя. Ты больше не груз. Клан проголосовал: ты своя. – Она замолкает, а затем добавляет тише, только для меня: – Я потеряла дочь. Давно, во время голода. Разумеется, ты – не она, но ты заполняешь пустоту, о которой я запретила себе думать, а я слишком стара, чтобы и дальше притворяться, будто её нет.

Она крепко сжимает мой кулак с жетоном – всего на миг – и сразу облачается в свою привычную суровость, пока я не успела выдать нас обеих выражением своего лица.

Эта церемония отличается от той, первой, что я видела: обстановка становится менее напряжённой. Жнецы делятся историями, в которых есть не только горе: кто-то пародирует капитана, командовавшего кораблём три срока назад, и ветераны хохочут до слёз; Кэйлис напевает фрагмент старой записи, сбивается, и его тут же поправляют четверо, радуясь, что сумели вспомнить, как всё было на самом деле.

Я рассказываю им о Томасе. Не о том, как умирал мой брат, – смертей и без того достаточно, – а о его жизни: о том, как он каждый раз приберегал для меня краюху хлеба и утверждал, что не голоден; как смеялся, словно смех ничего ему не стоил, в мире, где за всё приходится платить. И восемьдесят Жнецов, которые в самом начале собирались вышвырнуть меня в космос, сидят при свете масляных ламп, слушают, как один человек скорбит по другому, и кивают, потому что скорбь – единственный язык, оказавшийся для нас всех общим.

Сарен наблюдает за происходящим с края помоста, и в его взгляде – отражение моего жетона; будто ему вручили вещь, для которой он не может найти места. Когда собрание заканчивается, капитан подходит ко мне и ничего не говорит, молча берёт меня за руку, переворачивает её ладонью вверх и проводит когтистым пальцем по вырезанному на жетоне слову – удивительно нежно для существа таких размеров.

– Они опередили меня, – тихо произносит Сарен. – Присвоили тебя. А я собирался набраться смелости и сделать это сам. Когда-нибудь.

– Когда-нибудь, – повторяю я. – Насколько мне известно, у Жнецов это слово означает «никогда».

Сарен издаёт короткий смешок, почти искренне. А затем по всему кораблю раздаётся сигнал тревоги, экраны разворачиваются к корме – и на этот раз там не один военный корабль. Это целая эскадра – вся стая Йорека; они веером входят в сектор, куда нас только что выбросило, где нас застал шторм и где нас никто бы не догадался искать.

Глава 20
Сарен

Когда раздаётся сигнал тревоги, которого я со страхом ждал несколько недель, я ещё ем, и в этом есть злая ирония: худший час моей жизни начинается с ложки, застывшей на полпути ко рту.

Йорек не выходит на связь. Охотники, которые выходят на связь, всё ещё хотят чего-то, о чём можно поторговаться; Йореку же нужна слава, а слава куётся на тех, с кем торговаться не принято. Его стая стремительно приближается под прикрытием бури; первый залп выводит из строя наши кормовые щиты, а второй вонзает абордажные капсулы в корпус – как зубы в запястье.

И вот они уже внутри моего корабля, и я становлюсь тем, в честь кого галактика дала нам наше имя.

Мне это не нравится. Истории врут, будто мы упиваемся этим. Я ни разу не упивался. Но я очень, очень хорош в этом, а мастерство – само по себе мрачная благодать. Я встречаю первую штурмовую группу в узком горле нижнего коридора, где их численное преимущество ничего не значит. Я не совершаю лишних движений, не знаю пощады, и когда Алтея выворачивает из-за угла с резаком для демонтажа в руке, она замирает как вкопанная, застав меня среди плодов моих рук.

Я вижу, как она видит это. Всё целиком. Каждую причину, по которой её учили убегать.

– За меня, – велю я, усилием воли удерживая голос ровным. И после одного удара сердца – всего одного – Тея делает шаг мне за спину, а не прочь, и этот единственный шаг ранит меня сильнее, чем любая доброта, которую она когда-либо проявляла.

Мы держим оборону. Это дорого нам обходится. К тому времени, как последняя капсула обезврежена, мы теряем товарищей, а корабль кровоточит из дюжины пробоин и теперь дрейфует: буря толкает нас к краю гравитационной ямы, которая сожмёт нас в точку света, если двигатель не оживёт. Кэйлис пытается его починить. Элсин тонет в раненых. А среди руин мостика Корра приносит мне то, что окончательно срывает покровы с этой ночи: восстановленные логи ретранслятора, показывающие каждую передачу, которая привела охотников к нам, одну за другой, и каждая была отправлена изнутри моего собственного корпуса.

На мостике воцаряется тишина перед лицом этой правды. Нас восемьдесят один, один из которых – предатель. Арифметика, которую я отказывался считать, была подсчитана за меня – в темноте, втайне, неделями.

Ваша выволакивает его перед экипажем, не позволяя сделать это мне – она знает, что я сделаю, если сам возьмусь за него. Терин не сопротивляется. Стоя среди обломков мостика, со своими загнутыми вперёд рогами, угольно-чёрной кожей и абсолютной уверенностью в своей правоте, он смотрит на меня и произносит:

– Я сделал это, чтобы спасти их.

И самое худшее, самое непростительно чистое и ужасное заключается в том, что какая-то глубоко запрятанная, заледеневшая часть меня прекрасно понимает, что он имеет в виду.

Глава 21
Алтея

Они находят передатчик за панелью, которую Терин установил сам, и от этого становится только хуже: он подготовил тайник ещё до того, как ему понадобилось что-то прятать.

Экипаж собирается на мостике для расплаты. Здесь нет суда, нет закона – только слово капитана, и Сарен нависает над тем, кто нас предал, с таким спокойствием, что оно страшнее любой ярости. А Терин не молит о пощаде. Вот в этом-то и загвоздка. Он не раскаивается. Он объясняет.

– Человек на борту корабля Жнецов притягивает всех охотников в Пустошах, – заявляет Терин, обращаясь к экипажу, а не к Сарену. – Я видел, как капитан размяк из-за неё. Видел, как он поставил одну жизнь – человеческую жизнь – выше восьмидесяти наших. Поэтому я произвёл расчёты, на которые у него не хватило духу. Её одну – тихо обменять на всех нас. – Его красные глаза находят меня; в них нет ненависти, и в этом весь ужас. – Это никогда не было личным. Ты была просто самым дешёвым ресурсом.

И самое страшное в том, что эти слова бьют точно в цель. Не как истина, а как то, во что я верила всю свою жизнь, наконец произнесённое вслух тем, для кого я – лишь инструмент. Самый дешёвый ресурс. Вот кем я была для всех – чем-то, что можно потратить. Пелл потратил меня. Даксира потратила меня. Почему бы и ему не поступить так же?

Из-за меня страдает экипаж. Из-за меня умирает корабль. Я чувствую, как былая уверенность накрывает меня с головой, словно вода.

Сарен двигается. Я видела его быстрым, но таким – никогда. Он отрывает Терина от пола и вжимает в переборку, заносит кулак – и все на мостике замирают, затаив дыхание. И тут вмешивается Ваша: она кладёт ладонь Сарену на грудь и произносит одно короткое слово на их языке, заставляя его застыть с занесённым кулаком.

– Не так, – добавляет она на всеобщем, думаю, ради меня. – Мы не те, кем нас сделали. Ты сам научил меня этому. Не отнимай это сейчас.

Капитан опускает Терина, разворачивается и уходит. В наступившей тишине, когда экипаж раскалывается на тех, кто считает Терина предателем, и тех, кто думает, что он просто опередил события, я сама провожу расчёты – так, как меня учили, – и, пока на мостике продолжается спор, направляюсь к отсеку со спасательными капсулами.

Я уже ставлю ногу на трап, когда люк позади меня открывается и Сарен произносит:

– Только посмей.

Глава 22
Сарен

Она ничего не взяла с собой, и именно поэтому я понимаю: она намерена уйти даже с меньшим, чем пришла на борт.

– Отойди от капсулы, Тея.

– Ты слышал, что сказал Терин, – не оборачиваясь, отвечает Алтея. Её ладонь остаётся прижатой к каркасу капсулы, костяшки пальцев побелели. – Он прав насчёт того, как всё обстоит. Пока я на борту, они будут приходить. В твоём медотсеке лежат мёртвые, потому что тьма последовала за мной на твой корабль. Я могу сделать хоть одну достойную вещь в жизни, которую другие в основном тратили на меня. Я могу уйти.

– И куда ты отправишься? – спрашиваю я. – К Йореку? Думаешь, охотник, который ради забавы расстрелял мой корабль, подарит тебе быструю смерть?

– Я думаю, что это перестанет быть проблемой твоего экипажа. – Теперь она поворачивается, и её лицо принимает то самое выражение, которое я видел лишь однажды, в коридоре реакторного отсека, только теперь оно обращено внутрь неё самой. – Я пытаюсь спасти тебя, ты невыносимый… В кои-то веки я пытаюсь спасти кого-то, позволь мне это сделать!

– Нет! – слово вырывается из самой глубины моей души. – Я тридцать восемь лет был уверен, что мой клан должен погибнуть. Я вырезал на своём роге каждое имя, которое забрала смерть, и говорил себе, что нести их память – это то же самое, что бороться за них, но я ошибался. Нести мёртвых легко. Для этого не требуется ничего, кроме скорби. – Я подхожу к ней и беру её лицо в свои ладони, осторожно, всегда осторожно. – Ты вошла на мой корабль и заставила меня захотеть жить. Я не знаю, как хотеть этого. Это пугает меня больше, чем смерть. Но я не позволю тебе научить меня слову «надежда», чтобы потом забраться в ящик и доказать, что урок был ложным.

Тея плачет, хотя даже под пытками ни за что не призналась бы в этом.

– Час назад ты собирался выдать меня, – возражает она. – Я видела это по тебе.

– Да, собирался. – Я не стану ей лгать, не в этом. – Я принял решение. Я тот, кто выбирает то, что позволяет выжить, и живёт с этим. А потом Ваша положила руку мне на грудь, и я понял, что это «выживание» убивает нас по дюйму вот уже триста лет, и с меня хватит выживать. – Я прижимаюсь своим лбом к её. – Лучше я буду сражаться за будущее и проиграю, чем буду держаться за настоящее, которое – всего лишь более медленная смерть.

Капсула позади Алтеи стоит открытой, терпеливо ожидая, как гроб. Тея смотрит на неё. Смотрит на меня. За обшивкой корабля – да помогут нам боги – тянет гравитационный колодец, где-то перезаряжается флот, но она отходит от капсулы и делает шаг ко мне, и на один короткий вдох смерть перестаёт иметь хоть какое-то значение.

Глава 23
Алтея

Файл назван моим именем – не кодом, не инвентарным номером.

Когда Кэйлис взламывает последний раздел украденного ядра, самый глубокий слой открывает личное дело, и имя вверху – моё: «Алтея А.» (реестр рабочих ресурсов Армстронга), а под ним – цепочка сухих пометок, которые я заставляю себя прочесть до самого конца.

«Низкая вероятность выживания.

Иждивенцев после инцидента нет.

Подходящий носитель – расходный материал».

Вот оно, выведено чьим-то аккуратным канцелярским почерком. Готова поставить жизнь на то, что это рука Даксиры. Она выбрала меня не потому, что я была хороша. Она выбрала меня, потому что никто не станет поднимать шум, когда я исчезну, – потому что мой брат уже был мёртв, и не осталось никого, кто поднял бы голос из-за ещё одного мусорщика, бесследно сгинувшего в Пустошах. В её плане я даже не была человеком. Я была курьером, выбранным за то, что меня никто не хватится.

Я сижу, переваривая это, и позволяю чувству делать то, что оно желает – выжигать меня изнутри. А потом, медленно, происходит нечто другое, чего я не ожидала: оно наполняет меня яростью, и на этот раз моей ярости есть куда выплеснуться.

– Кэйлис, следующий файл. Данные о пункте назначения – что на самом деле находится в конце этих координат?

Он выводит их на экран. Руины, да, но на них есть пометки на ишанских рунах, которые Элсин вдалбливал мне в голову, и одно слово теперь намертво врезано в память: «Архив». А под ним, полустёртая, фраза, от которой у меня перехватывает дыхание: «Хроника падения».

– Даксира хочет похоронить там не просто технологии, – выдыхаю я. – Она хочет уничтожить доказательства. Что бы ни случилось с ишани на самом деле – как это произошло, кто это сделал, – всё лежит в том архиве, и Даксира предпочла бы, чтобы оно оставалось там навечно, лишь бы не дать ему выйти наружу. – Я смотрю на Кэйлиса. – Она использовала меня, чтобы найти то единственное, что способно очистить имя вашего народа, и надеялась, что я погибну, неся это, чтобы правда умерла вместе со мной.

Корабль едва держится. Половина его систем – сплошные «шрамы». Гравитационный колодец, словно терпеливая пасть, поджидает нас с фланга. По всем законам здравого смысла нам следует бежать к ближайшему нейтральному порту и никогда не оглядываться.

Я кладу на штурманский стол расшифрованные координаты – карту, которую я заставила Жнеца носить с собой, ту самую, над которой мы ломали голову последние недели.

– Они хотели, чтобы это было потеряно, – подытоживаю я. – Значит, я хочу, чтобы это нашли. Веди нас к руинам.

Глава 24
Сарен

Моя команда по-своему взбунтовалась в то утро, когда я уже был готов сдаться.

Они делают это по-доброму, и эта доброта ранит больнее всего. Кэйлис отводит взгляд. Корра кладёт на штурманский стол отчёт о ночном ремонте и прямо заявляет, что команда проголосовала за курс на руины – с капитаном или без, но предпочтительно со мной. Даже те, кто ранее поддержал Терина, теперь на стороне Алтеи. Они неделями наблюдали, как человек учил их мечтать о будущем, и теперь желают этого будущего сильнее, чем моего разрешения.

Ваша выражается яснее некуда:

– Ты одиннадцать лет оберегал наши жизни ради пустоты. Тея придала этой пустоте форму. Мы не отдадим эту форму охотнику, чтобы выторговать ещё шесть месяцев блужданий. Веди нас туда или отойди в сторону и не мешай ей.

Я веду их. И когда вахта заканчивается, курс проложен, а руины становятся неизбежной точкой впереди, я иду искать женщину, которая поступила так с моим экипажем и со мной, и нахожу её в своей каюте, где она ждёт меня, словно знала, что я приду.

– Ты принял решение, – вместо приветствия произносит она.

– Экипаж принял. Я просто перестал спорить.

Я закрываю люк, щёлкает замок – единственный на этом корабле, ключ от которого есть только у меня, – и, вспомнив мечту Теи о двери, запирающейся изнутри, пересекаю комнату и говорю ей об этом:

– Твоя дверь. На сегодня она здесь. Пока ты за ней, никто не будет решать за тебя, кроме тебя самой.

Всё, что помогало ей держаться после предательства, после того, как она прочла своё досье, после долгого падения к руинам, разом исчезает. Тея крепко прижимается ко мне, и этот поцелуй совсем не похож на тот осторожный первый в обсерватории. В этом поцелуе – горечь предательства, тени мертвецов, ужас от того, как близко была капсула, и под всем этим – яростный отказ терять то немногое, что галактика позволила сохранить каждому из нас.

– Скажи то, что не сказал тогда, – шепчет она мне в губы. – В отсеке. С фресками. Ты остановился.

– Люблю, – отвечаю я. Это ничего не стоит сейчас – и стоит всего сразу, как и бывает с по-настоящему важными словами. – Дело не в связи. Связь – это всего лишь дверь, в которую я вошёл. Я люблю женщину, которая читает обломки, как молитвы, оплакивает брата, которого не смогла спасти, и пошла ко мне навстречу, когда у неё были все причины бежать. Люблю тебя, мою Алтею, – мою́, если ты примешь монстра, который наконец-то выучил это слово.

– Долго же ты шёл.

Она уже тянет за мой ремень, пальцы борются с застёжками, и я позволяю ей победить, потому что во мне не осталось желания быть где-то ещё, кроме как обнажённым перед ней. Ремень падает на пол. Следом – её куртка, та самая с заплатами, в которой она пришла на борт, соскальзывает с плеч и падает рядом; за ней – изношенная рубашка, сброшенная прочь; пока не остаётся только она сама – покрытая шрамами, маленькая и бесстрашная в тусклом свете, – и при виде её у меня каждый раз что-то обрывается внутри.

Я не спешу, раздевая Тею медленнее, чем хочет жажда, раздирающая меня изнутри, стягивая последние куски одежды с её ног и бросая в сторону, изучая её руками: изгиб бедра, мягкую кожу под коленом, старые шрамы от работы со спасательным оборудованием, от которых она больше не вздрагивает, когда я касаюсь их губами. Тея нетерпелива. Никогда не бывает терпеливой. Она тянется к застёжкам, до которых я ещё не добрался, и заканчивает работу сама. И вот между нами не остаётся ничего, и мы оба замираем на мгновение, чувствуя жар соприкосновения наших тел.

– Только посмей медлить, – предупреждает Алтея, выгибаясь навстречу моей руке, скользящей по её рёбрам.

– Я буду делать всё, что захочу, – отвечаю я и доказываю это, спускаясь поцелуями по её шее. Смыкаю губы вокруг тугой вершинки, и Тея ахает, вцепившись в мои волосы и потянув их на себя. Я уделяю второму соску такое же медленное и тщательное внимание, пока она не начинает извиваться подо мной и проклинать моё имя так, словно это я во всём виноват.

Я спускаюсь ниже, опаляя горячим дыханием её плоский живот, острые изгибы тазовых косточек, ласкаю внутреннюю поверхность сначала одного бедра, затем другого, пока она не начинает дрожать, истекая влагой и сжимая мои плечи. Когда я, наконец, припадаю к ней ртом, она вскрикивает, приподнимая бёдра. Я прижимаю их предплечьем и не тороплюсь – широкие движения языком, а затем плотные, там, где ей это нужно больше всего. Два толстых пальца скользят внутрь, и я чувствую, как она сжимается.

– Сарен… – Тея уже близко, её бедра дрожат на моих плечах. – Я собираюсь… если ты не остановишься, я кончу тебе в рот…

– Тогда сделай это, – с вызовом говорю я, и она подчиняется: рассыпается на части, выкрикивая моё имя, и я выпиваю её до последней капли, пока она не обмякает, хватая ртом воздух и осыпая меня проклятиями, в которых не остаётся ни капли тепла.

Но как только я приподнимаюсь над ней, Тея притягивает меня обратно, и я укладываю её на постель, а она направляет меня в себя, а когда я кончаю в неё, она выгибается мне навстречу со звуком, пробирающим до мозга костей.

– Боже, Тея, – стону я, чувствуя, как меня окутывает её жар. – Ты чувствуешь…

– Молчи. – Её ногти впиваются мне в спину, острые и требовательные. – Просто двигайся.

Я двигаюсь. Вхожу в неё долгими, глубокими толчками, наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия. Связь пронизывает нас обоих, и я перестаю быть осторожным, как раньше, потому что Тея этого требует, потому что её нельзя любить как нечто хрупкое. Я вхожу в неё сильнее, быстрее, и она отвечает толчком на толчок, приподнимая бёдра, чтобы принять меня ещё глубже.

Но сегодня ей и этого недостаточно, и я должен был догадаться, что так и будет. Она упирается мне в грудь обеими руками, порытыми шрамами, и толкает, а поскольку во мне не осталось сил ей в чём-то отказать, я позволяю ей перевернуть меня на спину. Тея садится на меня верхом, обхватывая коленями мои бёдра, принимая ещё глубже под новым углом, и какое-то мгновение просто сидит, пока я вхожу в неё до упора, и смотрит вниз – на серую кожу, старые шрамы и кости, на всю чудовищную правду обо мне, от которой галактика учила её убегать – как будто ей досталось то, на что никто другой никогда не решался претендовать.

А потом она начинает двигаться, и я забываю, как думать. Тея скачет на мне медленно и безжалостно, задавая свой собственный жестокий темп, упираясь ладонями мне в грудь и запрокинув голову, и длинная линия её шеи отбрасывает блики в тусклом свете. Я сжимаю её бёдра так сильно, что на них остаются отметины, и позволяю ей взять от меня всё, что она хочет. Всю свою жизнь я был тем, кто держит оборону, тем, кто несёт на себе груз ответственности, тем, кому никогда не доводилось просто расслабиться и позволить другому вести, а она дарит мне это так легко, будто для неё это ничего не стоит, и всё это время не сводит глаз с моего лица, изучая, как каждое движение её бёдер отзывается во мне. Мои огромные пальцы нащупывают старые шрамы на её бёдрах и поглаживают их, пока она двигается на мне, и звуки, которые она вытягивает из самой глубины моей души, я не издавал ни для кого на свете.

– Тебе это нравится, – произносит Тея, сбивчиво дыша и самодовольно улыбаясь, покачивая бёдрами так, что у меня перед глазами всё плывёт от белого марева. – Грозный капитан-Жнец лежит на спине, позволяя человечишке делать с собой всё, что ей вздумается.

В ответ я резко подаюсь бёдрами вперёд, чтобы сломать её самодовольство стоном, и она смеётся – рвано и радостно – и повторяет моё движение, чтобы я окончательно потерял контроль над собой.

Когда этот контроль наконец начинает ослабевать, я сажусь под ней, не отпуская, обнимаю одной рукой за поясницу и прижимаю к себе. Эта поза позволяет мне войти ещё глубже и заставляет её вскрикнуть.

– Вот так, – выдыхает Тея у моего рта, – прямо здесь, не смей останавливаться…

И я не останавливаюсь; держу её на коленях, её руки крепко обвивают мою шею, а отмеченная грудь прижата к моей, мы качаемся вместе, пока она движется вниз, а я – вверх, наши тела сливаются настолько плотно, насколько это возможно. Её тёплое дыхание заставляет мою кожу покрыться мурашками. Её ногти оставляют царапины на моей спине, которые завтра будут выглядеть как свежие резные узоры, и я буду рад каждой из них.

Это слишком много и в то же время недостаточно, и мне хочется прижать Алтею к чему-нибудь твёрдому. Я подхватываю её на руки, встаю с койки и несу, не выпуская из объятий – она ахает, крепче цепляясь и обвивая ногами мою поясницу, – делаю пару шагов к холодной переборке и прижимаю Тею к ней спиной. Холод металла заставляет её выгнуться, а благодаря новой опоре я могу входить в неё глубоко и резко, зажимая её между неподатливым корпусом и собой. Ей это нравится: я чувствую это по тому, как она сжимается вокруг меня, по прерывистому бормотанию, в котором смешиваются моё имя, ругательства и мольбы, срывающиеся с её губ при каждом толчке. Я упираюсь предплечьем над её головой и продолжаю двигаться под дребезжание переборки в сварных швах, но нам обоим плевать, кто нас слышит.

Перед тем как Тея достигает пика, я отношу её обратно, потому что хочу видеть её лицо в момент, когда она сломается. Я укладываю её на постель, не выходя из неё, накрываю сверху и снова задаю ритм – глубокий, медленный, неумолимый – пока она не впивается ногтями в мои плечи, крепче сжимая ногами мою талию, и не начинает требовать ускориться, но я намеренно сдерживаюсь.

– Ещё, – задыхается Тея. – Сарен, пожалуйста, ещё…

Я выхожу из неё, игнорируя протестующий возглас, и переворачиваю её на живот. Она встаёт на четвереньки ещё до того, как я заканчиваю движение, и смотрит на меня шальным взглядом.

– Вот так, – настаиваю я, и это не просьба. – Мне нужно быть глубже.

Я снова внутри неё, и Тея вскрикивает от нового угла, новой глубины. Я любуюсь, как скольжу в ней и выхожу из неё, влажный и блестящий, и этот вид почти сводит меня с ума. Я беру её сзади в ритме, полном голода, одной рукой сжимая бедро, а другой нащупывая клитор. Она так отзывчива в этом положении, что забывает о своём показном самоконтроле, и когда я нахожу идеальное положение, чтобы попасть в самую чувствительную точку внутри неё, она всхлипывает, произнося моё имя.

– Пожалуйста, Сарен, я уже близко…

– Тогда кончай, – рычу ей в ухо. – Кончай на моём члене. Покажи мне.

Она так и делает: содрогается и распадается на части в моих руках, всё её тело сжимается, и это зрелище её экстаза толкает меня в бездну вслед за ней. Я погружаюсь в неё как можно глубже и изливаюсь внутрь с таким стоном, что комната дрожит.

После я не выхожу из неё. Остаюсь внутри, прижимаясь грудью к её спине, и чувствую, как она пульсирует вокруг меня. Мы оба дрожим и покрыты потом, и я целую её в плечо.

– Это было… – начинает Тея, запыхавшись.