Текст книги "Любимица Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Афина Шторм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 33
Алтея

Даксира не открывает огонь. Это первое, что подсказывает мне, насколько сильно ей нужно то, что мы везём: женщина, за спиной которой целый флот, а на прицеле – искалеченный корабль, начинает с переговоров, а не с залпов.

Её лицо заполняет экран мостика – невозмутимое, изящное; кибернетическая линия челюсти ловит свет, а бледно-голубой глаз смотрит на Сарена так, будто он – столбец цифр, который она уже успела сложить. Позади неё, на тактической панели, её корабли веером расходятся у входа в мёртвую зону, перекрывая нам единственный путь домой. Шесть целых кораблей против одного нашего, едва удерживающего воздух внутри!

– Капитан, – произносит Даксира почти ласково. – Из-за вас я понесла огромные убытки и потеряла незаменимого охотника, но я даже не злюсь, потому что вы выполнили за меня всю разведывательную работу. Вы нашли архив. Активировали город. Осталось только забрать своё. – Её губы изгибаются в лёгкой улыбке. – Вот моё предложение, и оно щедрое, потому что я устала, а вы мне интересны. Отдайте мне архив и курьера, и я позволю вашему жалкому вымирающему клану уползти во тьму и сдохнуть, когда вам будет удобно. Откажетесь – и я заберу всё: данные, человека, корабль, – а ваш экипаж умрёт сегодня, а не завтра. Выживание, капитан, – единственное, в чём ваш вид всегда был хорош. Постарайтесь проявить мастерство и сейчас.

На мостике тишина. Я вижу, как её слова действуют на команду – тот самый древний, глубинный инстинкт, на который она давит (арифметика, в которую верил и за которую умер Терин), трёхсотлетний рефлекс: ставить следующий вдох превыше всего остального. Вижу, как некоторые из них колеблются. Когда-то я бы тоже колебалась. Одна жизнь и стопка старых записей против десятков дышащих существ – тут и думать не о чем.

И вдруг до меня доходит, что Даксира только что выдала, сама того не желая.

– Она боится, – заявляю я в тишине, достаточно громко, чтобы услышали на всём мостике. Все смотрят на меня. – Послушайте её. У неё шесть кораблей, у нас – один, а она всё ещё торгуется. Она могла открыть огонь в ту же секунду, как зажала нас в тиски, но не стала. Потому что взрыв уничтожит архив, а ей этого нельзя допустить – ей нужно, чтобы он остался цел, чтобы она могла похоронить его там, где он будет лежать вечно. – Я подхожу к креслу Сарена. – Даксира боится не технологий. Она боится, что правда выйдет наружу. Что бы ни было в этих записях, оно не просто очищает ваше имя – оно выносит ей приговор. Ей и тем, на кого она работает, и этот список настолько длинный, что она пролетела через всю карту до самого края, чтобы лично убедиться, что всё останется в тайне.

Выражение лица Даксиры не меняется, и это доказывает мою правоту. Когда растёшь в таких условиях, как я, учишься читать отсутствие эмоций как самый верный признак.

Сарен поднимается с кресла. Он не смотрит на экран. Он смотрит на свой клан, на вырезанные на стенах имена, на меня.

– Она предлагает вам выживание, – сообщает капитан на общем языке, чтобы Даксира слышала каждое слово. – Я предлагал вам выживание одиннадцать лет. Это всё, что я когда-либо вам предлагал, и я ошибался, думая, что этого достаточно. Сегодня я предлагаю вам кое-что другое. – Он кладёт ладонь на ближайшее вырезанное имя. – Причину. Мы не пали сами. Нас столкнули, и те, кто это сделал, сейчас слушают нас на этой частоте, дрожа от страха перед восьмьюдесятью мародёрами на разбитом корыте, потому что мы держим единственное оружие, которое они так и не смогли уничтожить: то, что произошло на самом деле. Я не променяю это на ещё одну тихую смерть. Лучше мы закончим громко и честно, чем проживём ещё год, оставаясь той ложью, которую они из нас слепили.

Мгновение – тишина. Затем Ваша делает шаг к капитану. Потом Кэйлис. Потом Корра, старые бойцы и молодёжь, пока весь мостик (да и весь корабль, понимаю я, глядя, как загораются внутренние индикаторы палуба за палубой) не делает свой выбор, и никто из них не выбирает сдаться.

Даксира вздыхает – как женщина, разочарованная бестолковым учеником.

– Что ж, громко, так громко, – ухмыляется она, обрывает связь, и её флот приходит в движение.

Когда связь обрывается и единственным звуком остаётся гул корабля, готовящегося к своей шумной гибели, один из ветеранов подходит к капитанскому креслу – тот, кто служил с Сареном ещё до того, как я появилась на свет, чьи рога стёрлись до обрубков, а голос несёт в себе тяжесть каждой битвы, которую он пережил. Он не оспаривает приказ. Ему просто нужно спросить об этом вслух, ради всех остальных.

– Нас восемьдесят, капитан, – тихо говорит старик. – Если честно… стоит ли она восьмидесяти наших жизней?

Сарен не вздрагивает и не лжёт – только поэтому его слова имеют вес.

– Нет, – отвечает он. – Это не стоит восьмидесяти наших жизней. Ничто не стоит. Именно поэтому они смогли сделать с нами то, что сделали: всегда находился кто-то, готовый назвать наши жизни «допустимой ценой», «справедливой платой», «разумным обменом». Я был этим кем-то. Одиннадцать лет я стоял там, где сейчас стоите вы, занимался этой арифметикой и называл это командованием. С меня хватит. Мы не отдадим восемьдесят жизней за архив. Мы потратим столько, сколько потребуется, чтобы перестать быть теми, чью жизнь можно купить за бесценок – кем угодно и когда угодно. Между этими двумя вещами есть разница, и сегодня ночью я хочу, чтобы каждый из вас прочувствовал её всем своим существом.

Старый вояка долго смотрит на него – на капитана, который десять лет учил его достойно принять смерть, а теперь просит сделать нечто куда более трудное, – затем один раз ударяет кулаком по палубе – этот старый жест, означающий согласие и принятие присяги, – и без лишних слов возвращается на свой пост. Больше никто не задаёт вопросов. Не потому, что страх покинул корабль (я чувствую его вкус в переработанном воздухе, густой, как дым), а потому, что их капитан спустился в этот страх, встал рядом с ними и не стал делать вид, что не боится. И теперь я понимаю: только это и превращает напуганных людей в храбрецов.

Глава 34
Сарен

Я произнёс сотни речей перед сотнями сражений, и в каждой из них звучало одно и то же обещание, облечённое в разные слова: умереть достойно. Это единственное обещание, которое когда-либо мог дать капитан Жнецов. Сегодня я отказываюсь от него.

– Сегодня мы не будем умирать достойно, – сообщаю я экипажу по всем каналам сразу, пока рулевой выжимает из наших израненных двигателей всё, на что они ещё способны. – Одиннадцать лет я требовал от вас этой жертвы, и вы всегда находили в себе мужество исполнить мой приказ. С меня хватит. Сегодня я прошу, чтобы вы сделали кое-что посложнее. Я хочу, чтобы вы сражались как народ, который намеревается выжить, – как будто будущее реально, как будто в нём есть дочери, как будто песни из того архива будут петь те, кто ещё даже не родился. Сражайтесь так, словно вы в это верите. Я знаю, это единственное, чему я вас никогда не учил. Я и сам только учусь. Мы освоим это под огнём – так, как наш вид учился всему остальному.

Это вряд ли сработает. Экипаж не может избавиться от трёхвекового фатализма[8]8
  Фатализм (от лат. fatalis – «роковой», «предопределённый судьбой») – это мировоззрение, согласно которому все события в мире и человеческие поступки предопределены заранее, а потому случайность и свобода воли исключаются.


[Закрыть] за одну вахту. Но они неделями наблюдали, как человек переставал их бояться, как капитан превращался из памятника в живого мужчину, как мёртвый мир запел среди руин, – и где-то в глубине души почва ушла из-под ног у каждого из нас. Моей речи не нужно вести их далеко: они уже сдвинулись с места.

Алтея встаёт рядом с моим креслом, словно это место создано специально для неё, и, возможно, так оно и есть; может, рядом с каждым капитанским креслом есть пустое пространство, которое капитан всю жизнь старается не замечать.

– Передающая антенная решётка, – сообщает она, переходя на деловой тон. – Мы с Кэйлисом можем пустить архив через передатчик дальней связи. Если я права насчёт того, что защищает Даксира, то, как только сигнал уйдёт в эфир, причина её пребывания здесь изменится. Выиграй мне время, и нам не придётся выигрывать битву. Нужно лишь продержаться до того, как правда выйдет наружу.

– Значит, такова и будет наша цель, – соглашаюсь я. – Не корабли, а сигнал. Всё, что у нас есть – всё до последней капли, – мы потратим на то, чтобы прикрыть решётку.

Мы переходим в наступление. «Пустой удел» не должен уметь сражаться; как ни крути, это просто «дохлое корыто» с двигателями. Но у корабля, собранного из обломков трёх столетий войны, есть преимущество перед безупречным, отлаженным флотом Даксиры: в нас нет никакой логики, а невозможно предсказать то, что невозможно просчитать. Мы налетаем на них сбоку и под неправильным углом, выпуская плазму в качестве оружия и используя обломки как щит, сражаясь так, как Алтея читает обломки: точно зная, какая часть умирающей махины вот-вот убьёт тебя, и просто избегая её.

Мы получаем удары. Страшные удары. Целая секция нижней палубы погружается во тьму и безмолвие, и я заставляю себя не считать, кто там был, потому что нет времени, потому что подсчёт – это горе капитана, а капитан не может позволить себе горевать хотя бы час.

Ваша управляет орудиями как женщина, возвращающая долг, просроченный на три столетия. У неё нет шансов на чистые попадания – их корабли быстрее и целее, а наш не обладает ни тем, ни другим, – поэтому она прекращает охоту за головами и начинает охоту за ресурсами, целясь по корпусам двигателей, антеннам сенсоров и тем уязвимым местам, которые военный корабль боится потерять, вынуждая каждый из шести вражеских судов сосредоточиться на нас, а не на передающей установке.

– Заставь их дорого заплатить, – попросил я её в начале битвы, и она восприняла эти слова как священное писание.

Один из фрегатов Даксиры отваливает, теряя атмосферу и наполовину ослепнув, и звук наших орудийных расчётов – это крик народа, только что вспомнившего, что победа – это то, что может случиться и с ним.

Это длится недолго. Враги приспосабливаются; дисциплинированный флот всегда подстраивается, а дисциплина притупляет отчаяние, если дать ей время. Луч с флагмана проходит вдоль нашего хребта и сносит спинную решётку[9]9
  Спинная решётка – это часть системы вооружения. Она представляет собой массивный излучатель, расположенный на спинной (задней) части корпуса. Решётка способна выпускать импульсные лучи разрушительной энергии, которые вызывают эффект субатомного разрушения цели.


[Закрыть] – не передатчик (боги утиля смилостивились ещё на одну минуту), но достаточно близко, чтобы Кэйлис прокричал в коммуникатор, что мы потеряли треть оставшейся мощности. Корра затыкает пробоину, упираясь спиной в прогибающуюся обшивку, пока пена не застывает; а когда его оттаскивают, его руки изувечены, но он смеётся сквозь боль, потому что жив, потому что мы всё ещё в игре, потому что – впервые в жизни! – вместо того чтобы спасаться бегством, он бросается в самую гущу.

Я увожу нас к руинам мёртвого города, на кладбище обломков, которое нанесла на карту Алтея, и безупречные корабли Даксиры брезгливо обходят руины стороной, как и положено всему чистому, и эта заминка дарит нам ещё минуту, а сегодня минута стоит целого мира.

Алтея, стоя рядом со мной, называет следующий вектор раньше, чем я успеваю его запросить, оценив состояние нашего умирающего корабля и вражеского одним взглядом. Где-то среди шума и пламени я вдруг осознаю, что сражаюсь вовсе не за то, чтобы умереть достойно. Впервые в жизни я сражаюсь так, как Тея учила меня читать камни и обломки: ищу тот единственный узкий путь, что позволит нам выбраться живыми, когда мы окажемся на той стороне. Это чувство куда страннее, чем любой страх, что я знал прежде. Это надежда с лицом воина, и она делает меня быстрее, а не медленнее, – и это последнее, что могли бы во мне воспитать триста лет скорби. Корабль стонет. Мой экипаж кричит в ответ, продолжая сражаться, и на этот раз в их криках нет отчаяния. Это вызов, который звучит почти так же, но означает прямо противоположное.

А в самом сердце этого хаоса, на передающей станции, человек склоняется над пультом, держа под кончиком пальца всю правду моего народа, ожидая той доли секунды чистого сигнала, которая позволит ей швырнуть триста лет замалчиваемых убийств в свет всех миров, которые будут слушать.

Глава 35
Алтея

У меня есть одно оружие, против которого Даксира не сможет выставить щиты, и это не пушка. Это палец на кнопке передачи и целая галактика людей, которым столько лет лгали.

Сложность в том, чтобы вообще отправить сигнал: мёртвая зона поглощает любые трансляции, флот Даксиры глушит всё вокруг, а «Пустой удел» трясёт так сильно, что я едва могу удержать фокус на консоли. Кэйлис рядом со мной перенаправляет энергию со всего, что нам не нужно для дыхания – а нам, судя по всему, много и не нужно, когда альтернатива – это вот всё.

– Окно будет крошечным! – кричит он. – Когда капитан отведёт их с нашего фланга, у нас будет от силы четыре секунды чистого канала до ретрансляторов на границе зоны. Четыре секунды, чтобы пропихнуть целую цивилизацию через игольное ушко.

– Тогда мы сожмём данные и отправим их во все стороны.

Я уже свожу архив к самой сути: последние слова историка, записи манипуляций, данные о диверсиях – все доказательства, очищенные от лишнего и разосланные по всем каналам фракций, всем лентам новостей и всем станциям перехвата в пределах досягаемости. Не одному слушателю – всем сразу, чтобы это нельзя было выкупить обратно.

– Она всю жизнь держала это в тени, контролируя, кто и что увидит. Поэтому мы не будем это продавать. Мы отдадим даром. Огонь нельзя потушить, просто купив его.

У передатчика свои планы. Мы подали на него больше энергии, чем он был рассчитан выдержать, и в середине передачи сжатого архива муфта искрит – ослепительная белая вспышка отбрасывает Кэйлиса назад и наполняет отсек вонью горелой изоляции. На одно леденящее душу мгновение панель гаснет, и весь архив зависает неотправленным – триста лет истории в одном шаге от того, чтобы быть похороненными навсегда из-за одного короткого замыкания.

– Нет, – слышу я собственный голос, пугающе спокойный, каким он бывает только тогда, когда я чудом избегаю гибели. – Нет, не выйдет.

Я лезу голыми руками туда, куда совать их нельзя, минуя предохранители, и замыкаю сгоревшую муфту куском найденного провода и тыльной стороной перчатки. Ожог ползёт по руке, яркий, как клеймо, но я держусь, потому что Томас учил: почти всё можно починить, если ты готов стать той деталью, которая удержит конструкцию. Панель оживает. Кэйлис вскакивает, видит, что я делаю, и вставляет на место нормальный шунт, чтобы я могла отпустить муфту, пока рука не прожарилась сквозь перчатку.

– Ты сумасшедшая, – выдыхает он.

– Я сборщица мусора, – отвечаю я, дрожа и прижимая к себе обожжённую руку. – То же самое, только истории интереснее.

Корабль содрогается. В эфире звучит напряжённый голос Сарена:

– Фланг чист. Сейчас, Тея. Что бы у тебя ни было – сейчас!

Я жму на кнопку «Отправить».

В течение четырёх секунд «Пустой удел» выплёскивает в космос правду трёх столетий: надтреснутый голос мёртвого историка, последние свидетельства уничтоженного мира, имена механизмов, если не имена людей, – всё это со скоростью света устремляется к каждому миру, достаточно близкому, чтобы услышать. Четыре секунды. Затем помехи обрушиваются снова, и канал закрывается.

Но четырёх секунд оказывается достаточно, ведь выпущенный на свободу свет не прекращает своего движения.

Доказательства не заставляют себя ждать. Флот Даксиры, нацелившийся нанести решающий удар, колеблется – и на открытых частотах внезапно возникает активность. Пост прослушивания Коалиции подтверждает получение сообщения. Станция связи Трезубца передаёт сообщение командованию. Независимые станции, пиратские сети – десятки голосов одновременно задают один и тот же вопрос сквозь статические помехи: «Это правда?»

Истина на свободе, она теперь повсюду, и уже не существует такой версии сегодняшнего дня, в которой наше убийство могло бы всё исправить.

Голос Даксиры прорывается на наш канал в последний раз, и в нём больше нет былой элегантности.

– Глупые, сентиментальные твари, – кричит она, и теперь в её голосе звучит настоящий, неприкрытый страх. – Вы хоть понимаете, что натворили? Кого только что разоблачили? Они сожгут весь этот сектор, лишь бы похоронить ваше сообщение. Вы никого не спасли! Вы подписали смертный приговор каждому в этом квадранте, начиная с себя.

– Возможно, – отвечаю я. – Но теперь им придётся делать это при свете. На глазах у всех. Это всё, что нам было нужно – заставить их совершать свои дела там, где это увидят. – Я наклоняюсь к микрофону: – Однажды ты сделала из меня фитиль, Даксира, но тебе стоило проверить, в какую сторону он направлен.

Она не отвечает словами. Она отвечает всем, что у неё осталось. Её флагман разворачивает все орудия на «Пустой удел», больше не намереваясь захватить нас. Только уничтожить. Убить вестника, хотя послание уже ушло, – потому что некоторые люди предпочтут остаться правыми в своей тьме, чем признать, что свет вырвался наружу.

Глава 36
Сарен

Флагман Даксиры разворачивает на нас всю свою огневую мощь, и с ледяной ясностью, что помогала мне выживать тридцать восемь лет, я понимаю: «Пустой удел» не продержится и минуты. Нам нечем ответить на этот залп. Сигнал отправлен, правда выпущена на свободу, но всё это окажется бессмысленным, если их пушки прикончат нас раньше, чем мы успеем выползти из зоны поражения.

На доске остаётся всего один ход, и я всю жизнь отказывался становиться тем капитаном, который решается на него.

– Ваша, корабль на тебе, – приказываю я, уже поднимаясь из кресла.

Она поворачивается ко мне своей стороной с искалеченным рогом и читает по моему лицу, как научилась за пятнадцать лет.

– Нет. Что бы ты ни задумал – нет.

– Флагман не сможет стрелять, если будет истекать кровью изнутри. Их пушки замолкнут, как только их собственные палубы превратятся в зону бедствия. – Я смотрю на тактическую панель, на шесть кораблей и на тот единственный, что мне нужен. – Я проникну на борт и создам ситуацию, которую будет слишком дорого игнорировать. Это единственный способ выиграть время для отступления.

– Создашь ситуацию? – сухо уточняет Ваша. – Ты хочешь сказать – в одиночку?

– Именно. Я не стану жертвовать ни одним из наших сверх того, что требует арифметика, а сейчас она требует одного.

Впервые это действительно так, и впервые этот «один» – я; и я обнаруживаю, что могу принять эту цену, не дрогнув, хотя на кону стоит моя собственная жизнь.

Услышав всё с поста передатчика, Алтея быстрым шагом подходит ко мне и сжимает кулак на ремне моей разгрузки – не для того, чтобы остановить, а чтобы убедиться в моём решении.

– Ты вернёшься, – тихо и яростно говорит она; метки связи по-прежнему свежи на нашей коже. – Не для того я выжила в потоке и рухнувшем городе, чтобы похоронить тебя в последний час. Что бы ты там ни собирался сделать – делай быстро, возвращайся домой и закончи то, что мы начали.

– Я намерен это сделать, – обещаю я, прижимаясь лбом к её лбу всего на один вдох, чувствуя, как связь ярко и ровно пульсирует между нами. – Теперь у меня есть будущее. Я не собираюсь погибать в прошлом.

Затем я отпускаю Тею, потому что Ваша уже ведёт наш корабль вплотную к борту флагмана, и я пересекаю пустоту между кораблями сквозь вакуум и огневые лучи – в одиночку, потому что некоторые долги капитан не перепоручает, и потому что единственный способ помешать флагману убивать мой экипаж – оказаться внутри него и стать проблемой поинтереснее.

Кэйлис пробивает мне дыру в их корпусе последним подрывным зарядом, и я врываюсь внутрь так же, как проходил сквозь группы абордажников, – только на этот раз не сдерживаюсь: на «Пустом уделе» больше нет никого, перед кем мне нужно осторожничать, и женщина, научившая меня, что я нечто большее, чем просто оружие, заодно, сама того не ведая, научила меня, когда именно стоит им стать.

Команда Даксиры – наёмники, а не её сторонники, и наёмники поступают разумно, когда Жнец вскрывает их коридор, как консервную банку: они убираются с дороги. Я позволяю им. Они не моя цель.

Те, кто не отступают, показывают остальным, почему стоит это делать. Я прохожу сквозь передовой отряд Даксиры, как буря сквозь забор, – не с яростью (ярость громка и медлительна), а с той холодной расчётливостью, что три столетия выживания вложили в мои руки. Я не испытываю удовольствия, но и времени на это не трачу. Где-то позади меня «Пустой удел» спасает жизнь моему клану, выигрывая секунду за секундой, и каждый вдох, что я трачу в этом коридоре, – это вдох, который Ваше придётся оплатить ценой наших гибнущих орудий.

А потом я добираюсь до рабочих отсеков и замедляюсь, потому что не был к этому готов.

Они в цепях. Гребцы Даксиры, её грузчики и разнорабочие – все они прикованы к своим постам дешёвыми ограничителями, какие картели ставят на должников, и брошены здесь, когда бой принял такой оборот. Они – расходный материал, такой же, каким, как мне всегда говорили, был мой собственный народ. Большинство из них вжимаются в стены, глядя на серое чудовище, только что разорвавшее их охрану. Некоторые – нет. Некоторые смотрят на меня с тем пустым, измождённым узнаванием людей, которые уже встречали все виды монстров и теперь просто ждут, чтобы понять, к какому виду отношусь я.

Я ломаю ближайший ошейник голыми руками. Затем следующий.

– Спасательные капсулы в заднем отсеке, – сообщаю я им на торговом языке. – Идите. Никто вас не остановит. На моём корабле вы будете свободны и никому ничего не должны.

Они смотрят на меня с недоумением. Затем одна из них – пожилая женщина с клеймом на запястье, старше, чем мой капитанский стаж, – касается сломанного ошейника у себя на шее, коротко кивает мне один раз, как воин воину, и начинает подталкивать остальных к капсулам. Я прячу этот кивок в ту часть моей души, которая, согласно философии Даксиры, должна оставаться пустой, и несу с собой до самого командного мостика. Я следую за командными сигналами, срываю дверь с петель и вижу Даксиру, которая стоит, вытянувшись в струнку, в центре своего гибнущего превосходства, держа одну руку на консоли управления. Её искусственный глаз непрерывно пересчитывает варианты, но не находит ни одного, при котором она остаётся в живых.

– Здесь нет ничего, что стоило бы твоего времени, – надменно произносит она. – Архив уже передан. Моя смерть ничего не изменит. Под всей этой театральностью ты – практичное существо и не тратишь усилия впустую.

– Ты права, твоя смерть ничего не изменит, – соглашаюсь я, пока не приближаясь к ней. – Я поднялся на борт не для того, чтобы убить тебя. Я поднялся, чтобы заставить твои орудия замолчать. Убийство, если оно случится, будет лишь сопутствующим обстоятельством.

Я оглядываю консоли, управляемые рабами, ошейники на членах экипажа, которых она не удосужилась освободить, когда исход боя стал ясен, людей, прикованных к постам на корабле, которым она готова пожертвовать.

– На кого ты работаешь?

Она смеётся, и этот смех звучит почти искренне.

– Ты думаешь, это имя? Нет, капитан. Это договорённость. Половина сил, правящих этим рукавом галактики, замешана в том, что они творили во время войны, и Ишана – лишь одна из них. Пока никто не мог доказать старые преступления, всем было удобно. Я не злодейка. Я уборщица. К следующему кварталу на моём месте будет другая. Ты победил не человека. Ты перевернул камень, и теперь весь регион увидит, что живёт под ним, – и они будут ненавидеть тебя за этот свет гораздо дольше, чем когда-либо ненавидели за тьму.

– Возможно, – пожимаю я плечами, подхожу к консолям и ломаю замки ошейников один за другим. Освобождённый экипаж сначала шарахается от меня, но, поняв, в чём дело, бросается к спасательным капсулам. – Но они будут ненавидеть нас как тех, с кем обошлись несправедливо, а не как монстров, которые сами себя превратили в чудовищ. Это единственное наследство, которое я могу оставить своим детям. Я предпочту его твоему комфорту.

Даксира бросается к консоли – к системе самоуничтожения или к последнему залпу, я так и не узнаю, к чему именно, – но я быстрее, как всегда был, и совершаю это «сопутствующее» действие без гнева и без удовольствия, потому что впереди меня ждёт будущее, и оно уже стоит в вакууме, ожидая, когда я вернусь домой.

Флагман Даксиры уже умирает вокруг нас, дрейфуя к границе мёртвой зоны, где его поджидает гравитационный колодец. Я добираюсь до пролома, ведя за собой освобождённый экипаж, и прыгаю последним через вакуумный коридор к «Пустому уделу». Корабль Даксиры за моей спиной складывается в то же самое алчное ничто, что поглотило город – уборщица, поглощённая беспорядком, который, как она всю жизнь притворялась, ей не принадлежит.

Я попадаю на борт, когда у меня почти заканчивается воздух, и первое, что я вижу, – Алтея, живая, протягивающая ко мне руку. Последний расчёт моей прежней жизни тихо завершается где-то на задворках сознания, и на этот раз результат оказывается в пользу человека, а не капитана.