Текст книги "Любимица Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Афина Шторм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 12
Сарен

Я направляюсь туда, где на корабле царит наибольшая тишина, – в носовую обсерваторию, потому что после всего случившегося не могу находиться рядом с теми, кому необходим капитан, сохраняющий спокойствие.

А я не спокоен. Я был на волосок от того, чтобы потерять Алтею в потоке перемалывающих всё на своём пути камней, и связь, которую я отрицал две недели, больше не мечется внутри – она прорывается наружу. Я сижу во мраке, гляжу на мёртвые звёзды и стараюсь быть капитаном, но я всего лишь тот, кто едва не увидел, как единственное, что подарила ему судьба, погибает за пультом управления.

Люк открывается. Разумеется, Алтея просто не могла оставить запертую дверь без внимания.

– Ты продолжаешь в том же духе, – ворчит она. – Истекаешь кровью ради нас, спасаешь всех от гибели, а потом уползаешь в холодную комнату, чтобы в одиночестве рассыпаться на части.

– Уходи, Тея.

– Нет. – Она пересекает отсек. Голубоватый свет выхватывает шрам, который я получил, заслонив её собой, синяк на её челюсти, её гнев и что-то ещё, скрытое под ним. – Ты скорее позволишь себе развалиться здесь в одиночку, чем разрешишь кому-нибудь из нас это увидеть. Я две недели наблюдаю за тобой. Чего ты так боишься лишиться, если выплеснешь всё это наружу?

– Тебя. – Слово срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. – Галактика отнимает всё, к чему я прикасаюсь: мой мир, мой клан, каждое имя, которое мне приходилось вырезать на себе. Связь выбрала тебя, и теперь я могу думать только о том, что сам подсказал тьме, куда целиться.

– Так вот оно что. Ты предпочитаешь не чувствовать ничего, чем чувствовать это? – Она сокращает расстояние, пока между нами не остаётся пространства. – Всю свою жизнь я была коробкой, в которую никто не заглядывал. Расходным материалом. Меня использовали, а потом выбрасывали, как мусор. И вот теперь, впервые, когда меня хотят – именно хотят, а не нуждаются во мне и не используют, – мужчина, который хочет, слишком благороден, чтобы позволить себе взять это. – На последних словах её голос срывается. – Желай меня по-настоящему, Сарен. Хотя бы раз в жизни пусть кто-то страстно захочет меня и не станет этого стыдиться.

Всё, что я сдерживал внутри, вырывается разом.

Я целую её, и в этом поцелуе нет ни капли осторожности. Она прижимается ко мне всем своим маленьким, пылким телом и отдаётся без остатка, вцепившись обеими руками в мои волосы и притягивая меня к себе, словно намерена удержать в таком положении навсегда. Аккорд, зазвучавший, когда я впервые прикоснулся к ней, раскрывается в полную силу, и я перестаю слышать корабль, перестаю слышать войну, мёртвых и восемьдесят душ, которым нужен целый, собранный капитан. Есть только губы Алтеи и звук, который она издаёт, когда я отрываю её от пола.

Я усаживаю её на широкий подоконник под иллюминатором, откуда мёртвые звёзды проливают на нас свой холодный свет, стягиваю с её плеч залатанную куртку руками, которые не имеют права быть такими твёрдыми, но почему-то остаются послушными. Тело Алтеи испещрено шрамами, подобными моим (небольшими картами тяжёлых лет), и я касаюсь губами каждого – старого следа на ключице, свежего синяка на челюсти, – пока она не вздрагивает и не произносит моё имя на одном выдохе, то ли упрекая, то ли приказывая.

– Меньше благоговения, – выдыхает Тея, – больше тебя.

И я даю ей больше. Срываю с неё остатки одежды, а она с безумной яростью дёргает за мои ремни, и, когда между нами не остаётся ничего, замирает на один удар сердца, впитывая мой облик: серый цвет кожи, шрамы, кости – всю эту чудовищную правду, от которой галактика учила её бежать без оглядки. Тея не убегает. Она кладёт ладонь в центр моей груди, туда, где сердце пытается сломать клетку из рёбер, и тихо произносит:

– Вот оно, – так нежно, словно обнаружила то, что давно потеряла.

Я укладываю Тею на прохладный металл и изучаю – сперва руками, затем губами, медленнее, чем того требует терзающая меня жажда. Веду языком по острым очертаниям её ключиц, спускаюсь по ложбинке между грудей и ощущаю, как сбивается её дыхание, когда беру губами один затвердевший сосок и втягиваю его – достаточно сильно, чтобы она ахнула. Её руки запутываются в моих волосах, тянут их, и я слегка касаюсь зубами чувствительной вершинки, после чего перехожу к другой и уделяю ей столько же внимания, пока Тея извивается подо мной.

– Боже, – шепчет она, – Сарен…

Я не останавливаюсь. Двигаюсь ниже по её телу, покрывая поцелуями впадину живота, выступающие тазовые кости, мягкую кожу внутренней стороны бёдер. Алтея уже дрожит, уже готова для меня, и, когда я наконец прикасаюсь к ней губами, она вскрикивает – надломленный звук, который я жадно поглощаю. Она на вкус как соль, как жар, как всё то, в чём я, как оказывается, отчаянно нуждался. Я ласкаю её широкими движениями языка, и, когда она пытается выгнуться, прижимаю её бёдра к себе и по-настоящему овладеваю ею, найдя чувствительную точку и кружась вокруг неё, пока она не превращается в дрожащий комок под моими руками.

– Сарен, я не могу… – Она сжимает мои волосы так сильно, что мне становится больно. – Пожалуйста…

Я ввожу в неё два пальца, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг них, и не перестаю работать языком. Тея достигает пика у меня во рту, выкрикивая моё имя; её тело выгибается дугой, отрываясь от подоконника, и я впитываю каждую её дрожь, пока она не обмякает, тяжело втягивая воздух.

Мне стоило бы остановиться, дать ей прийти в себя, но связь во мне ревёт, словно пожар, которому нет дела до отдыха. И когда Алтея тянется ко мне, притягивает к себе и направляет меня, я не нахожу в себе сил отказать ни ей, ни самому себе.

– Сейчас, – просит она прерывисто. – Полностью. Только посмей быть со мной нежным.

Я медленно вхожу в неё, вглядываясь в её лицо, чтобы уловить ту грань, где желание сменяется невыносимостью, готовый остановиться, но она лишь сцепляет ноги у меня на пояснице и одним плавным движением принимает меня полностью, вырывая из моей груди звук, который я никогда ни для кого не издавал. Тея такая тесная, такая горячая, что мне приходится на мгновение замереть, иначе я потеряю контроль окончательно. Её глаза распахиваются, находят мои, на лице появляется эта невыносимая, бесстрашная улыбка.

– Лучше, чем ты себе представлял? – спрашивает она, задыхаясь, но явно торжествуя.

– Замолчи, – рычу я и начинаю двигаться.

Я сдерживаю свою силу, как и всё остальное, но Алтея не позволяет мне этого. Она отвечает, подталкивает меня, требует глубины и напора, пока вся осторожность не сгорает, оставляя только ритм, её имя на моих губах и моё – на её, подоконник, раскачивающийся под нами, и мёртвые звёзды, проплывающие за стеклом. Тея ощущается невероятно, сжимая и увлекая меня за собой, и, когда я немного меняю угол, она кричит – кричит по-настоящему, – и я понимаю, что нашёл ту самую точку, от которой перед её глазами вспыхивают звёзды.

– Там, – выдыхает она, – прямо там, не останавливайся…

Я даже не думаю останавливаться. Проникаю в неё глубоко и настойчиво, наблюдая, как от наслаждения меняются черты её лица. Тея так прекрасна в этот миг – открытая, уязвимая, сбросившая всю свою тщательно возведённую броню. Я хочу навсегда запечатлеть этот образ в памяти. Мой большой палец нащупывает её клитор, движется по кругу в такт моим толчкам, и я чувствую, как она вновь начинает приближаться к пику.

– Кончай для меня, – приказываю я, мой голос звучит хрипло и низко. – Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься вокруг меня.

Тея подчиняется; её крик эхом отражается от стен обсерватории, а спазмы уничтожают последние крохи моего самообладания. Я следую за ней, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, пока связь бушует в каждой моей нервной клетке, и изливаюсь в неё со стоном, переходящим в рык. На короткое, почти невесомое мгновение я перестаю умирать, мой клан перестаёт умирать, и вся Вселенная сужается до размеров женщины, дрожащей в моих объятиях.

После нас настигает холод, и я прижимаю Тею к груди, укрывая брошенной курткой её обнажённое плечо. Её дыхание постепенно выравнивается. Моё подстраивается к нему само, без усилий. Насечки, вырезанные мной в память о погибших, отражают свет звёзд и впервые не тяготят меня, как бесконечный долг, который невозможно погасить.

– Ты всё ещё здесь, – шепчу я, удостоверившись, что она спит, и лишь теперь позволяю себе испугаться того, насколько много для меня это значит.

– М-м, – доносится в ответ. Она вовсе не спит. – Привыкай.

Я засыпаю. Прошлое не посылает ко мне своих призраков, чтобы снова увлечь меня в самые худшие годы моей жизни. Это первая такая ночь за столько лет, и лишь утром я пойму, что даром стала вовсе не страсть Алтеи, а тишина, которую она оставила внутри меня.

Глава 13
Алтея

По корабельному времени утро наступает, когда свет начинает бледнеть, а я просыпаюсь в тепле, которого чувствовать не должна.

Сарен ещё спит (насколько мне известно, такое происходит с ним крайне редко), и во сне он кажется совсем другим существом: костяные выступы, которые в его бодрствующем состоянии смотрятся угрожающе, теперь воспринимаются как изящные черты лица, суровый рот расслаблен, а огромная ладонь – та самая, что всю ночь обнимала меня, – покоится поверх покрывала. Я не двигаюсь и разглядываю его, пока могу; так разглядывают то, что не останется неподвижным, если почувствует, что ты на него смотришь.

Когда я наконец покидаю каюту, в коридоре меня встречает Кэйлис, слонявшийся там с той подчёркнутой невинностью, какая бывает у человека, ожидающего уже довольно долго.

– Даже не начинай, – предупреждаю я его.

– Я и не собирался говорить об этом, – сияет улыбкой он, шагая рядом. – Просто хотел кое-что тебе показать, и сейчас, похоже, самое подходящее время – куда лучше, чем вчера.

Кэйлис ведёт меня вниз, глубже, чем я когда-либо спускалась, к запечатанному отсеку, который никогда не открывают. Он вводит код, внутри вспыхивает свет, и я застываю на месте.

Там фрески. От самого пола до потолка, не тронутые тем слоем грязи и мусора, что покрывает коркой остальную часть корабля; даже спустя столетия во мраке краски всё ещё не потеряли цвет. Существа, похожие на Сарена, но не искалеченные – выше, утончённее, с изящными рогами, которым они придали форму ради красоты, а не в знак траура. Они танцуют, строят, держат в руках инструменты, названий которых я не знаю. Целая цивилизация, запечатлённая теми, кто её любил, скрытая за запертой дверью на корабле мародёров.

– Вот кем мы были, – тихим голосом делится со мной Кэйлис. – Старейшины держат это место закрытым. Говорят, что от созерцания прошлого настоящее ранит ещё сильнее. Но я иногда прихожу сюда, – признаётся он, шаркая ботинком по полу. – Мне нравится знать, что когда-то мы были прекрасны. Даже если никто из ныне живущих уже не помнит, какими именно.

– Тебе стоит открыть этот отсек, – с восторгом произношу я. – Не целиком, но… Ваша каждую смену прикладывает руку к стене, исписанной именами мертвецов. Почему бы не подарить ей стену с именами живых?

В следующие несколько дней я совершаю безрассудный и опасный поступок: начинаю задавать вопросы. Прошу Элсина научить меня одному слову на ишани, а он даёт мне три. У одного из старожилов интересуюсь, что означала песня на церемонии памяти, и он объясняет, а затем добавляет ещё одну. Экипаж начинает вспоминать о том, что было «до» – поначалу неуверенно, запинаясь, словно испытывая на прочность недавно сросшийся перелом, а потом всё смелее. Кто-то напевает одну из записей во время работы. Корабль, который с момента моего появления на борту казался затаившим дыхание, начинает звучать как обжитое место.

Ваша вылавливает меня в камбузе, и я готовлюсь услышать очередное предупреждение, но его не следует.

– Боевой дух поднялся, – бурчит она, помешивая содержимое вечного котла. – Драк стало меньше. Вчера двое молодых расспрашивали меня о погребальных песнях старого клана. Никто не спрашивал об этом уже лет десять, – Ваша отводит взгляд. – Я по-прежнему считаю, что ты нас погубишь. Только теперь не уверена, что оно того не стоит.

Я почти не сомневаюсь, что это самые тёплые слова, на которые она вообще способна, и принимаю их как дар.

Лишь одно лицо в камбузе не оживает вместе со всеми. Терин сидит в углу, не напевает, не вырезает фигурки – просто наблюдает, как команда поёт песни мёртвого мира вокруг человека, которому не место на этом корабле. Мне удаётся поймать его взгляд на долю секунды, прежде чем он берёт себя в руки, и я понятия не имею, что за этим кроется. Хотя должна бы. Мне доводилось раскусывать людей и покруче него. Но сейчас мне тепло, я чувствую себя нужной и впервые в жизни перестала следить за выходами. Поэтому я отвожу взгляд и запрещаю себе думать о том, что напуганный человек делает со страхом, в котором он решил не признаваться.

Глава 14
Сарен

На окраине Предела есть торговая луна, где даже Жнецы могут что-то раздобыть, если не снимают капюшонов. Мы заходим туда за запчастями, которые не можем изготовить сами, и за едой, которую не способны вырастить, и именно там я осознаю, как мало во мне осталось контроля над самим собой.

Терин выдвигает обвинения ещё до стыковки, и на этот раз он не один. Скрестив руки на груди, рядом с ним стоят двое старожилов, пока он выкладывает всё начистоту: капитан скомпрометирован, человек служит маяком, охотники нашли нас, потому что на борту что-то изменилось, и у этого «чего-то» есть имя – Алтея.

Но собрание складывается не в пользу Терина, и это что-то новое. Сначала против него выступает Кэйлис, затем – Корра, которая, насколько я помню, ни разу не высказывалась на капитанском совете. А потом, к моему искреннему изумлению, один из старожилов, попавший на корабль раньше Терина, произносит:

– Она своими руками подняла меня с пола медблока. Человек она или нет, это даёт ей право быть выслушанной. Мы не из тех, кто выбрасывает в шлюз своих спасителей. По крайней мере, раньше такими не были.

Терин смотрит на меня так, словно я отнял у него нечто ценное, и так оно и есть. Я лишил его последнего утешения – уверенности. Я прекрасно знаю, каково это – быть ограбленным. Я испытал это на себе в тот день, когда прикоснулся к Алтее.

На луне всё идёт наперекосяк – в меньшем масштабе, но куда более мерзко. Мы загружаем ящики в тускло освещённой торговой галерее, когда двое контрабандистов проявляют интерес к Алтее – тот самый интерес, который начинается со слов и вот-вот перейдёт к действиям, – и один из них кладёт ладонь ей на плечо, чтобы развернуть к себе.

Я не помню, как пересёк галерею. В памяти осталось лишь то, что произошло потом: бандит прижат к переборке, моя ладонь у него на горле, его ноги беспомощно болтаются в воздухе, весь рынок замирает в тишине, а где-то позади голос Алтеи произносит моё имя таким тоном, который я не имею права игнорировать.

Я отпускаю контрабандиста. Он бросается бежать. Связь внутри меня ревёт, одновременно удовлетворённая и пристыженная, а я только что продемонстрировал всему торговому посту, что капитаном «Пустого удела»[4]4
  «Пустой удел» – название корабля Жнецов; это метафора, передающая идею предначертанной, лишённой будущего судьбы его обитателей.


[Закрыть] можно манипулировать – а это единственное, чего капитан Жнецов никогда не должен допускать.

– Тебя это напугало сильнее, чем меня, – тихо замечает Алтея, пока мы возвращаемся на корабль.

– Это должно пугать нас обоих! – рычу я.

– Возможно, – она легонько толкает плечом моё предплечье – максимум, до чего дотягивается. – А может, человек, которому наконец позволено чего-то желать, нашёл причину не умирать ради привычки «ничего не хотеть». Я пока не решила. Ты продолжаешь превосходить самого себя, Сарен.

Алтея произносит эти слова с иронией, но при этом берёт меня за руку на глазах у всего экипажа и не отпускает, а я позволяю ей держать мою ладонь весь путь «домой».

Глава 15
Алтея

– Открыто, – говорит Кэйлис, и по выражению его лица ясно, что он предпочёл бы запереть дверь.

Мы вдвоём в машинном отделении, рядом с украденным ядром, которое, несмотря на приказ Сарена запечатать его, я всё равно попросила Кэйлиса взломать до конца. Меня всю жизнь держали в неведении «ради моего же блага», и я больше не хочу «быть коробкой».

Над ядром разворачивается подробная карта. Теперь это не просто набор координат, а маршрут, проложенный через мёртвую зону и заканчивающийся у скопления космических тел, которые ядро помечает буквами старого алфавита ишани, которому меня обучает Элсин. Я могу прочитать три слова. Одно из них – «архив», другое – «дом».

– Это не карта сокровищ, – медленно произношу я. – Это карта, указывающая путь домой. Кто-то на Армстронге добыл сведения о местонахождении части погибшей цивилизации Сарена и подбросил их в сумку мусорщику, которого, по их мнению, ждала смерть в какой-нибудь канаве. Так что, если кто-то и выйдет на её след, он приведёт ко мне, а не к ним.

От понимания всей этой схемы меня одновременно тошнит и словно пронзает вспышкой ясности.

– Я была не курьером. Я была фитилём. Меня подожгли и бросили.

Кэйлис молчит, затем спрашивает:

– Капитан знает, что там, в конце маршрута?

– Наверняка знает. Поэтому и велел запечатать ядро.

И тут до меня доходит, почему Сарен так выглядел на мостике: его пугала не сама карта, а то, во что стремление обладать ею превратит того, кто привык ничего не желать. Эти руины – единственный шанс вернуть его народу собственную историю. Но вдобавок это приманка, поле боя и верный способ погубить всех, кого любит капитан, в погоне за призраком.

Прежде чем снова запечатать ядро, я переношу расшифрованную карту на чип – это своего рода страховка. Слишком часто мне доводилось видеть, как незаменимые вещи исчезают в небытии по чьей-то прихоти, и я не допущу, чтобы единственный путь к погибшей истории существовал лишь в одном экземпляре, которому грозит уничтожение из-за страха капитана.

Когда в ту ночь Сарен приходит за мной, я ничего не утаиваю. Всю свою жизнь я провела в попытках добиться своего, в неведении из-за людей, которые клялись, что делают это из лучших побуждений, и будь я проклята, если поступлю с ним так же. Поэтому я признаюсь, что заставила Кэйлиса взломать ядро. Признаюсь, что сделала копию. Вкладываю чип ему в ладонь и сжимаю его пальцы, прежде чем он успевает возразить.

– Я не прошу тебя лететь туда прямо сейчас, – твёрдо произношу я. – Я прошу тебя перестать притворяться, что выбор – не за тобой. Ты не имеешь права запирать историю своего клана в ящик и называть это безопасностью. Больше нет. Только не со мной на борту.

Сарен не благодарит меня, но и не спорит. Сжимает ладонь, в которой лежит чип – и карта, указывающая путь «домой», – и что-то в его напряжённых плечах меняется, словно теперь, когда он не один несёт эту ношу, вес перераспределяется. Впервые я заставляю его разделить бремя, а не взваливать всё на себя.

И я уже знаю, что это не в последний раз.

Глава 16
Сарен

В глубине корабля есть коридор, которым мы не пользуемся, и в ту ночь, когда всё кажется почти спокойным, я веду Алтею туда.

Я убеждаю себя, что делаю это, потому что она заслужила знать правду о нас – всю правду целиком, а не те обрывки, что ей удалось собрать самой. Истинная причина менее благородна и более низменна: я хочу показать Тее нечто прекрасное, созданное моими руками, прежде чем наступит та часть истории, в которой нет никакой красоты.

Коридор выводит в самую старую секцию корпуса, целиком снятую с дрейфующей спасательной шлюпки ишани – той самой, на которой прабабушка моей прабабушки спаслась во время Падения. Здешние фрески не нарисованы – они вырезаны, линия за линией, руками тех, кто мёртв уже три сотни лет. Долгие годы я тайно ухаживаю за ними: меняю перегоревшие лампы, подправляю покосившиеся панели – так ухаживают за могилой, которую не можешь позволить предать забвению и тлену.

– Это всё, что от нас осталось… – с горечью произношу я. – От тех, кем мы были до того, как великие державы, развязавшие войну, решили, что мирный народ, владеющий древними технологиями, станет куда сговорчивее, если его поджечь.

Тея медленно проходит вдоль стен.

– Расскажи мне всё, – просит она. – Не ту версию, которую ты скармливаешь экипажу.

И я рассказываю. О том, как ишани не создавали ничего, что могло бы убивать, и потому верили, что никто не станет убивать их. О том, как фракции в начале войны – я даже не знаю всех их названий, они не сохранились, осталась только рана – раздували старый внутренний конфликт, пока он не перерос в бойню, а затем явились в качестве миротворцев в мир, слишком сломленный, чтобы им отказать. О том, как выжившие из нас бежали в Пустоши, и как Пустоши довершили начатое войной, превращая наши тела – изнуряя голодом поколение за поколением – в серых, закованных в броню тварей, которыми матери пугают детей перед сном.

– А потом мы творили ужасные вещи, – добавляю я, потому что Алтея должна знать и это, и потому что я не позволю ей любить ложь. – Когда мы умирали от голода. Я не стану притворяться, что Жнецы были лишь жертвами. Кое-чего из того, что внушает ужас галактике, мы научили её бояться собственными руками. Я и сам приложил к этому руку.

– Я знаю, – отвечает она. – Я видела, как ты вывел нас из того потока. Я прекрасно знаю, на что ты способен.

Тея останавливается перед самой древней резьбой с изображением матери, на чьём лице застыла надежда, и тянется ко мне – на этот раз не к моим рогам, а к лицу; её большой палец скользит по моей острой скуле.

– Я не прошу тебя быть воплощением нежности. Я прошу тебя перестать верить в то, что тебе больше ничего не позволено.

Всю свою жизнь я нёс это горе в одиночку. Я открываю рот, чтобы сказать Тее, что теперь она тоже не одна со своим горем, что я люблю её, люблю с тех пор, как на нас обрушился поток астероидов, а может, и раньше… и замолкаю, как всегда замолкаю, потому что стоит мне произнести это вслух, и галактика услышит, а галактика забирает всё, что я люблю.

И мы стоим в свете того, чем когда-то был мой клан, и я почти произношу эти слова. И даже здесь, даже сейчас, я не могу полностью заглушить тот холодный голос, который не покидает меня с тех пор, как я вышел из релейной комнаты, – голос, который знает: из моего корабля в космос ушёл сигнал, и то, что он нёс, всё ещё летит сквозь пространство, ищет руки, для которых предназначен.

Я обнимаю Тею, согревая её своим светом, и велю голосу подождать. Он ждал так долго. Пусть подарит мне хотя бы этот миг.