Текст книги "Любимица Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Афина Шторм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 29
Алтея

Люди Йорека заявляются шумно, и это их главная ошибка, потому что в таких древних руинах шум – это смертный приговор. Я понимаю это раньше, чем они.

Я всю жизнь провела среди мёртвых конструкций, научившись различать, какие из них прощают ошибки, а какие – нет. Этот город не прощает. Каждый выстрел, сделанный наёмниками Йорека, обрушивает куски потолка, который триста лет только и ждал повода обвалиться. Они этого не понимают: они охотники, а не собиратели. Охотник ищет добычу, а собиратель – то, что вот-вот убьёт их обоих.

Поэтому я перестаю убегать и начинаю использовать город против них.

Я тащу Кэйлиса за собой на верхние уровни галереи – туда, где всё держится на честном слове, где мой глаз сразу отмечает конструкции, готовые рухнуть от малейшей вибрации. Даю передовой группе Йорека заметить нас, позволяю им следовать за нами, а когда они растягиваются вдоль колоннады, которую я уже «прочитала» как аварийную, закладываю взрывчатку в несущую балку, на которой та держится, и обрушиваю тысячелетний слой камня между ними и архивом, отрезая половину отряда от остальных.

Вторая половина адаптируется быстрее, чем мне хотелось бы. Они перестают сбиваться в кучу и начинают двигаться парами, прикрывая друг друга. Один из них берёт на прицел Кэйлиса, и у меня есть лишь доля секунды, чтобы толкнуть его в сторону упавшего постамента, прежде чем пуля прошивает воздух там, где только что была его голова. Ответный огонь превращает постамент в груду щебня. Кэйлис дрожит.

– Я инженер, – мямлит он извиняющимся тоном, как будто ему положено справляться лучше. – Я ремонтирую корабль. Я не… это не…

– Тебе не нужно с ними драться, – уверяю я, увлекая его за собой в узкий технический проход, куда охотникам не пролезть из-за габаритов. – Просто помоги мне «читать» здание. Оно само с ними разберётся.

И оно разбирается. Теперь я понимаю эти конструкции так же хорошо, как всегда понимала «мёртвые» сооружения: какая балка – несущая, а какая – лишь декор; где пол – это пол, а где – крышка люка над трёхсотфутовой пропастью, которую кто-то забыл нанести на карту. Я веду людей Йорека по этим крышкам. Позволяю им думать, что они обходят нас с флангов, и выманиваю на галерею, которая уже три века не является галереей, а лишь воспоминанием о ней, поддерживаемым ржавчиной и привычкой. Когда все охотники оказываются на ней, я выбиваю последнюю надёжную опору, и вся конструкция складывается, с оглушительным грохотом обрушиваясь во тьму вместе с ними. Они кричат, а город поглощает их так же, как поглощал всё, что приходило сюда брать, а не оплакивать.

По идее, я должна сочувствовать, но я просто чувствую себя девчонкой, которая всю жизнь училась определять, какая часть умирающего мира может убить, и наконец-то получила возможность решать, кто где окажется, когда всё рухнет.

– Ты только что похоронила шестерых, – вытаращив глаза от ужаса, говорит Кэйлис и помогает мне отряхнуться от пыли.

– Они пришли сюда, чтобы похоронить всех нас, – отвечаю я, уже изучая следующую конструкцию. – Их послала Даксира. Я хочу знать, где она.

Я нахожу её так же, как нахожу всё остальное – следуя за ценностью. Через пробудившиеся системы города тянется зашифрованный командный канал, выведенный далеко за пределы мёртвой зоны. Когда я подключаюсь к нему через найденный ретранслятор, слышу голос, который слышала лишь однажды – на Армстронге, в тот день, когда вся моя жизнь превратилась в чужую шахматную партию. Даксира. Она руководит охотниками с безопасного расстояния – как руководит всем: никогда не пачкая рук и не рискуя собой.

– Её даже нет в зоне, – сообщаю я Кэйлису, и внутри меня что-то сжимается от ясности и решимости. – Она подожгла меня, как фитиль, и стоит в стороне, наблюдая, как я горю, как всегда. Она думает, что в безопасности, потому что далеко отсюда.

В этот момент её голос, мягкий, как разлитое масло, пробивается в наш канал; конечно же, она всё это время слушала.

– Курьер подала голос, – с притворным восхищением произносит Даксира. – А я всё гадала, додумаешься ли ты когда-нибудь. Ты всегда была находчивой. Именно поэтому так удобно было пустить тебя в расход.

Я даю ей выговориться. Болтовня ей ничего не стоит, а мне показывает, что она по-прежнему верит, будто я – вещь, которую можно заставить дрожать, просто глядя на неё. Пока она наслаждается звучанием собственного голоса, я перестраиваю защитную систему города – древние орудия, мимо которых нас провёл Сарен, – пробуждаю их трёхсотлетний инстинкт убивать и направляю на цели, которые я им задаю.

– Давай покажем ей, что этот город сам решает, кто здесь в безопасности.

Руины откликаются. Не должны – я не ишани, моя кровь для них ничего не значит, – но Кэйлис пропускает мои команды через авторизацию Сарена, и мёртвые орудия оживают, разворачиваются на корабли Йорека во тьме. Охота внезапно превращается в бойню, где жертва и охотник меняются местами.

И всё это время, под этим всем, город вокруг нас рушится. Я исчерпала терпение самой конструкции. Где-то внизу Сарен всё ещё вытягивает правду из тьмы, и я должна продержаться до тех пор, пока он не закончит – в здании, которое я сама уговорила рухнуть.

Глава 30
Сарен

Потолок обваливается, и я не оставлю никого под этими обломками. Таково моё решение – первое, принятое не на основе холодных расчётов допустимых потерь.

Загрузка завершена. Архив, содержащий правду о моём народе, готовую покинуть это место, теперь находится в ядре и трёх резервных копиях, созданных Кэйлисом. Прежний Сарен – тот, кто каждый день своей жизни словно ходил по гробнице, ожидая, когда крышка захлопнется, – уже торопился бы обратно на корабль и счёл бы любую смерть позади всего лишь платой за правое дело. Я слишком долго нёс это существо внутри себя, а теперь оставляю его здесь – среди пыли и забвения хранилища.

Я возвращаюсь в разрушающийся город и вытаскиваю членов своего экипажа, одного за другим: молодого, придавленного рухнувшей балкой, освобождаю рывком, издавая звук, от которого у всей галактики кровь стынет в жилах, и выношу на руках; старика, отрезанного обвалом, откапываю голыми руками, ведомый решением больше не позволить отнять у нас ни одного имени ради тех, кто всё равно никогда не станет нас оплакивать.

Команда видит, как действует её капитан: видит, как я поднимаю тяжёлую балку, придавившую юнца, издав при этом самый душераздирающий звук, которому меня научила галактика, и выношу раненого; видит, как голыми руками прокладываю путь через завал к старику, уже смирившемуся со смертью, и отказываюсь это допустить; видит, как снова и снова возвращаюсь в здание, буквально пытающееся нас похоронить, ради тех, кого прежняя арифметика выживания записала бы как «допустимые потери» и оставила бы погибать.

Мой клан шёл за мной одиннадцать лет, искренне веря, что их капитана ничто не сдвинет с места. Теперь они следуют за мной, потому что увидели, что я могу быть другим, – а за капитаном, которого можно переубедить, легко отправиться куда угодно, а не только в могилу.

Дважды под нами проваливается пол. Дважды мы теряем кого-то в непроглядной бездне, и я чувствую каждую потерю так, словно в тот самый миг на моём сердце выжигают чьё-то имя, но не останавливаюсь, ведь остановка – самый верный способ увеличить число погибших. Экипаж замечает и другое: их капитан будет горевать позже, тяжесть этого груза ляжет на его плечи после, но он не отдаст ни одной живой души ради того, чтобы позволить себе роскошь оплакивать потери сейчас. Думаю, это первый урок того, каково это – идти за капитаном, который решил, что его народ должен выжить. Команда, годами следовавшая за мной в пустоту, веря в мою непоколебимость, теперь идёт следом по обратной причине, и мы движемся быстрее страха, потому что больше не спасаемся бегством от смерти. Мы несём то, что стоит дороже наших жизней, – в этом и есть разница, которую чувствует мой экипаж.

Йорек настигает меня у пролома вместе с уцелевшими бойцами своего отряда – разумеется, он не мог позволить охоте завершиться без личного участия. Он состоит из одной лишь аугментации[7]7
  Аугментация – это механическая или электронно-кибернетическая замена биологических конечностей или органов. Например, протезы-оружие, встроенные в тело, мозговые интерфейсы для связи, бионические органы.


[Закрыть] и высокомерия; он силён, и на короткий миг в сгущающихся сумерках исход боя становится по-настоящему непредсказуемым. Йорек сражается так же, как охотится: громко, самоуверенно, жаждая той ярости, что обещали ему легенды, того монстра, которого он мог бы усмирить. Но я не отвечаю ему яростью. Я противопоставляю ему терпение существа, которому есть ради чего возвращаться домой, а терпение – это единственное оружие, с которым Йорек так и не научился бороться.

Между нами обрушивается балка, и охотник теряет полсекунды, отпрянув. Я не отшатываюсь. Эта полусекунда – та самая разница между охотником и тем, кто защищает своё будущее; и это последний урок, который усваивает Йорек.

И тут он допускает свою последнюю ошибку: ищет добычу, а добыча у него за спиной. Алтея волочит раненого к шлюзу, и те полсекунды, на которые взгляд Йорека задерживается на ней, я трачу на то, чтобы расправиться с ним. Я делаю это без лишних эмоций, как и всегда в подобных случаях, только на этот раз – не ради выживания, а ради будущего, о котором впервые осмеливаюсь мечтать.

Мы бросаемся к «Пустому уделу» и стремительно оставляем умирающий город позади, проходя сквозь брешь в его обороне, которую расчистила для нас Тея. Конструкции рушатся и складываются внутрь самих себя у нас на глазах – целая погибшая цивилизация отвешивает свой последний поклон во тьме.

Когда мы оказываемся в безопасности, я собираю экипаж в длинном трюме, среди резных стен, и открываю им правду. Всю правду целиком. Мы не пали – нас низвергли.

Я наблюдаю, как триста лет наследуемого позора проходят через десятки лиц и превращаются в то, чего я прежде не видел на кораблях Жнецов: не совсем в надежду. В её более суровую сестру – ту, что предшествует надежде и делает её возможной, – в решимость бороться за будущее.

Затем, на глазах у всех, я подхожу к Алтее, беру её покрытую шрамами руку в свои ладони и прошу её – не как капитан, не как связанный узами, а как мужчина, который наконец выбрал жизнь и хочет, чтобы эта женщина разделила с ним её остаток, – остаться со мной.

Глава 31
Алтея

Мы пересчитываем себя дважды, прежде чем поверить в итоговую цифру: горе делает из тебя плохого счетовода, а горя у нас хватает.

Шестеро погибших при выходе из города. Шесть новых имён для стены. Мы проводим поминальную церемонию прямо в трюме – ещё до того, как покидаем мёртвую зону, потому что экипажу это нужно так же, как телу нужно выпустить кровь из раны, чтобы она очистилась. Я стою среди них, смотрю, как они вырезают имена, и не могу себя заставить почувствовать, что заслуживаю место у этой стены, которую сама же помогла заполнить.

– Это всё моих рук дело, – признаюсь я Сарену позже, в тишине нашей каюты. – Даксира подожгла фитиль, но я и есть этот фитиль. Все эти шестеро мертвы только потому, что я когда-то поднялась по грузовому трапу на Армстронге. Терин был прав. Один человек – и посмотри, во что это обошлось.

Он какое-то время молчит, затем аккуратно берёт меня за подбородок и заставляет поднять лицо, и эта нежность, исходящая от его рук, по-прежнему застаёт меня врасплох.

– До того, как ты поднялась на борт, – мягко говорит он, – нас было восемьдесят, просто ждавших достойной смерти. У нас не было будущего, не было дочерей – только корпус корабля, на стенах которого мы вырезали имена мертвецов, называя это культурой, потому что разуверились в том, что есть что-то ещё, достойное того, чтобы его увековечить. Ты не принесла смерть на корабль, Тея. Мы и так были полны ею. Ты принесла с собой единственное, что придаёт нашей смерти смысл.

Он прижимается своим лбом к моему и добавляет:

– Ты принесла причину жить. Шестеро погибли, выбираясь из города. Но остальные покидают его, зная правду о том, кто мы есть, и имея волю что-то с этим сделать. Это не твоя вина. Это твой дар. Перестань сожалеть о нём, как о преступлении.

Я не верю ему до конца, но верю достаточно, чтобы отложить эту тяжесть хотя бы на ночь – это больше, чем мне удавалось с любой другой ношей за долгие годы.

Утром я спускаюсь и сама вырезаю эти шесть имён, потому что мои руки перестали дрожать, а у остальных – ещё нет, и потому что я усвоила урок, которому «Пустой удел» рано или поздно учит каждого: суть именно в самой резьбе. Горе, которое ты проживаешь руками, а не только сердцем, наконец-то находит себе место. Элсин стоит рядом и терпеливо диктует мне буквы древнего письма по одной; его затуманенные глаза влажные, но взгляд твёрд. Экипаж заходит и выходит из трюма, пока я работаю, каждый касается имени, и никто не торопит меня.

На это уходит почти весь день. Где-то в процессе этой долгой, неторопливой работы чувство вины не исчезает – думаю, оно никогда не уйдёт совсем, и больше не жду этого, – но оно меняет форму. Укладывается. Перестаёт быть тем, что придавливает меня к земле, и становится чем-то, что я могу нести, стоя в полный рост, – так же, как Сарен всё это время нёс всех своих мертвецов, ни разу не опустив их. Ваша была права насчёт этого секрета, когда той ночью вложила мне в руку жетон своей дочери. Дай горю стену, и тогда, постепенно, оно перестанет пытаться превратить в стену тебя самого.

Я брожу по кораблю вместо того, чтобы спать – так же, как раньше бродила, выискивая выходы, только теперь не ищу путь наружу. Я провожу инвентаризацию того, что внутри, осматриваю все те укромные уголки, которые этот умирающий корабль тихо превратил в дом, пока я была занята тем, что отказывалась называть его таковым. Камбуз, где Ваша сторожит свой вечный котёл и притворяется, что не оставляет мне всегда кусок побольше. Мастерская, где Кэйлис круглосуточно держит архив открытым, а вокруг него толпятся трое юных Жнецов, разбирая по слогам древние письмена, словно дети, которые учатся читать, – потому что, по сути, они и есть дети. Длинный трюм, где имя моего брата вырезано на стене среди трёх веков чужих мертвецов, и теперь за ним ухаживает клан, который никогда его не знал, – и это гораздо больше, чем могла бы ему дать любая человеческая станция.

Я прохожу мимо группы спасённых наёмников, которые поднялись на борт, чтобы убить нас; они сидят допоздна, потому что тоже не могут уснуть. К ним незаметно прибился один из старых Жнецов: кто-то рассказывает историю, кто-то смеётся. Я стою в темноте коридора и слушаю, как враги становятся командой, а со временем, возможно, станут и кланом, и понимаю, что давно перестала быть на этом корабле просто грузом – в то время, когда не обращала на это внимания, я начала становиться одной из стен, которые его держат. О таком не сожалеют, как о преступлении. Сарен был прав. Мне просто нужно было обойти весь корабль в темноте, чтобы поверить ему.

Перемены теперь видны повсюду, и именно они окончательно убеждают меня в том, где моё место. Кэйлис открыл архив в мастерской, и трое юных Жнецов обступили его, изучая древние письмена. Кто-то раскрыл фреску, которую старожилы держали запечатанной, и никто не спешит закрывать её снова. Элсин ходит по палубам и выглядит на десять лет моложе, ведь то, что он всю жизнь пытался сохранить по крупицам, вернулось к нему целиком. «Пустой удел» больше не звучит как затаённое дыхание. Теперь он звучит как спор о будущем, и это самый живой звук на свете.

А потом загораются огни связи – по всему кораблю, по всем каналам одновременно, – и коридоры наполняет голос, который я узнаю из тысячи: элегантный, неторопливый, холодный, как мёртвая зона. Даксира. Жива, близко и больше не притворяется, что действует чужими руками.

– У вас есть то, что принадлежит истории, – заявляет она, приятная, как лезвие ножа. – А история, как оказалось, принадлежит мне. Отдайте архив и женщину, капитан, и я позволю вашему умирающему экипажу доживать свой век в их собственном темпе. Откажетесь – и я значительно ускорю этот процесс.

Весь корабль замирает от её голоса. И я осознаю: правда, ради которой мы сражались в павшем городе, как раз и есть то, чему безмолвные хозяева галактики не позволят существовать.

Глава 32
Сарен

У моего народа есть обряд, который не проводили уже три поколения подряд, потому что невозможно связать себя с будущим, когда решаешь, что у тебя его нет.

Я нахожу описание этого ритуала в архиве – полную версию, древнее, чем «Пустой удел», старше самого Падения. Согласно записям, он состоит из двух частей: личного союза, когда двое дают клятву верности друг другу наедине, и союза с кланом – публичного обряда, во время которого избранник объявляется перед всем народом и становится его неотъемлемой частью. Для кланового принятия нужны мир, свидетели и время, которого у нас может и не быть. Для личной связи нужны только мы двое и темнота.

Поэтому, пока флот Даксиры ещё в нескольких часах пути, а экипаж готовится к бою, который может стать для нас последним, я совершаю этот глупый, но необходимый поступок: прошу Алтею связать себя со мной сегодня ночью – тайно, первой половиной древнего обряда, которая не требует от будущего ничего, кроме того, чтобы мы встретили его связанными друг с другом, пока тьма не получила ещё один шанс забрать то, что я люблю.

– Это не свадьба, – рассказываю я ей в тишине нашей каюты, внезапно чувствуя неуверенность в каждом слове. – Это древнее, и сегодня оно меньше, чем должно быть: только мы, без клана, без свидетелей, та часть обряда, которая принадлежит лишь двоим, кто произносит клятву. Ишани верили, что истинная пара – это балласт, то, за что ты держишься, когда Вселенная пытается сбросить тебя в небытие. Это обещание быть таким балластом. Друг для друга. Если мы переживём то, что грядёт, я объявлю тебя своей избранницей в полном обряде, перед всем кланом, при свете, и каждая душа на борту станет свидетелем. Но та часть обряда – для них, а эта – только наша, и я хочу, чтобы сначала было наше. Всю жизнь я отказывался нуждаться в ком-либо, потому что нужда – это крючок, на который тебя ловят. Я больше не хочу сопротивляться. Я хочу нуждаться в тебе вслух, на своём родном языке, так, чтобы мёртвые могли это услышать.

У неё глаза на мокром месте, но она ни за что не признает это, даже под пытками.

– Произнеси слова, – просит Тея. – Научи меня моей части.

И я учу. Мы оставляем друг на друге метки – проводим тонкую линию старым пигментом вдоль ключицы, там, где пульс Жнеца бьётся ближе всего к поверхности кожи, там, где связь впервые зазвучала, когда я прикоснулся к Тее на мостике целую жизнь назад. Я произношу клятву на языке мёртвого мира, а она повторяет за мной – неуклюже, но уверенно. Связь раскрывается между нами полностью, не встречая преград, и я чувствую, как она оседает в моём сердце, как балласт в трюме, и бесконечный список моих мертвецов на мгновение замолкает, заглушённый чем-то живым.

А потом обряд оборачивается тем, чем он всегда должен был стать, и я не тороплюсь, как человек, который наконец-то верит, что у него есть время.

Я медленно раздеваю Алтею, заново изучая её, словно мне никогда раньше не позволяли этого сделать. Ритуальная ткань соскальзывает с одного плеча, затем с другого; я стягиваю её вниз вдоль тела, и она бесформенной грудой оседает на пол – и остаётся только покрытая метками кожа Теи, приглушённый свет и мои руки, неторопливо снимающие с неё одежду, пока она не остаётся полностью обнажённой передо мной, а пигментная клятва темнеет и мерцает вдоль её ключицы.

Тея помогает мне раздеться с гораздо меньшим терпением (она всегда нетерпелива) и срывает с меня ремни и всё, что под ними, пока между нами не остаётся ничего, кроме жара.

– Ты такая чертовски вкусная, – рычу я, уткнувшись ей в шею, голос охрип от желания. – Хочу попробовать тебя всю.

– Так сделай это, – выдыхает она. – Хватит болтать.

Я улыбаюсь, не отрываясь от её кожи. Не тороплюсь, ублажая её, запоминаю каждый звук, который она издаёт, выгибаясь навстречу моим прикосновениям и задерживая дыхание, когда нахожу чувствительное место. Я спускаюсь по её телу, покрывая поцелуями ключицы, грудь, впадинку на животе. Добравшись до внутренней стороны её бёдер, я смотрю на неё из-под полуопущенных ресниц.

– Скажи мне, чего хочешь, – прошу я. – Хочу услышать, как ты это скажешь.

– Я хочу, чтобы ты лизал меня, – отвечает Тея, раскрасневшаяся и бесстыдная. – Хочу чувствовать твой язык в себе, хочу, чтобы ты довёл меня до пика…

Я подчиняюсь. Припадаю к ней ртом, и она ахает, впиваясь пальцами в мои волосы. Я ласкаю её широкими движениями, заставляя бёдра вздрагивать, а потом сосредотачиваюсь на клиторе, выписывая плотные круги, заставляющие её вскрикнуть уже через несколько минут. Не прекращая ласк языком, я проникаю двумя пальцами внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг них.

– Чёрт, Сарен… – Она уже на грани. – Не останавливайся, только не останавливайся, я сейчас…

Я чувствую, как Тея взрывается у меня во рту, и вбираю в себя всё до последней дрожи, пока она не обмякает, тяжело дыша.

Затем я приподнимаюсь над ней, и она направляет меня к своему лону.

– Мне нужно, чтобы ты был внутри, – с мольбой в голосе говорит Тея. – Пожалуйста, Сарен, мне нужно почувствовать тебя…

Я погружаюсь в неё – медленно и глубоко, – и мы оба стонем. Я замираю на мгновение, давая ей привыкнуть, а затем начинаю двигаться. Это происходит неспешно, всем существом, и мы движемся в унисон в отмеченной знаками темноте, с клятвой, всё ещё согревающей наши губы. Связь между нами пульсирует ярко и ровно – это больше не случайный аккорд, оборвавшийся в тишине, а долгая, тягучая нота, два инструмента, наконец настроенные друг на друга.

Когда тягучая боль от неподвижности становится нестерпимой для нас обоих, я подхватываю Тею на руки, не разрывая близости. Подсунув одну руку под неё, приподнимаю, пока она не оказывается верхом на мне, обнимая коленями мои бёдра, а отмеченной метками грудью прижимаясь к моей – настолько тесно, насколько вообще могут сплестись двое. Она обвивает мою шею руками, и какое-то время мы двигаемся так, лицом к лицу, прижавшись лбами друг к другу; связь между нами течёт ровным потоком, а тёплое и прерывистое дыхание Теи касается моих губ при каждом движении её бёдер. Никогда в жизни меня не держали в объятиях, пока я сам обнимал кого-то. Я и не знал, что тело может так жаждать этого, пока она не дала мне это почувствовать.

Затем, когда её начинает трясти от близости финала, я укладываю её обратно на постель, как того требует нежность нашего ритуала – медленно, благоговейно, – и нависаю над ней, а её рука находит мою.

– Посмотри на меня, – мягко приказываю я. – Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

Она смотрит мне прямо в глаза, а я перехватываю её руку, поднимая и прижимая над её головой. Я наблюдаю за её лицом, двигаясь внутри неё: как расширяются её зрачки, как приоткрываются в стоне губы. Наша связь становится прочнее, и я чувствую всё, что чувствует Тея: нарастающее удовольствие, любовь, доверие. Она так открыта, так уязвима, и она отдаётся мне без остатка.

– Сильнее, – умоляет Тея. – Сарен, пожалуйста, сильнее…

Я вхожу в неё глубоко и неумолимо, а она обхватывает ногами мою талию, прижимаясь ближе. Я любуюсь тем, как она распадается на части подо мной, сжимая в кулаках простыни и выкрикивая моё имя. Она выгибается дугой и содрогается, сжимаясь вокруг меня, и это толкает меня за край. Я кончаю следом за ней, продолжая шептать древние слова, выплёскивая всё, что есть во мне, в лоно женщины, которая научила умирающего разнице между «выживать» и «жить».

После, помеченная, измождённая и обессиленная, она лежит, положив голову мне на грудь, и водит пальцем по подсыхающему пигменту на своей ключице, словно не может поверить, что это реально.

– Всю свою жизнь я была вещью, которую люди брали, а потом бросали, когда она становилась не нужна, – очень тихо произносит Тея, уткнувшись мне в грудь. – Ты первый, кто взял меня в руки так, словно я чего-то стою. Не потому, что я была полезна, а просто потому, что я – это я…

Она запинается, делает глубокий вдох и продолжает:

– Я не знала, что мне позволено этого хотеть. Но я не отпущу тебя. Я оставлю тебя себе. Попробуй только помешать.

– У меня и в мыслях нет тебе мешать, – отвечаю я, и это идёт из самой глубины моей души. – Когда всё это закончится, мы создадим что-нибудь стоящее. Не корабль, который просто выживает, а дом, который живёт. Стену, полную живых имён рядом с именами ушедших. Дочерей, если галактика будет к нам хоть немного милостива. – Я прижимаюсь губами к метке на её ключице, в последний раз скрепляя нашу клятву. – Я хочу всего этого. С тобой. После трёхсот лет, в течение которых мой народ стремился лишь к достойному финалу, я хочу, напротив, начать всё сначала.

Она улыбается, вдыхая запах моей кожи, и это самое настоящее, что есть во всей Вселенной, и я позволяю себе раствориться в этом моменте…

Всё разрушает сигнал тревоги.

По всему кораблю нарастает звук, означающий приближение, а на навигационном экране, выныривая из темноты с окончательно иссякшим терпением, появляется флот Даксиры – раньше времени, жаждущий крови, вставший между нами и единственным будущим, о котором каждый из нас когда-либо осмеливался мечтать.

Я встаю и тянусь за бронёй, Алтея – за своей одеждой, и мы молча одеваемся, сверкая свежими отметинами на коже. Нам двоим теперь есть что терять, и мы выходим вместе, чтобы не лишиться этого.