Текст книги "А-Два (СИ)"

Автор книги: Адель Гельт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Старший майор уютно устроился в неглубоком кресле, постаравшись сесть так, чтобы из всего многообразия цветных бликов, оконный витраж отбрасывал на его лицо именно солнечно-желтый. На душе товарища Эпштейна был мир, мир был и на его лице: пожилые и опытные чекисты вообще редко переживают, пусть и по серьезным поводам. К тому же, ситуация находилась под плотным контролем, было понятно, что именно происходит, и даже – что именно требуется предпринять.

Оппонент и начальник старшего майора являл собой противоположность живому и улыбчивому подчиненному: мощный, будто рубленый из камня подбородок, тяжелые, сдвинутые к самой переносице, брови, полное отсутствие эмоций на никогда не знавшем улыбки лице. Начальник был чистокровный тролль, человек сильный, очень умный и немного медлительный, из-за особых отношений своей национальности с солнцем, никогда не покидавший помещение днем, и, из-за особенностей горного менталитета, предпочитавший обращение исключительно по имени и отчеству.

– Так получается, Парвиз Муслимович, что на нашего парня они вышли совсем случайно, – Эпштейн перевернул еще одну страницу донесения. Читать с листа он, обладающий феноменальной памятью, даже не пытался, но, перелистывая страницы, как бы перемещался по заранее заготовленному плану беседы. – Грин не явился, агент поиздержался, платить местному криминалу тоже чем-то надо, вот этот самый криминал и решил добыть денег способом, для себя простым и понятным.

– Однако, по данным смежников, – тролль буквально на миллиметр приподнял левую бровь, показывая, что с мимикой он все-таки знаком – Грин в Ленинграде. Коллеги-линейщики его позорнейшим образом упустили, и он сейчас вполне может встречаться с кем-то из фигурантов, нет?

– Это не Грин, Парвиз Муслимович, и даже не похож. Настоящий шпион бесславно погиб в Утрехте: тело успели прибрать посольские, но, по достоверным данным, имело место нештатное срабатывание комплекса скрыта, наспех замаскированное под пищевое отравление. – Эпштейн чуть сдвинулся влево, продолжая ловить желтый блик высоким умным лбом.

– У линейщиков невовремя случился новый начальник, вместо ушедшего на пенсию, опыта оперативной работы в таких масштабах у нового врио оказалось маловато, и вот результат: послушали старого параноика Смирнова, приняли за шпиона приехавшего отставляться подзграничника, героя, кстати, вся грудь в орденах. Теперь даже его не могут поймать – была мысль их сориентировать в пространстве-времени, но решили, что пусть пока ловят, может получиться интересно. Во всяком случае, чем глубже увязнут, тем больше будут должны.

Тролль согласно покивал. Негласное соперничество между разными отделами ленинградского КГБ, «разными башнями Самого Большого Дома», высшим руководством Комитета даже поощрялось: тем самым росла выучка, квалификация, и, парадоксальным образом, крепились горизонтальные, диагональные и прочие альтернативно-линейные связи между сотрудниками. Структура, растущая и развивающаяся в итоге, была тесно и надежно спаяна, быстро и результативно работала и почти не допускала досадных промахов в делах по-настоящему серьезных.

Всё – на страх внешним и внутренним врагам Союза.

– Так вот, – продолжил старший майор государственной безопасности, – жулики, скорее всего, просто не в курсе национальной особенности сочинских чертей. Той, что про практическую отмену теории вероятности во всем, что с ними связано. Это, с некоторой долей достоверности, позволяет утверждать еще и то, что они или плохо учились в школе, или и вовсе прибыли в центральный Союз откуда-то с дальних рубежей, или даже из-за них.

– Ну да, ну да. – согласилось начальство. – Любой советский ребенок с детства знает: с чёртом за стол не садись, карт не доставай, денег не свети. Не были бы черти, в силу вынужденного наследственного самоконтроля, удивительно законопослушны, намаялись бы мы с ними выше всякой меры.

Шутка про ту меру, что выше всяких других, была у тролля любимой, и использование ее означало: несмотря на угрюмое выражение лица, именно сейчас начальство веселилось, пребывая в отличном настроении.

– Там вообще все получилось – как по учебнику. Вероятности завязаны в тугой узел, в каждой точке входа и выхода оказались строго нужные люди, возле одного из них – люди тоже нужные, но уже совсем наши. Вольно же было бандитам заманить в катран человека настолько неподходящего! Во-первых, черта, во-вторых, родного брата сотрудника режимной лаборатории, в-третьих, отлично знакомого лично со мной...

Эпштейн перелистнул очередную страницу, и будто внезапно вспомнил что-то очень важное. – Да, и кстати. Это совершенно точно люди Грина, или, что теперь, по выбытию последнего, вернее, Мюррея. Иных вариантов нет: выпрямитель вероятностей очень сложно купить в магазине или найти на улице, непросто зарядить...

– И еще сложнее сделать это так, чтобы ни в одной точке не столкнуться с нашими контроллерами, – тролль, в свойственной себе манере, перебил подчиненного, и продолжил. – Из числа тех же оперативников чертячьей национальности.

– Получается, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – Эпштейн, вопреки обращению, перешел на тон менее официальный. – Очень интересная оперативная игра. Мало того, что парня, вернее, обоих братьев, надо выручать: все же наши, советские, да и перспективные донельзя, скажут спасибо и будут вечно обязаны. Еще можно почистить город от потерявшего берега криминала – благодарны будут уже смежники, им такие бандиты, да в связке со шпионами, совершенно не по зубам. Ну и, наконец, попробовать забрать выпрямитель в ведение отдела! Выяснить, откуда они его взяли не просто в Союзе, а прямо в самом городе великого Ленина: вдруг там есть еще? Сами знаете, за возможность работать с таким инструментарием, пусть и по квоте, следаки будут на руках носить даже Вас, Парвиз Муслимович.

– Меня – вряд ли. – Тролль немного поднапрягся, послышался тихий звук, напоминающий треск раскалываемого камня, и на обращенном в тень лице показалась самая настоящая улыбка: начальство было невероятно довольно.

– Вряд ли. – повторил начальник внушительно, и добавил: – Не поднимут. А чего вы хотите, все-таки полторы тонны!

***

Ленинград, 18 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Гюнтер Корсак, пенсионер.

В архиве Гюнтеру пришлось провести всего-то около полутора часов: ожидание совсем невеликое, во-первых, в сравнении с предыдущим, во-вторых, окончательное. Кроме того, в солидном государственном учреждении к отставнику отнеслись со всем почтением: вежливо приняли документы, усадили на удобный стул и налили отличного чаю. К чаю полагались маковые сушки и сухарики с изюмом, поэтому спустя полтора часа Корсак оказался на крыльце архива не только довольным, но и почти сытым.

Город успело накрыть легким дождиком – тучка пришла со стороны Маркизовой Лужи, и Гюнтеру даже показалось, что погода пахнет морскими водорослями. Это, конечно, было невозможно: во-первых, Финский залив почти пресный, во-вторых, круговорот воды в природе не подразумевает испарения влаги вместе с солью и водорослями.

Население привычно ощетинилось зонтами, глифами ветровлагозащиты, и, кажется, даже резиновыми сапогами. Корсак немного поругал сам себя за то, что не обзавелся такими полезными штуками в первый же день пребывания в Ленинграде (под дождь он попадал уже не впервые), вздохнул и сошел с крыльца.

Крытая остановка эсобуса была относительно недалеко, промокнуть бравый, пусть и бывший, подзграничник не боялся, простудиться – тем более, поэтому шел он хоть и быстро, но не срываясь на несолидный бег трусцой, явленный десятком то ли незадачливых горожан, то ли туристов.

Ехать предстояло в самый центр города, туда, где сбоку от площади Восстания взгромоздилась, как морское млекопитающее кит, гигантская туша бывшего Московского вокзала, давно превращенная в не менее огромный универмаг.

Универмаг был дополнен кафе, кинотеатром и другими заведениями, полезными в смысле отдыха, товарного изобилия и культурного досуга трудящихся. Городское руководство, не особенно долго думая, поименовало в свое время получившийся объект тяжеловесной конструкцией «Галерея Московского вокзала», имея в виду преемственность топонима. Местные же жители, равнодушные к мотивам градоначальства, привычно сократили название сначала до «Галереи Мосбана», а потом и вовсе до претенциозного, но краткого «Галерея».

В Галерее Корсаку предстояло купить буквально всё: гражданский костюм и то, что к нему полагается, хороший чемодан, разного рода нужные в быту вещи и прочее, числом солидное, ценой немалое. Главной же покупкой должен был стать новенький счётник: устройство новое, полезное и потому – дорогое.

Номер нужного маршрута был известен заранее: пожилой гном-архивариус, проникшийся к отставнику отеческими чувствами, подробно рассказал и даже написал на клочке бумаги и сам номер эсобуса, и названия остановок. Еще он успел дать молодому, с высоты гномьего долголетия, возраста, человеку десятка два толковых советов, и дал бы еще втрое больше, но Корсак сослался на невероятной срочности дела и позорно ретировался.

Старший сержант государственной безопасности Бурзум занимал задний диван оперативного Москвича в гордом одиночестве: иначе не получалось читать прихваченную для маскировки газету. Кроме того, в машине разместились водитель и молодая, но очень симпатичная практикантка, даже не имеющая еще присвоенного звания. Конечно, никто бы и не подумал отправлять на задержание вражеского агента такую, не слишком представительную, компанию: машин с сотрудниками вокруг было намного больше одной, и все они ждали только подходящего момента.

Момент все не наступал: работать фигуранта внутри государственного учреждения было категорически нельзя, ведь матерый шпион запросто мог взять заложника, ловко скрыться в толпе совслужащих или и вовсе открыть стрельбу.

Ставить под удар граждан было запрещено категорически, к тому же, оперативники сейчас работали не на своей территории, и спрос с них был бы по значительно большему счету, чем устрой они захват, к примеру, на перроне Пулковского Узла.

Шпион, тем временем, дождался начала легкого и неубедительного дождика, выскочил на крыльцо архива и неспешно потрусил к остановке эсобуса.

– Азы оперативной работы! – весомо заявил водитель, когда-то давно, до выхода на пенсию, тоже служивший оперативником. – Дождь сбивает наводки следящих систем!

Бурзум кивнул, соглашаясь. Все это ему было известно не хуже водителя, но привычки спорить со старшими и более опытными коллегами орк не имел. Кивка, впрочем, никто не увидел – старший сержант зачем-то продолжал делать вид, что читает переставшую быть нужной газету.

– Вот, смотри, – водитель обращался, конечно, не к старшему сержанту, а к практикантке. – Сейчас он сделает вид, что запрыгнул в дверь, оперативная машина перестроится с тем, чтобы преследовать общественный транспорт, а шпион раз – и выпрыгнет! Причем, сделает это в тот момент, когда его уже надежно прикроет от оперативника корпус эсобуса. Они так всегда делают!

Шпион почему-то водителя не послушался: или потому, что не имел возможности того услышать, или ему действительно надо было куда-то ехать.

– Ловкий, сволочь! – восхитился водитель. «Матерый, гад!» – в который раз уточнил орк, правда, сделал он это про себя.

Лапиньш пребывал в настроении сосредоточенном, но несколько недоуменном, и состояние это он вверг себя в самом начале оперативного сопровождения. Ловко выявленный и глупо упущенный шпион столь ловко притворялся тем, чью личину, очевидно, похитил, что мастерство агента мира капитала вызывало, как минимум, уважение.

«В Лэнгли не дураки сидят.» – напомнил сам себе эльф. «Если уж пошли на подмену советского командира, то и все остальное должно быть подготовлено по высшему разряду».

Шпион вел себя... Совершенно обычно. Еще накануне днем, озаботившись ловлей ускользнувшего врага, начальник отдела не стал рвать, метать и громко ругаться, а приказал пифиям составить прогноз: куда шпион может отправиться, где его стоит искать и как отследить ожидаемые контакты с местным криминалом, вражескими агентами и редкими в год столетия Союза диссидентами. Примерные задачи шпиона были известны, и оставалось только перехватить его в момент выхода на контакт: разумеется, с поличным, и в такой ситуации, когда тому будет некуда деваться.

Так вот, покамест Грин, ловко прикинувшийся капитаном второго ранга Корсаком, шел по первому и основному маршруту, предсказанному аналитиками. Шел, не отклоняясь ни на шаг: именно так должен вести себя выходящий в отставку героический кап-два. Точно положенные государственные организации, именно в требуемом порядке, и даже воздействие привычного легкого бардака удалось предсказать с точностью неимоверной: задержка оформления документов в сумме составила предсказанные четыре часа.

Подготовка внедрения была проведена фантастическая: судя по тому, что маниакально-подозрительные совслужащие странным образом не нашли ни одного повода придраться и сообщить, куда следует, документы не просто выглядели настоящими, они настоящими и были. Впрочем, чем толковее и разумнее было организовано внедрение, чем серьезнее и опаснее был шпион, тем большая честь и хвала ожидались советской госбезопасности. Шпиона выявили, шпиона вели, шпиона должны были вот-вот поймать.

Доехать до Галереи Корсаку удалось быстро и с комфортом: по дневному, рабочему, времени, эсобус шел по маршруту совсем пустым, и отставник отлично устроился на лучшем месте, возле самого окна. Ехать по Ленинграду было интересно: умытый свежим дождиком город был невероятно свеж и красив, поэтому и без того интереснейшие памятники архитектуры, что добезцаря, что народной власти, выглядели и вовсе празднично. Еще на улицах, по причине, упомянутой ранее, было совсем немного людей, и пестрая толпа своим мельтешением не мешала вслушиваться в застывшую в камне музыку вечности.

Красив, красив Лениград! Весь красив, но самое интересное и памятное место – это, конечно, проспект 25 Октября, в том месте, где он пересекает площадь Восстания. Это как бы память в квадрате: именно 25 октября началось Петроградское вооруженное восстание, в результате которого и образовалось самое прогрессивное в мире государство рабочих, крестьян и технической интеллигенции.

Именно на этом месте расположен вестибюль самой парадной станции Ленинградского метро и обелиск городу-герою Ленинграду. Именно сюда выходит парадный фасад бывшего вокзала, теперь ставшего универмагом. Именно здесь когда-то грозно внушало Государственное Общежитие Пролетариата, давно превратившееся в гостиницу «Октябрьская». Именно на этой площади во вторую очередь оказывались все туристы и прочие экскурсанты: первой точкой маршрута была, конечно, вечная стоянка крейсера Аврора.

Любого советского человека с первых минут захватывал водоворот легенд: знакомой по школьным учебникам и интересным телепередачам настоящей истории этого мира и живущих в нем людей. Здесь же история застыла в виде памятников, зримых и весомых, всем своим видом напоминающих о тех невероятных, грозных и бурных, днях.

«Надо будет приехать сюда вечером,» – подумал вдруг Корсак. «Тут должно быть очень красиво, когда огни. И экскурсия, обязательно! Сначала по рекам и каналам, потом на туристическом эсобусе.»

Отставной капитан второго ранга, повинуясь многолетней привычке, извлек из кармана элофон, вызвал морок записной книжки, и быстро внес что-то в уже и без того длинный список. Если бы кто-то, оказавшись рядом, смог разглядеть написанное, он бы увидел, что сразу после строки «счётник» появилась еще одна, «фотоаппарат». Морок погас, элофон отправился обратно в карман, отставной подзграничник – в сторону приветливо распахнутых дверей универмага.

Лапиньш еле сдержался от того, чтобы выругаться. Шпион оправдывал худшие опасения: он покинул салон эсобуса, притворно восхитился увиденному на площади Восстания, что-то записал и направился ко входу в Галерею, самый большой универсальный магазин в северной столице СССР.

– Товарищ старший лейтенант, – озвучил мысли самого эльфа один из подчиненных, – Может, возьмем его тут? Ну, подумаешь, плохо стало человеку, а мы его до кареты скорой проводим, никто ничего и не поймет?

– Рано. – почти скрипнул зубами командир. – Поймать его – не штука. Присмотреть – надо. Впрочем... – Лапиньш встряхнулся. – Сам пойду. Вызывайте третью и седьмую опергруппы.

Компактный концентратор, до времени размещенный в оперативной кобуре, быстро – за пару пассов – привел внешний вид эльфа в состояние, куда более подобающее оперативному мероприятию. Уже седеющий, но все еще крепкий хээсэс выбрался, кряхтя, из салона неприметной оперативной машины, и направился в сторону входа в универмаг.

Оставлять Грина без внимания решительно не следовало.

Глава 6. Несколько начал.

Советская Киргизия, 10 ноября 2022 года. Совсем недавно.

Взрослая девушка Куяным Тычканова.

«Куяным минем, Куяным,» – напевала в детстве, далеком и полузабытом, бабушка Гульнара. Саму бабушку Куяным Тычканова почти не помнила: только и осталось в памяти, что нежные, пусть и сухонькие, руки, да голос, милый и напевный.

Впрочем, этого было даже много: маму девушка не помнила совсем.

Страна советов – никак не загнивающий запад. Здесь все делается для народа, силами народа и с вернейшим прицелом на будущее, даже в таком архисложном деле, как преобразование природы. Всё здесь давно и надежно покорилось коллективному гению социального строительства. Инженеры-гидроманты умело меняют русла рек, принося живительную влагу во вчерашние пустыни, терромаги (чаще всего – армейские) сглаживают или заостряют очертания гор, меняя карты ветров и баланс осадков: все к вящей славе созидательного труда и на пользу человека любой национальности.

Природа почти не сопротивлялась изменениям, как бы покоряясь человеку: иногда только пробуждались силы дремучие, прямо скажем, додревние, неуправляемые и чудовищно опасные. Так случилось и в тот злополучный раз.

Никто так и не сказал девочке, что именно сталось с родителями. В тот день, и многие дни после, она была слишком мала, к возрасту же сознательному многое подзабылось, что-то потерялось… Остались два слова, почти непонятных в городах на равнине, но страшных в своей обыденности на перевалах и в горных долинах: элементальный шторм.

Шторм вызвал обвал, тот засыпал сразу три аула по южную сторону перевала Тоо-Ашу. Были гарантировано, очень надежно убиты и сразу же похоронены старшие Тычкановы, вместе с ними Тычкановы младшие – кроме самой, чудом уцелевшей, Куяным, и еще какие-то, наверняка, очень хорошие, орки. От последних не осталось никого, кто хранил бы память – кроме архивных работников, на долгом веку видевших и не такое.

До всего этого подросшей Куяным уже не было никакого дела: она осталась одна.

Одна, да не совсем. В СССР, как известно, нет детей-беспризрников, не стала таковой и Тычканова. Старинное здание, бывшее очень давно барской усадьбой, а ныне отреставрированное и принявшее в своих крепких стенах Сарытаусский детский дом номер четыре, стало понемногу взрослеющей горной орчанке настоящим домом– вплоть до прихода первого совершеннолетия, каковое в стране Советов наступает в возрасте восемнадцати лет.

Кабинет директора Куяным страшно нравился. Чувство это было взаимным: домовой, отвечавший конкретно за главное помещение детского дома, очень хорошо относился к скромной и работящей девушке. «Не то, что эти оторвы,» – поговаривал он на квартальном съезде обкома, и был, что характерно, прав.

Так вот, кабинет директора был большим, светлым и очень интересным. Стены были обиты тканевыми обоями салатово-зеленого бархата, поверх бархата распускались золотые цветы, а еще на стенах висели в числе значительном грамоты и медали.

Наград было много, от этого немного рябило в глазах, но наивная девушка искренне полагала, что все это – очень и очень красиво. «Подумаешь, много и ярко. Это надо рассматривать в другом смысле!» – отчего-то горячилась даже во внутреннем своем монологе Куяным. «Каждая грамота, каждая медаль – это настоящее достижение, плод долгой и правильной работы. Там ведь где-то есть и моя медаль тоже!»

Куяным действительно успела получить медаль и грамоту к ней: девушка, не в пример другим горным оркам, прекрасно плавала и ныряла, поэтому спасение утопающего школьника из соседнего села оказалось поступком правильным и героическим, но не очень сложным. Правда, гордиться несомненным достижением это не мешало совершенно.

Сейчас в кабинете царил полумрак: яркое летнее солнце и без того нагревало всё вокруг как сковороду, поэтому шторы были слегка прикрыты. Свет же по дневному времени директор не включала, экономила вечно недостающие фонды.

– Ну, Тычканова, что мы с тобой решим? – директриса детского дома, дородная и внушительная дворфиха Ганна Остаповна Нечипоренко, смотрела на девушку выжидающе. Выбор, решение неудобного вопроса пришлось переложить на хрупкие плечи вчерашней воспитанницы: новый дом, уже почти построенный в ближнем пригороде Сары-Тоо, городе Каутске, задерживали со сдачей строители. Именно в этом доме выпускнице детского дома должны были дать положенную по закону квартиру, но вот беда – немного не успевали. Нужно было выбирать: или подождать немного, пожить пока в гостинице, выстроенной при детском доме как раз для подобных случаев, или согласиться на половину дома в сельской местности.

– Если ты интересуешься моим мнением, – золотозубая улыбка Нечипоренко явственно означала сразу две вещи: «интересуешься ты, как же» и немного «куда ты денешься», – то варианты равноценны. Строители обещали закончить через два или три месяца, но ты ведь все понимаешь...

Куяным понимала. Еще она понимала, что поселиться навсегда в провинциальном Каутске, городке меньшем, чем родной город, хотелось еще меньше, чем даже устроиться на работу в колхоз. Поэтому девушка решила поступить так, как неоднократно до нее делали основоположники, теоретики и практики: пойти другим путем.

Вообще, Каутск не был ни бедным (при нем находился военный аэродром, обеспечивающий всех жителей городка отличной работой и интересным досугом), ни особенно провинциальным: подумаешь, всего три дня дирижаблем или семь – поездом, и ты, например, в Москве! Сары-Тоо же и вовсе был областным центром, столицей горного края, знаменитого Желтогорья. Золотистые же срезы кусков породы, иногда вымываемых горными реками, отсвечивали вовсе не железным колчеданом, а самым настоящим самородным золотом.

Куяным знала об этом доподлинно и очень хорошо, но у некоторых ее намерений была своя причина. Сильный и приятный голос, миловидное, пусть и немного клыкастое, лицо, пластика гибкой акробатки и замечательная фигура, тонкая и звонкая, вызывали неизменное восхищение парней и тихую зависть девушек. «В театр тебе надо» – говорили завистницы. «Или в кино. Поезжай в большой город, поступай в артистки, будем потом сами себе завидовать, что с тобой вместе учились!»

Завершающая мысль «достанется больше женихов» не произносилась, или, по крайней мере, произносилась не вслух. Поэтому Куяным хотела в артистки, собиралась в артистки и все время думала о том, как она будет этой самой артисткой: для этого действительно следовало поехать учиться в одну из столиц.

Ганна Остаповна отвлеклась: она внезапно и величественно приподнялась в кресле и заорала что-то грозное и запрещающее голосом трубным и басовым, имея в виду увиденных в окно безобразников. Безобразники, братья Раиль и Наиль Губайдуллины (в детском доме их называли, соответственно, Рельс и Гвоздь), задумали очевидную шалость. Шалости братьев Губайдуллиных нередко становились пакостями, те, в свою очередь, грозили перерасти в чрезвычайное происшествие, а вновь отстраивать, например, автобусный гараж сейчас было некстати: не хватало времени и фондов.

Безобразники то ли вняли, то ли и без того собирались заняться созидательным трудом, но во дворе детского дома их почти сразу не стало. Директриса вернулась мыслями к Тычкановой и ее проблемам.

– Скажите, Ганна Остаповна, а можно третий вариант? – Куяным вдруг подумала, что идея, исподволь вложенная в голову многочисленными советчиками, имеет право на воплощение. – Что, если вместо квартиры мне – открытый сертификат? Тогда я поеду в Казань, Москву или Ленинград, и мне там дадут комнату или даже малосемейку!

– Ой, да что ты будешь делать в большом городе? – поговаривали, что в бурной юности Нечипоренко подвизалась на тучных нивах городского строительства как раз в одной из союзных столиц, и впечатлений с тех пор запасла массу: были они, по большей степени, резко отрицательными. – Ты там никого не знаешь, тебя там никто не знает. Что будешь там делать? В уборщицы пойдешь? В санитарки?

– А хотя бы и в санитарки. Труд у нас везде почетен, где какой ни есть! – к месту процитировала классика девушка. – Дадут комнату, пойду в больницу санитаркой, выучусь на медсестру, потом на доктора! Поди плохо, доктором-то быть! И по химии с биологией у меня круглые пятерки, справлюсь!

– Ох, милая моя Куяным... – растрогалась директриса.

Спустя три часа дня Куяным Тычканова, обремененная грузом прожитых лет, аттестатом зрелости установленного образца и внесенным в личную карточку сертификатом на право получения двадцати метров жилой площади в городе Пушкин, СССР, оставила почти родной, но нелюбимый Сары-Тоо. Стучали колеса плацкартного: впереди были семь дней пути и три пересадки.

На Пулковский узел города-героя, четырежды орденоносного Ленинграда, четвертый, последний, поезд, удобно прибыл в три часа дня. Впереди был эсобус в город Пушкин, расположенный в ближней к столице части Ленинградской области, блестящая карьера настоящей актрисы, и, конечно, целая огромная жизнь.

***

Российская Империя, Варшава, Январь 1910 года. Много лет назад.

Гальванёр Александр Макаров и другие.

Паровоз издал протяжный гудок. Люди, сновавшие туда-сюда по перрону, и вовсе уподобились муравьям: забегали вдвое быстрее и втрое бестолковее, подчиняясь, впрочем, довольно понятной системе. Часть из них покидала поезд, другая часть стремилась на поезд сесть, кто-то профессионально помогал или бестолково мешал что первым, что вторым.

Саша Макаров, небогатый мещанин по виду, гальваномонтёр городских мастерских по профессии и пламенный социалист по душевной склонности, наблюдал суматошное движение человеческих масс с довольно удобного, но слегка необычного насеста: он оседлал опорный столб, торчащий в центре перрона. От столба во все стороны расходились провода, электрические, телеграфные и даже телефонные, и Саша делал то, что и было ему положено по должности и окладу: открыв небольшой шкафчик, старательно искал поломку.

Поломка выражалась в неприятности, случившейся с телеграфом: то ли обрыв линии, то ли короткое замыкание, то ли еще что-то, но телеграф не работал. Поломка была внесена в особый журнал работ, работа выполнялась совершенно официальным образом, а о том, что оную поломку сам Макаров и устроил часом ранее, знал только сам монтёр.

«Вон вы,» – думал сам про себя Саша, одновременно посматривая вниз со столба и тыкая, будто наугад, толстым магнетожезлом куда-то в переплетение проводов. «Сатрапы. Псы. Чуете поживу! Ништо, сегодня воротитесь в конуру без добычи!»

Рекомые сатрапы, явственно выраженные в виде одного заметного жандармского ротмистра и десятка почти невидимых филеров, толковейшим образом оккупировали перрон, ухитряясь заглядывать в лица буквально всякому, проходящему мимо.

Проскользнуть мимо нечего было даже и думать, пусть и под личиной: синемундирники, одетые, впрочем, в серое и бурое для пущей незаметности, дело свое знали туго. Не менее туго пришлось бы и тому или тем, кого они так старательно высматривали, не случись в почти небесной вышине некоего монтёра: Саша своевременно заметил агентов и успел подать товарищам сигнал опасности.

Сигнал был неочевиден: выражался он в коротком мигании строго определенного фонаря, находящегося на том же столбе, где и Макаров. Товарищи увидели, вняли и носу из вагона не показали.

Жандармы бдили, Саша радовался, прочим не было никакого дела: сидят двое в купе, и пусть сидят.

Наконец, издав последний гудок, паровоз грузно тронулся с места. Жандармские агенты остались ни с чем и, верно, по этому поводу огорчились, Макаров заслуженно возликовал, товарищи, разумно взявшие билеты так, чтобы не выходить, в случае опасности, из вагона, и вовремя увидевшие нарочитый сигнал, были спасены.

В удобном синем вагоне, купе третий нумер, расположились двое.

– Знаете, меня не первый день мучает один вопрос, – один из пассажиров, одетый протодьяконом, продолжил прерванный стояночной суетой разговор. – И вопрос этот касается вашего общественного устройства.

– Я уже говорил и Вам, и вашим товарищам, что любые такие вопросы можно задавать, ничуть не чинясь. – Визави протодьякона, совершенно очевидный пущевой эльф, одетый, как и принято в лесном народе, размашисто и зелено, элегантно развалился в кресле синего жаккарда. На попутчика он поглядывал с некоторой долей снисходительности, нормальной, впрочем, когда снисходящему минимум в десять раз больше лет, чем тому, с кем он ведет беседу.

– Тогда скажите, – протодьякон огладил негустую, но длинную, бородку, и продолжил. – Как получается, что Пуща, монархия по своей сути, так активно и сознательно поддерживает нас, марксистов, и наши взгляды на жизнь? Взять, к примеру, товарища Рахья...

– Вы только самому Эйно этого не скажите: будете неправильно поняты, и, возможно, немного биты. Рахья, конечно, эльда, но эльда городской, к Пуще отношения не имеет, заданий от Совета Третьей Листвы не получает, да и недолюбливает нас, лесных, честно говоря. – Перворожденный поднял стакан с остывшим чаем и отхлебнул ароматного напитка.

– Кроме того, Рахья – совершенно негодный пример, – продолжил старший собеседник развитие своей мысли. – Они, городские, помешаны на идее всеобщего равенства до такой степени, что готовы ставить всех в одну шеренгу и отрезать лишнее. К примеру, была одна история с певцом Шаляпиным – Рахья совершенно натуральным образом предлагал обрезать Федору Ивановичу уши: слишком хороший музыкальный слух, дескать, возвышает его над окружающими, а это нарушает социалистическую идею!

– Историю эту я слышал. – Протодьякон улыбнулся. – Только товарищи рассказывали, будто городские эльдар предлагали подрезать полуогру связки, но цель была та же.

– Уже не важно, – продолжил эльф. – Да и не о городских сейчас речь. Главный вопрос, который возникает уже у меня: с чего Вы, юноша, вообще решили, что Пуща управляется по монархическому принципу?