Текст книги "А-Два (СИ)"

Автор книги: Адель Гельт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Ну как же, – нимало не смутился юный собеседник. – «В году тысяча семьсот двадцать пятом король Гэллаир Первый доставил прах императора Петра быстроходной ладьей по реке...». Король – это монарх, и он до сих пор правит в Восточной Пуще, значит, Пуща – монархия. И, насколько мне известно, система правления во всех Старых Лесах одна и та же...

Перворожденный собеседник рассмеялся. Смех был звонкий и мелодичный, будто кто-то рассыпал на рытый бархат серебрянные колокольчики. – Ох уж эти мне трудности перевода, юноша! Смотрите: все дело в том, что «тару» и «таар» – не одно и то же. Первое означает, действительно, «король», но в эльфийских языках встречается редко, и только в древних легендах. Второе – это просто «руководитель», без уточнения общественной функции и полномочий. Так что Гэллаир – не король, а просто правитель, а Первый – это не порядковый номер монарха этого имени, а номер срока его правления. Сейчас он, к слову, Гэллаир Третий, поскольку избран – демократическим голосованием, тайным и всенародным, на третий столетний срок!

– И все равно, – интересующийся будто искал подвох. – Правитель, который руководит государством сто лет и больше – это монарх, если не по названию, то по сути!

– Вы, как представитель короткоживущей расы, совершаете одну типичную ошибку. – Эльф вдруг стал серьезен и сосредоточен. – Поймите, то, что для вас вся жизнь, и даже больше, для эльфа – срок немалый, но не критичный! Вот сколько, по-вашему, мне лет? Обычных, человеческих лет, без коэффициента личного опыта, предложенного Энгельсом?

– Не могу сказать. – стушевался протодьякон, или, во всяком случае, тот, кто был протодьяконом одет. – Лично мне кажется, что человеческих лет Вам было бы тридцать, а эльфийских... Не знаю. Двести?

– Двести... Двести лет, или около того, моему младшему внуку. Его отцу, моему сыну, уже четыреста, и, по нашим меркам, он еще совсем юнец, без опыта, навыков и репутации в обществе. Это как человек в семнадцать: телом уже вырос и вытянулся, умом пребывает в позднем детстве. Мне, юноша, по абсолютному счету оборотов Земли вокруг Солнца, минула первая тысяча, и то – в определенных кругах я числюсь молодым и подающим надежды!

В дверь купе постучали. Протодьякон изобразил постную мину, построжел лицом и выпрямился осанкой. Его собеседник и попутчик, напротив, развалился в кресле, и выражение на лицо напустил высокомерное и немного уставшее. – Войдите! – предложил он стучащему.

Дверь открылась, в проеме оказался кондуктор. – Изволят ли господа чаю? – осведомился он с той неугодливой учтивостью, лишенной словоерсов и излишне глубоких поклонов, что выгодно отличает высоких профессионалов от незадачливых, менее опытных и знающих, собратьев.

– Господа изволят чаю и свежих баранок. – подал голос из глубины кресла эльф. – Как раз проезжали крупную станцию, наверняка ты, любезнейший, озаботился. Обеспечь.

Любезнейший и озаботился, и обеспечил: далее беседа велась без помех.

– Мало кто сейчас помнит, что Ян Каутский, отец редактора четвертого тома Капитала, был полуэльф, причем полуэльф из числа осененных листвой. Что означает этот термин, Вы, конечно, знаете? – эльдар взглянул на собеседника вопросительно.

– Знаю. Это когда эльф не самых чистых кровей, или не эльф вовсе, признается одним из правительств Листвы совершенно за своего, без поражения в правах и прочих неприятностей, нередко случающихся с полукровками и квартеронами.

– Верно, юноша. Ян Вацлав был художник, и художник гениальный до такой степени, что все его известные работы хранятся исключительно в Высоких Залах правителей Пущ. Стоит обнаружиться его малоизвестным работам, даже их наброскам, как таковые немедленно выкупаются за любые деньги.

– Так вот, отец привил своему сыну, Карлу Иоганну, понимание эльфийского закона и любовь к правильному устройству государства, а эльфы, в общем, отринули любые идеи, кроме социалистических, уже несколько тысяч лет назад. Прочие социальные устройства понимаются нами как нестроения, слишком в них много места несправедливости и главной основе воинственности государств: мелочной меркантильности. И монархия, как крайняя форма феодализма, и этот ваш капитализм, который хомо совсем недавно полагали новым и прогрессивным строем, эльдар же наигрались в таковой еще во времена падения Рима...

Эльф ненадолго замолчал: задумался о чем-то своем, или просто ткал нить пояснения. Собеседник внимал, сидя тихо, словно мышь, точно знающая, что поблизости бродит кот, злой и голодный.

– Так вот, Карл Каутский был очень хорошо знаком с эльфийским устройством государства, и потому всем сердцем принял идеи Карла Маркса. Сам же Карл Маркс, или, если перевести на человеческий язык, Дворф, рожденный в Марте – родной прапраправнук Двалина Отщепенца, первым отринувшего власть королей из колена Дурина Долгоборода, и ушедшего жить к людям. Отсюда и неприятие монаршей власти, и доскональное понимание сути экономических отношений, и комплиментарное отношение к пролетариату, и многое другое. Еще он, конечно, много общался с Пущей, и даже прожил двадцать лет в одном из наших горных поселений, так что ничего удивительного, юноша, ничего удивительного.

– Это что же получается, – сидевший истуканом протодьякон оживился. Было заметно, что сделалось ему немного не по себе и даже слегка обидно. – Получается, что идеи Маркса, Энгельса, Каутского... Они нечеловеческие? А как же мы, как же хомо? Ни на что не способны, у нас ни идей, ни своих чаяний, только и можем, что повторять за старшими расами?

– Не совсем так. Точнее, совсем не так. Скажите, Вам ведь известен гласный состав Комитета Партии? – эльф не стал уточнять, какая именно партия имеется в виду, только выделил тонкой игрой голоса само слово, как бы произнеся первую букву прописной. – Назовите мне, пожалуйста, не-хомо в ее составе? Можете загибать пальцы, Вам их хватит, причем на одной руке.

– Во-первых, журналист, товарищ Швили. Он горийский дворф, сейчас в ссылке где-то на уральских копях. – протодьякон загнул один палец. Во-вторых...

– И всё, верно? – хмыкнул эльф, подаваясь вперед. – Больше нет? На самом деле, конечно, есть. И чистокровные дворфы или эльфы, и полукровки, и квартероны, но главные партийцы, определяющие сейчас сам ход истории, люди. Хомо, если угодно, сапиенс сапиенс, чистокровные. Знаете, почему так получилось?

Молодой человек был ошарашен. Дважды посмотреть на привычный вопрос с совершенно разных точек зрения меньше, чем за час – дело необычное и непривычное, и может ввергнуть в изумление и более опытного товарища. – Почему же? – уточнил он слабым голосом.

– Потому, что вы, люди, обладаете двумя истинными дарами сил природы, которые Ваши коллеги по религиозному дурману обычно называют волей Творца. Вы, во-первых, очень недолго живете, и не успеваете устать от жизни. Во-вторых, короткая жизнь, быстрое взросление и увядание, буквально заставляют вас развиваться самим и развивать все, что вас окружает, с невероятной для долгоживущих рас скоростью! Это касается всего: и науки, и общественных отношений, и экономики с политикой.

Во всем вы самые жадные до всего нового, самые интересующиеся, самые, даже не знаю... Кто-то называет нас, эльдар, юностью этого мира, но мы, на самом деле, глубокое старичье! Истинная юность мира – вы, хомо! И именно вам предстоит сделать со всем миром то, что мы, эльфы, сделали для одних себя, дворфы толком не распробовали, орки и гоблины даже не представляют возможным! Вы, именно вы, построите общество всеобщей справедливости, сразу для всех! – Эльф завершил речь прочувственную и пламенную, и, будто обессилев, откинулся на спинку кресла.

Молодой человек, одетый протодьяконом, зримо утратил готовность спорить. Конечно, о чем-то он уже слышал или читал, что-то додумал сам, что-то постичь только готовился, но такая картина мира, четкая и понятная, истинно марксистская, встала перед его мысленным взором впервые. Ответ на вопрос породил еще большую массу вопросов, но перед тем, как их задать, стоило как следует подумать. Подумать и посоветоваться с товарищами. Поэтому юноша никаких вопросов задавать не стал, а вместо этого благодарно кивнул.

– Спасибо Вам, Феликс Эдмундович.

***

Ленинград, 17 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Участник

Широка и огромна родная страна! Все, что в ней есть, от первой травинки до последнего винтика, принадлежит не частному капиталу, а всему советскому народу, или даже всем советским народам, дружно обитающим в границах двадцати одной союзной республики! Вся современная история СССР – одно огромное достижение, и народ достижением этим по праву гордится.

Для того, чтобы гордость имела воплощение, зримое, осязаемое и попросту необходимое в эпоху победившего материализма, во всех двадцати двух (двадцати одной республиканской и одной всесоюзной) столицах выстроены выставки, значительные, немного помпезные и страшно интересные любому советскому человеку.

Выставки эти называются общим термином «Сеть ВДНХ», и по каждой из них можно блуждать часами, восхищаясь невероятной красотой архитектурных решений, глубиной проникновения человеческого разума и мощью пролетарской воли, создавшей все выставленное.

Ленинград, хоть и считается вторым по значимости городом советского государства, собственной ВДНХ не имеет. Впрочем, жители северной столицы не в обиде: вместо большой и интересной, но немного общей, выставки всех достижений вообще, у них есть отдельный предмет для гордости – выставка специальная. В Московском районе, аккурат между проспектами Гагарина и Космонавтов, расположен ЦТМ, «Центр Техника–Молодежи», выстроенный в форме то ли старинного театра, то ли крытого стадиона: изумительно круглый, мраморно-белый, вмещающий сразу пять этажей самой разной науки и техники.

В целом, такое куда интереснее достижений колхозников и преобразователей природы, хотя вслух так никто не скажет: в нашей стране труд – это труд, а не повод для глупого соревнования между отраслями народного хозяйства.

То, что у меня внутри, в голове или том, что мне таковой казалось (я был даже более кругл, чем приснопамятный ЦТМ, только, в отличие от здания, круглого в плане – кругл целиком), проигрывается восторженная агитка, детище местной пропаганды и массовой информации, я понял почти сразу.

Живые, обычные люди крайне редко пользуются столь возвышенными словами и собираемыми из них восторженными периодами, до крайности тяжеловесными. Стиль изложения, с одной стороны, слегка давил, с другой – был интересен. Где-то на самом нижнем уровне моего странного сознания, в совершенно фоновом режиме, шел процесс, постоянно пытающийся сравнить происходящее и узнаваемое с каким-то другим массивом информации, массивом, некогда доступным, а теперь прочно забытым, и сравнение это оказывалось крайне занимательным.

В любом случае, информация была полезна: я точно понимал, куда и зачем меня везут. Еще я догадывался, что именно мне предстоит там делать: скорее всего, совершать разные полезные манипуляции, задорно мигать лампочками и в целом радовать молодежь и юношество.

Доехали быстро. Встроенный куда-то внутрь меня прибор, все в том же, сознательно-невидимом режиме, дал понять, что средняя скорость составила восемь десятков километров в час, проехали мы этих километров около сорока, в пути останавливались трижды (два раза на несколько секунд и один – почти на четыре минуты), следовательно, ехали чуть более получаса.

Дорогу я, кстати, отлично видел: удалось подключиться к внешним обзорным кристаллам, точнее, к их световодам, и первые минут десять я развлекался, наблюдая дорожную обстановку то с одной точки на корпусе грузовика, то с другой, а то и вовсе из кабины водителя. Потом мне надоело созерцать чисто вымытые улицы, и я остался смотреть картинку, транслируемую из кабины: было интересно.

В самой кабине, кроме шофера, присутствовал давешний старший лаборант, черт с рогами. Он был молчалив, задумчив, игнорировал попытки водителя завязать непринужденную беседу... И постоянно крутил в руке тот самый пульт, само наличие которого так возмутило меня немногим ранее.

Приехали.

Грузовик остановился, потом еще немного проехал, и остановился еще раз. Что-то лязгнуло, загремело, и контейнер, в который меня поместили в лаборатории, медленно поплыл куда-то по воздуху: то ли кто-то из участников процесса воспользовался той самой магией, в которую я, покамест, так и не смог до конца поверить, то ли к грузовику подогнали хорошо отрегулированный и управляемый вилочный погрузчик.

Кстати, что такое «вилочный погрузчик», я доподлинно понять не смог, но сам термин, на всякий случай, накрепко запомнил.

Потом меня достали из контейнера: просто сняли верхнюю крышку и отсоединили боковые стенки. Оказался я, вместе с оставшимся от ящика поддоном, в большом и гулком холле, сейчас почти пустом, окруженный десятком любопытствующих и какой-то далекой мебелью.

Потом меня зачем-то подключили к внешнему источнику питания. Источник оказался очевидным инвертором, впрочем, немного странным: подключение я видел только одно, и было это подключение к моему внешнему порту. Откуда установка берет электричество, я догадаться не смог: предполагаемый инвертор на аккумуляторную станцию похож не был. В итоге, немного повращав выносным телекристаллом (удобнейшая штука оказалась!), и не найдя больше никаких проводов, историю с инвертором решил записать в пухнущий виртуально список тайн, загадок и непонятных явлений, окружавших меня с самого рождения.

– Техконтроль идёт, – сообщил в пустоту старший лаборант Семенов, так и не отошедший от меня ни на минуту. – Сейчас начнется. – Что именно начнется, черт в халате не уточнил, но по самому тону стало понятно: ничего хорошего.

Техконтроль явился Семенову в лице двоих одинаково одетых сотрудников. Первый был невысок и даже на вид удивительно силён, а еще чудовищно бородат: растительность брала начало где-то под могучим красноватым носом, и достигала, причудливо заплетенная, примерно уровня колен индивида. Второй был схожего роста, но совершенно безволос (не было даже бровей), востронос, и, кажется, слегка зеленоват. Впрочем, последнее могло быть следствием причудливой игры освещения или настроек моей собственной зрительной матрицы.

– Вопрос сходу. Где резервный контур охлаждения? – высоким нервным голосом воплотил претензию второй технический контролер. – Мы находимся в здании, под крышей, площадь помещения составляет менее тысячи квадратных метров, помещение отапливается. Устройство экспериментальное, частично биологическое. Должно быть охлаждение!

– Вы, товарищ, сначала представьтесь, – парировал Семенов. – Охлаждение есть, встроено в корпус!

– Мы понимаем, что в корпус, – подал голос второй контролер, тот, который был

первым, очевидным образом игнорируя законное требование лаборанта. – Коллега говорит о резервном. Внешнем. Где?

Семенов внезапно понял, что эти двое за что-то его, Семенова, не любят. Возможно, нелюбовь относилась ко всем чертям и их потомкам в целом, может, неудачным задался день или причина была в чем-то другом, но следствие оказалось очевидным. Договориться не получилось бы: нет никого в советской стране въедливее и вреднее, чем вооруженные инструкцией товарищи при исполнении, в чем бы таковое не заключалось. Пора было вызывать кавалерию, и та не замедлила явиться, причем сразу бронетанковая и безо всякого вызова.

– Товарищи! – оказавшийся поблизости невысокий, но страшно головастый (в прямом смысле) хээсэс властно вмешался в спор технического персонала между собой. – В чем, собственно проблема?

Семенов принялся решать: радоваться ему или, наоборот, печалиться. Вновь появившийся товарищ был уверенно опознан: Дмитрий Анатольевич Аркудин, курировавший выставку со стороны горкома Партии, разумеется, был знаком всем и каждому, хотя бы иногда выходящему в информаторий.

Знаком, кстати, сразу с нескольких сторон: как энтузиаст юной науки, как дотошный и досконально разбирающийся в вопросе экономист, и даже как лектор, яростный и популярный. Ждать от товарища Аркудина можно было чего угодно, но вероятности, традиционно, были на стороне квартерона чертячьей национальности.

– Товарищи! – повторил обращение чиновник. – Полагаю ваше мнение рядовой придиркой! В той же инструкции, на которую вы сейчас оба ссылаетесь, советским по белому изложено: требования к внешнему контуру охлаждения предъявляются только в случае демонстрации, длящейся свыше часа! Достаточно делать десятиминутный перерыв, отключая питание изделия через каждый час, и никаких проблем не возникнет даже теоретически! Кроме того, мы имеем дело с устройством широкого бытового назначения, как раз и рассчитанного на работу в помещении, закрытом и отапливаемом. Уж наверняка товарищи конструкторы учли эти требования, тем более...

Аркудин повернулся к Семенову. – Товарищ, Вы же, кажется, из УБОНа? – И, дождавшись согласного кивка и подтверждающего междометия, продолжил: – Тем более, эти требования пишут как раз в Университете, в Бытобснасе!

В общем, кавалерия явилась из-за холмов, разгромила в пух и прах вражескую пехоту, и снова скрылась в складках местности. Техконтроль отстал: пообещав только «если что, то все того и даже этого», чудная двойка ушла терзать представителей следующего стенда.

Зал постепенно наполнялся народом. Это я мог только слышать: меня почти сразу накрыли тканью, кажется, очень плотной и даже металлизированной. Смотреть сквозь нее я не мог ни в одном из режимов, подключаться же к системе наблюдения, во-первых, счел опасным, во-вторых, не знал, как это сделать. Хотелось уже некоторой определенности, и она наступила.

– Дорогие друзья! – донесся полный энтузиазма голос старшего лаборанта Семенова. – Лаборатория Перспектив Университета Бытового Обслуживания Населения с гордостью представляет Изделие А-Два! Это – новейший бытовой робот, предназначенный для решения огромного спектра задач по дому и приусадебному участку, воспитания детей, дрессировки животных и других работ, освобождение от которых станет новой вехой на пути к вершинам чисто интеллектуального труда будущего коммунара!

Захлопали: дружно и с энтузиазмом, частично переходящим в овацию. Ткань, прикрывавшую сенсорные кристаллы (и, заодно, весь корпус), сдернули. Я показался во всей своей красе, и немедленно включил панорамную картинку: почти со всех сторон окружали меня молодые, юные и совсем несмышленые граждане страны Советов, кое-где руководимые и направляемые учителями, воспитателями и родителями.

– Красивый! – заявила очень высокая девочка со слегка синеватым лицом. – Кругленький!

– И блестит! – обрадовался ей в тон мальчик, являвший полную противоположность: невысокий, коренастый, с землистого цвета лицом и очевидными следами ежедневного бритья подбородка.

Точку – для меня лично – поставила еще одна девочка, маленькая, с косичками – но без рогов, сама – привычной комплекции и цвета кожи, держащая за руку, вопреки последовавшему, совершенно очевидного папу.

– Мама, смотри! Это же...

И тут меня осенило. Сложились кусочки мозаики, щелкнули в положенных местах реле, завертелись в нужную сторону шестеренки – или как еще обозвать то, что произошло немедленно. Все непонятное стало ясным, все недостающие элементы проявились, лишние исчезли, недостатки были изжиты, а достоинства сохранились и появились новые.

Ну конечно, я – Колобок!

Глава 7. Параллели.

Псков, 12 ноября 2022 года. Совсем недавно.

Младший лейтенант Сергей Волков.

Псков – город неплохой и даже хороший. Маленький, конечно, в сравнении с Ленинградом и даже Таллином, но это не очень важно. Тут другое: для толкового милиционера важны не только субординация и выслуга лет, но и карьера, в смысле роста по службе и в званиях.

В небольшом и довольно сонном Пскове карьера движется так же сонно и неспешно, как и все остальное. Ни тебе внятного криминала, ни иностранного шпионажа... Даже бабки-самогонщицы как-то притихли за последние тридцать лет.

Вот был бы Псков городом приграничным, к примеру, будь советская Прибалтика иностранным государством, одним или даже тремя, тут было бы куда веселее. Граница – это обязательно контрабанда, это мелкий и не очень криминал, это иностранцы, шастающие туда-сюда через пограничные переходы (успешно) и мимо них (как получится: как правило, получается так себе) и прочее, интересное и не очень

Конечно, это все должно быть в ведении КГБ и подчиненных ему пограничных войск, но и милиционеру, пусть даже и рядовому, хватило бы и на отчетные палочки, и на квартальную премию, и на новые полосочки, ромбики, а там, глядишь, и звездочки.

Хорошо, что Союз нерушим, и даже не предполагает такого безобразия, а хорошему милиционеру и без шпионов с контрабандистами занятие найдется.

Сергей Волков, надо сказать, был милиционером хорошим. Ни в коем разе не мусором, не ментом даже, а именно милиционером. Почти как дядя Степа из стихотворения товарища Михалкова: высоким, улыбчивым и страшно добрым.

Одно только было так себе: тщеславие, штука, в целом, полезная, для советского милиционера полезна неочевидно.

Сергею Волкову страшно хотелось, чтобы его перевели по службе из родного Пскова в город-герой Ленинград. Колыбель трех революций – город большой, в нем музеи, широкие проспекты, красивые девушки и прочее разное, обязательно интересующее молодого парня, а еще там, конечно, есть смысл развернуться в плане карьеры.

С этим переводом была беда: руководство не торопилось замечать перспективного сотрудника, точнее, его почти невысказанного желания. Чем больше младший лейтенант Волков старался, тем меньше начальство было готово поделиться все более ценным кадром с недальней северной столицей. Однако, связанная с нереализованными запросами тревожность милиционера Волкова постепенно становилась очевидной даже тем, кто знал его совсем плохо: например, штатному нейрологу Завеличенского отдела милиции, в котором Сергей, собственно, и служил трудовому народу.

На четвертом этаже нового здания отдела милиции «Завеличенский» располагались разные службы, имевшие к работе отдела отношение опосредованное. Например, именно там прятались отдельские связисты, мерно гудел вентиляторами большой счётник, иногда грохотали сапоги авиационного отряда: на крыше здания имелась вертолетная площадка сразу на две орнитокрылые машины.

Еще именно тут находился кабинет, в котором каждый сотрудник отдела бывал минимум дважды: при устройстве на работу и ввиду увольнения, как правило, в связи с выходом на пенсию. Посещать эту, несомненно нужную, комнату, чаще желающих не водилось: за выкрашенной белой краской и увенчанной табличкой с грозной надписью «нейролог» дверью, собственно нейролог и находился.

Волков маялся в коридоре, не решаясь присесть на крашенную вечной шаровой краской железную скамейку. Пришел он, во избежание опоздания, за целых десять минут до назначенного нейрологом времени, и минут этих прошло всего три. Потом четыре, пять и более, и, наконец, минутная стрелка пересекла вожделенную вертикальную черту.

Волков осторожно постучался. «Войдите!» – требовательно прозвучало изнутри. Сергей, соответственно, и вошел.

Сюрпризов оказалось сразу несколько, точнее, три.

Первым была личность нейролога: вместо ожидаемой, широкой лицом и повсеместно, товарища Зейгарник, за уставным столом оказалась эльфийская девушка непонятного возраста. «Элкотс Н.Н.», было написано на непременном именнике.

Вторым сюрпризом оказалось зримое отношение: товарищ Элкотс смотрела на Волкова примерно так же, как он сам смотрел бы на другого высшего примата, скажем, на шимпанзе. Это было грустно: выросший в окрестностях Таллинской Пущи, знакомый с детства с многими эльфами, Сергей про эльдарский шовинизм только слышал, но ни разу с ним не сталкивался. Впрочем, чуть более широкие, чем принято у западных эльфов скулы и непривычные веснушки выдавали в девушке уроженку одной из центральных Пущ, например, Рузаевской, а что и как принято у перворожденных в окрестностях Саранска, Волкову было невдомек.

Третьим сюрпризом была пухлая до невероятности папка, на обложке которой была напечатана его, Сергея, фамилия, и его же инициалы: С.Т. Сюрприз был непонятным: сам Волков полагал себя человеком крепкого душевного здоровья.

Такое же количество материала, собранного в нарочитую папку, находящуюся в ведении специалиста как раз по этому вопросу, удручало.

Неожиданный аскетизм обстановки (даже на подоконнике не было ни одного из столь любимых девушками эльфийской национальности, цветочных горшков) сюрпризом не стал: примерно такого и стоило ожидать от молодого специалиста, совсем недавно занявшего и должность, и кабинет. Как следствие, обзавестись индивидуальными мелочами в интерьере товарищ Элкотс просто не успела.

– Волков? – утвердительно спросила нейролог. – Минута в минуту. Похвально. Цанговый карандаш, с некоторой даже вычурностью оформленный в виде старинного стила, взлетел над столом и нарисовал какой-то непонятный значок в углу белого пергамента, лежащего слева от папки. Взлетел сам собой, товарищ Элкотс не шевелила не только концентратором (его видно вообще не было), но и даже рукой.

Манипуляция была совершена невербально, без видимого движения, и Волков удрученно позавидовал: ни такого резерва природных эфирных сил, ни столь филигранного самоконтроля ему достичь пока не удалось.

– Младший лейтенант Волков, по Вашему приказанию...

– Присаживайтесь, товарищ младший лейтенант, берите, к примеру стул, и присаживайтесь. – нейролог неожиданно улыбнулась. «А ведь она совсем молоденькая. Лет сто пятьдесят, максимум.» – милиционер привычно принялся формировать словесный портрет. «Гласные тянет, немножечко, но тянет. Точно какая-то из центральных Пущ, Рузаевская, Йошкар-Олинская, может, Ижевская, но это уже вряд ли».

Стул скрипнул, принимая на себя немалый вес младшего лейтенанта. Нейролог посмотрела на визитера более пристально, слегка наклонив голову влево.

– Интересный Вы кадр, товарищ Волков. Внешне – невозмутимы, как скала. Огры в родне, верно?

– Так точно, товарищ Элкотс. Дед по матери. Бакинский огр. Говорят, я весь в него. – Волков откуда-то понял, что на все вопросы нейролога лучше отвечать сразу, прямо и развернуто.

– Вот только данные объективного контроля нам про Ваше душевное спокойствие говорят несколько иное. Давайте посмотрим... Так... – девушка развязала папку и принялась копаться в бумагах.

«На публику играет. Из меня одного.» – сообразил Волков. Невероятно цепкая память урожденных эльдар была известна очень хорошо: те, например, никогда не забывали единожды прочитанные документы на пять страниц и менее.

– К примеру, пятого июля сего года, в девять часов четырнадцать минут, контрольная метка зафиксировала необычайный всплеск эмоций. Вы в это время находились, как и половина личного состава, на оперативном совещании. Совещание было совершенно рядовым, Вас персонально на нем не обсуждали, особых причин для такого пика, – на стол лег красивый график, состоящий из нескольких разноцветных линий, – Лично я – не наблюдаю.

– Продолжим. Месяцем позже Вы, в служебной беседе, выразили неодобрение переводу одного из Ваших товарищей в столицу советской Эстонии, город Таллин. Выразили в смысле того, что Вам показалось, будто товарища незаслуженно задвигают. Высота эмоционального пика и окрашенность эмоций были почти идентичны июльскому всплеску. – Еще один, очень похожий, график, оказался поверх первого.

Волкову внезапно стало душно: форменный галстук напал на крепкую шею и принялся ее немилосердно душить сквозь воротник рубашки. Оказалось, что он, Волков, находится под контролем тем более плотным, что с его собственной стороны – совершенно незаметным. Еще страшнее было то, что в эмоциональных пиках младший лейтенант, предпочитающий физику и математику, а не химию и биологию, не разбирался совершенно. «Пойди пойми, о чем это: ладно, если просто профнепригодность, а то, может, и пэ-эн-дэ...» – оказываться во цвете лет в заботливых руках психиатров, пусть даже и советских, то есть – гуманнейших в мире, страшно не хотелось.

– Всего таких и похожих случаев было более сорока, и все – за последний год. Товарищи Ваши пока не обратили внимания, но у них нет доступа к данным объективного контроля, а у меня, как штатного нейролога, он есть. Я провела специальный анализ, и вручную, и вот на нём, – кивок в сторону указал на незамеченный ранее счетник последней модели, прибор компактный, красивый и очень умный, даже на вид. – Мы оба, и я сама, и дух машины, считаем, что с Вами, товарищ Волков, не все в порядке.

Сергей был удручен. Сергей был раздавлен. Сергей представил себе всю глубину бездны, из которой на него пристально смотрело что-то не очень понятное, но древнее, любопытное, и, как будто, даже голодное. Дух машины, имеющий свое мнение – штука страшно редкая, развивавшаяся не одну сотню, а то и тысячу, лет, возможно, лично помнящая Архимеда, Пифагора и других авторитетных древнегреческих товарищей. Сам факт того, что нейролог обратилась к силам столь могучим и древним, означал степень внимания слишком высокую, неприятную и опасную.

– Так точно, товарищ Элкотс. Я, собственно... – решил не тянуть резину в долгий ящик младший лейтенант.

Все вышло наилучшим образом. Мягко покачивался на рессорах новенький эсобус: почти триста километров отличной трассы, соединяющей столицу Псковской области со столицей области Ленинградской, пролетели совершенно незаметно. Рядом, на соседнем сиденье (салон, пусть и по совершенно туристическому времени, оказался полупустым) возлежал новый пластмассовый чемодан с невеликим набором вещей, нужных в долгой командировке советскому милиционеру.

Внутри чемодана, кроме всего прочего, оказались новый счётник с установленной проекцией так напугавшего Волкова духа машины, а также набор документов. Из набора следовало, что он, младший лейтенант Сергей Трофимович Волков, откомандирован городским управлением МВД по Пскову и Псковской области в распоряжение Московского районного отдела внутренних дел города Ленинграда, в рамках чего-то там укрепления и о чем-то еще сотрудничества в преддверии векового юбилея СССР, сроком на шесть месяцев.

Это было хорошо, это было правильно, и этого Сергей Волков ожидал в наименьшей степени – особенно после вопроса, заданного товарищем нейрологом.

– Скажите, товарищ младший лейтенант, вот что. Почему и зачем Вам так хочется именно в Ленинград?

***

Ленинград, 17 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Старший лаборант Семенов-старший.