Текст книги "А-Два (СИ)"

Автор книги: Адель Гельт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Для чего первому в мире государству рабочих, крестьян и технической интеллигенции вообще нужна милиция?

Странный вопрос, странный и глупый.

Население у нас хорошее: сознательное, инициативное и работящее. Оно такое всё или почти всё, но даже в современных условиях нет-нет, да появится какой-нибудь негодяй, имеющий в виду нарушение советских законов ради получения выгоды, большой и нечестной.

Вот для того, чтобы наше честное население спокойно спало, и не думало о том, что где-то кто-то не желает жить так же честно, этих, не желающих, обязательно надо ловить. Собственно, этим и занимается наша народная милиция, а старший брат – в лице Комитета Государственной Безопасности – ей в этом помогает.

В милиции Семенова держали очень недолго: всего пару часов.

Милицейский старшина орочьей национальности, здоровенный, как трактор, и, судя по особенностям движений, такой же сильный, задержал старшего лаборанта прямо на выставке. Задержал сразу, как стало известно, что выставленный в вентиляционную камеру, и, вроде как, отключенный робот модели А-Два, укатился из оной камеры самостоятельно, а еще – не реагирует на команды пульта дистанционного управления.

Вывод был сделан молниеносно: если то, что должно работать, не работает, ответственным необходимо считать того, кто последним копался в настройках чего-то неработающего. Именно тут, кстати, появились давешние технические контролеры: дворф и гоблин не простили легкости, с которой Семенов выпал из поля применения их полномочий, и принялись мелочно мстить.

По словам (конечно же, это просто мнение!) сотрудников техконтроля выходило, что Семенов оказался подозрительным с самого начала, что был грубо (грубейше, уточнил дворф) нарушен регламент испытательных и выставочных работ, что они вообще не понимают, какого чёрта тут... В этом месте старшина, проводивший задержание, громко откашлялся, и жалобщики уловили сигнал: имея в виду национальность Семенова, выраженную в совершенно очевидных рожках, делать этнические выводы не стоило. Такие отвратительные явления, как расизм и национализм, в Стране Советов изжиты полностью, а кто с этим не согласен – может объяснить свою точку зрения товарищу старшему следователю, внимательному и заинтересованному.

– Это ничего, это ненадолго, – старшина бубнил, казалось, себе под нос, но делал это громко, и Семенов понимал: милиционер обращается именно к нему. – Разберутся, отпустят. Нельзя же совсем просто так, понимание имеется. Понимание имелось, но идти – сдав предварительно концентратор и позволив нацепить на обе руки тонкие браслеты инактиваторов – следом за дюжим старшиной было все равно неприятно.

– Конечно, отпустят, – согласился Семенов, поворачивая вместе с коридором направо. – Если а-второй действительно сбежал сам, а не помещен, скажем, злоумышленниками в экранированный короб, то его ж ловить надо. А даже если и помещен, все равно никто лучше меня не знает, как он и что.

– Ну, не стоит так громко-то, – неопределенно высказался орк. – С тебя, лаборанта, какой спрос? Надо этих, которые профессоры, спрашивать. Кто строил, запускал, подписывал бумажки. И вообще, вот сейчас будет следователь, ему и скажешь, где искать, как ловить и что вообще.

Что именно было вообще, старшина сказать не успел: коридор закончился, начался двор, и Семенова принял специально подъехавший патруль.

Кабинет следователя был стандартен, однотипен и скучен. Впрочем, Семенов об этом не знал и даже не догадывался: относительно законопослушный старший лаборант до того в подобных помещениях не бывал ни в каком качестве.

Не менее скучен был и следователь: хээсэс с явной, но небольшой, примесью желтырьей крови был одет в служебный, кажется, костюм серого цвета, причесан модельной стрижкой номер три и вооружен простым карандашом, который прямо сейчас старательно чинил, сбрасывая стружку в небольшой коробок, похожий немного на спичечный. Впрочем, занятие это, требующее внимательности и аккуратности, не помешало ему отвлечься и указать доставленному на стул.

– Садитесь, Семенов. – следователь, очевидно, имел в виду старую уловку: если фигурант поправит безобидный глагол «садитесь» на еще более безобидный, но имеющий иное ключевое значение «присаживайтесь», можно будет уверенно утверждать, что какое-то понимание уголовного мира доставленный имеет. Это, в свою очередь, означало бы совершенно иную линию поведения и другое отношение.

Впрочем, уловки такого рода перестали работать еще в конце прошлого века, когда, стараниями вот таких именно неприметных сотрудников, была полностью уничтожена настоящая организованная преступность.

Семенов уселся, сложив руки на коленях. Стул оказался в меру жестким, но удобным.

– Знаете, Семенов, что меня в этом всем удивляет больше всего? – следователь посмотрел на старшего лаборанта пристально, будто ожидая, что тот сам догадается, а также признается, полностью и во всем. Ответа, впрочем, явно не требовалось.

– Я не понимаю, зачем эти деятели, – неопределенный жест означал, по-видимому, милицейскую фуражку, – Вас вообще задержали и привели сюда под конвоем. Вы же, максимум, свидетель, и полезный! Поэтому – давайте, я сниму с Вас браслеты, верну Вам концентратор, и мы сможем нормально поговорить, как два профессионала, а не как следователь с подозреваемым. Идет?

Конечно, так было намного лучше: возвращенный концентратор занял положенное место в кобуре, браслеты с тихим звоном деактивировались и пропали как-то сами собой, на столе появился пышущий приятным теплом подстаканник с чаем.

– Я недавно обедал, – пояснил в ответ на незаданный вопрос о втором стакане следователь. – Чай – это Вам, товарищ Семенов. И давайте начнем сначала: как так вышло, что изделие осталось без присмотра?

– Видите ли, товарищ следователь, – начал осторожно Семенов. – Изделие было отключено и помещено в вентиляционную камеру по настоянию технического контроля. Точнее, как: они потребовали подключить внешнюю вентиляцию. Там очень вовремя оказался товарищ Аркудин, и он...

– Дмитрий Анатольевич Аркудин, инструктор горкома и глава комиссии? – следователь перебил Семенова. – Впрочем, прошу прощения, продолжайте.

– Да, он. Он указал техконтролю на недопустимые придирки, и именно с ним мы договорились о такой манере демонстрации: каждый час отключать и проветривать, чтобы не вышло неприятностей.

Следователь немного загрустил. Привлечь товарища Аркудина получилось бы вряд ли, даже и в качестве свидетеля. Еще меньшей была вероятность того, что ему получится что-то этакое предъявить. Однако, оставался никуда не девшийся и, очевидным образом, расслабившийся, главный фигурант, и с ним надо было работать.

– Скажите, товарищ Семенов, а что в нем вообще не так, в Вашем изделии? – сменил линию следователь. – Почему оно, например, не управляется дистанционно?

– Оно управляется. Ну как, управляется: управлялось. Пульт был постоянно при мне. – Семенов собрался с мыслями. – Пульт, кстати, у меня изъяли, он где-то у ваших коллег, можно провести экспертизу. Снимите показатели кристалла, там все видно: и сеансы связи, и телеметрия, и даже когда он точно перестал выходить на связь.

– Он? Это Вы так называете изделие? – уточнил зачем-то следователь.

– Ну да, он. Видите ли, когда делаешь что-то такое, имеющее как бы индивидуальность, всегда наделяешь его какими-то человеческими чертами, пусть и невольно. Потом, внутри изделия – мотиватор серии МОСК, он, строго говоря, живой.

Для чего его строили… Работать с детьми, помогать по хозяйству, там кремний и медь просто неуместны... Поэтому да, «он». Мы ему еще и имя дали. – на этом месте Семенов замечательно покраснел. – Андрюша.

– Очень интересно, – вежливо отреагировал следователь. – Значит, ваш Андрюша, он того, сбежал?

– А вот тут непонятно. – уточнил старший лаборант. – Если у вас тут есть открытый счётник, можно посмотреть последние записи. Я их всегда копирую в память концентратора, на всякий случай.

Сотрудник прокуратуры открыл ящик и извлек небольшое устройство: счётник не счётник, но инженерный шар Семенов признал.

– Владеете? – осведомился следователь. – Хотя, о чем это я. Конечно, владеете. Давайте посмотрим, что там, в этих записях.

В записях было все просто и понятно: последняя, самая интересная, гласила, что в эн часов эндцать минут устройство А-Два, рабочий номер 27-123, отправило последнюю телеметрию. В телеметрии тоже все было относительно понятно: все показатели штатные, только немного повышено входящее напряжение электропитания: возможно, преобразователь эфирной энергии в электрическую вышел на более мощный режим.

– Вот, товарищ следователь, на этом все. Никаких больше сведений от изделия не поступало, только оборвалось соединение, так, секунду, – Семенов снова приложил концентратор к шару, – а вот, сами посмотрите. Через тридцать секунд после телеметрии.

– Почему Вы, товарищ Семенов, не подняли тревогу, не подали, так сказать, сигнал? – следователь построжел и сейчас смотрел на фигуранта чуть ли не серьезнее, чем в самом начале. Серьезнее и даже чуть злее.

– Именно я и поднял, как Вы выразились, тревогу. Ситуация нештатная, полный комплекс пионеров и октябрят, что-то случится... Нет, не должно такого случаться!Вы поймите, товарищ следователь, тут надо не разговоры разговаривать, а срочно искать, поднимать на ноги специалистов, ну, я не знаю, уличные кристаллы проверять, свидетелей, по телевидению, опять же...

– И поднимем, и проверим. И выступят, кому положено. От Вас, товарищ будущий ученый, требуется содействие строго в том, в чем Вы разбираетесь лучше прочих: надо подумать и понять, куда изделие могло укатиться и как его там найти. И поймать, и чтобы без жертв.

В дверь постучали: напористо, но не очень громко. Следователь зачем-то посмотрел на часы.

– Минута в минуту. Это хорошо. – произнес он, не подозревая, что почти повторил фразу, уже сказанную по поводу того же человека и в немного похожих обстоятельствах. – Войдите!

Дверь открылась, легкий сквозняк шевельнул тонкую тюлевую занавеску. На пороге воздвигся товарищ – ростом со шкаф и, примерно, такой же ширины в плечах. Одет товарищ был в милицейскую форму с тремя кубарями в петлицах.

«Интересно, их что, по одной матрице отливают?» – подумал невпопад Семенов – «хотя тот был орк и старшина, а этот хээсэс и младший лейтенант.»

– Вот, знакомьтесь, товарищи. Старший лаборант Семенов, младший лейтенант Волков.

**

Пушкин, Ленобласть, 17 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Почти столичный житель Куяным Тычканова.

«Уймись, комсомолка, это мещанство!» – рефлексировала Куяным про себя и о себе.

Было, из-за чего: в городе Пушкине ей нравилось намного больше, чем в родном городке. Настолько больше, что даже название последнего вспоминать не хотелось, пусть и про себя. Здесь же, в зеленом предместье Ленинграда, слишком все было толково, соразмерно и замечательно: настоящий город, маленький и интересный, а вовсе никакой не пригород, как ей раньше казалось.

Новый день принес сразу две новости, хорошую и плохую, причем, как и положено в насквозь диалектической реальности, обе были разными сторонами одного и того же явления.

Плохая новость оказалась в том, что подавать документы в театральное училище было уже поздно: вовсю шел учебный год, и крепкая дверь приемной комиссии оказалась заперта. Куяным, кстати, подумала, и решила, что начинать сразу с института будет неправильно: мало ли симпатичных и ловких девчонок съезжается в большой город Ленинград со всей немаленькой страны, а навыков, нужных и должного качества, на учебу в институте пока не хватало.

Хорошая же новость ошеломила: жилищный сертификат скромница, решившая поселиться не в шумном Ленинграде, а в тихом Пушкине, обменяла не на комнату и даже не на квартиру. Нет, Куяным предстояло обживаться в целом своем доме, пусть небольшом, но новом и даже красивом.

Оставалось устроиться на работу, ведь в Советской Стране каждый гражданин и имеет право на труд, и обязан трудиться.

Полуденный осенний бульвар был чудо как хорош. Его заливали потоки орбитального света, в ветвях густо рассаженных деревьев шумел легкий ветерок, по идущей вдоль проезжей части аллее прогуливались многочисленные мамочки с детьми, самоходными и в колясках. Куяным улыбалась: детей она, несмотря на годы, проведенные в детском доме именно в качестве ребенка, любила. Мысль о том, что, если все удачно сложится, работать ей надо будет опять же с детьми, радовала.

«Может быть, ну его, это театр вместе с кинематографом, не всем же быть актрисами?» – подумала Куяным. «Чем хуже выучиться на детского доктора или учительницу?»

Подумала и немедленно отругала себя за малодушие: стоило ли ехать через полстраны не куда-то там, а прямо в сам Ленинград, чтобы делать то же самое, что прекрасно можно было устроить и в родных краях?

Еще в поезде, подумав как следует, Тычканова действительно решила пойти, для начала, санитаркой. Слова, сказанные в запале и попытке убедить директрису детского дома, оказались пророческими, хотя никаких нужных способностей у чистокровной орчанки быть, конечно, не могло.

«Санитар – это правильно и почти почетно,» – рассуждала девушка. «Санитар – это почти медсестра, медсестра – почти врач. Уважение, доверие, интересно, опять же. И зарплата.» – последняя мысль была стыдной, и Куяным постаралась ее больше не думать, снова, на всякий случай, обозвав саму себя мещанкой. К тому же, санитаркой можно было устроиться довольно просто: мало кто из коренных жительниц крупного города, избалованных и ожидающих от жизни многого, добровольно шел на такую работу, и самого младшего медицинского персонала иногда не хватало.

«Еще это практика,» – Куяным почти ласково огладила полированный текстолит концентратора, удобно устроившегося в специальном чехле на поясе. «Пусть только и эфирных сил, что на бытовое разное, но это и пригодится, и сейчас, и потом».

Идти было недалеко. Частный сектор города Пушкин располагался почти на той же улице, что и искомое заведение, даже работу Куяным нашла, внимательно изучив стенд с объявлениями. Сам стенд стоял почти на самом перекрестке с улицей Красных Артиллеристов, после которого улица Ломоносова странным образом превращалась в бульвар имени товарища Киквидзе.

«Интересно, почему это место называют всего лишь амбулаторией? Тянет на целую поликлинику!» – Куяным притормозила перед тяжелой стеклянной дверью. За стеклом были видны устроившие веселую возню юные пациенты. Пациентов было много, и выглядели они, даже сквозь стекло, совершенно здоровыми, как и абсолютное большинство советских детей. «Наверное, профилактика,» – догадалась девушка.

Внезапно, совершенно диссонируя с безоблачным и беззаботным деньком, в отдалении завыла какая-то сирена: то ли милицейская, то ли пожарная. «Хоть бы учения,» – пугливо подумала про себя Куяным, уже вытягивая на себя оказавшуюся неожиданно тугой входную дверь амбулатории.

Кабинет начальника амбулатории, терапевта высшей квалификационной категории, товарища Семеновой, на привычное начальственное обиталище не походил совершенно.

Впрочем, Куяным и видела-то таких ровно два: в одном владычествовала директор детского дома, второе занимал ответственный товарищ из жилищного комитета, оформивший положенный по закону ордер на новый домик. Те два кабинета были между собой неуловимо похожи, и интерьером, и особой атмосферой серьезной ответственности. Здесь было иначе.

Кабинет был невелик, светел и сильно похож на саму товарища Семенову: женщину немолодую, но тонкую в кости, очень симпатичную и улыбчивую. «Вот кому в актрисы надо было!» – немного позавидовала Куяным. Мысль о том, что сама она пытается свернуть куда-то не туда, посетила ее уже во второй раз за день.

Девушка почти нахмурилась, но взяла себя в руки, и, вместо недовольной гримасы, изобразила нервную улыбку.

– Не переживайте, Тычканова, – лучезарно улыбнулась товарищ доктор. – Я ведь уже видела Ваши документы, и уже созвонилась с директрисой детского дома. Все у Вас нормально, оценки отличные, комсорг же школы и вовсе выдал Вам такую характеристику, что хоть прямо сейчас на центральное телевидение!

«Знает,» – подумала Куяным. «Ну и что? Тоже труд, тоже честный, тоже ответственный. Ничего.»

– А я ведь бывала в Ваших краях! По распределению, три года работала и жила, потом вот вернулась. – Заведующая снова улыбнулась, еще ярче, чем перед этим. – Токтагул, Тоо-Ашуу... Даже говорить немного по-вашему выучилась, правда, забылось все давно.

Очевидно хорошее настроение доктора оказалось настолько заразительным, что Куяным вмиг выбросила из головы все странные мысли, и улыбнулась уже по-настоящему: искренне, весело и почти не показывая клыков.

– У меня один вопрос есть, товарищ Тычканова. – заведующая вдруг сделалась страшно серьезной. – В Вашей натальной карте есть один вектор, такой, знаете, немного пунктиром. Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю, товарищ Семенова. – Девушка немного забронзовела в смысле окраса кожи: именно так краснеют орки и их ближайшие метисы. – Пунктиром, да. Только у нас очень старый род, древний, можно сказать. Родителей не видела, или не помню, что видела, но все-превсё о них знаю. И сама такая же, говорят, похожа на молодую маму. Беспокоиться не о чем: оборот не просто под контролем, а даже вызывается, при необходимости, с некоторым трудом.

– Инициировали вовремя, верно? – заведующая амбулаторией, видимо, вызвала односторонний морок: движения зрачков показывали, что она читает с листа, самого текста, при этом, с этой стороны видно не было. Куяным порадовалась за потенциальное начальство: ее собственных эфирных сил на такое бы не достало точно.

– Да, в четырнадцатый день рождения, без привязки к фазам. Все знаки, семь штук, легли штатно, восьмой пока открыт, – девушка, ввиду серьезности ситуации, постаралась ответить максимально внятно. – Оборачивалась дважды, при инициации и на выпускной квалификации. Уровень самоконтроля в звериной форме – восемнадцать по Россолимо, почти максимум. В обычной форме не проявляется никак, ну или почти. Мясо не очень люблю, разве что.

– Не любите мясо? Тогда Вы немного странный оборотень, как я понимаю. -Товарищ Семенова уже снова улыбалась. Проблема, которую стоило немедленно решить, как-то сама собой не возникла, и это было просто замечательно.

– Форма такая, – решила уточнить Куяным.

– Нет, не надо. Вы стабильны, форму сообщать не обязаны. Тем более, я, кажется, уже и сама догадалась.

Уже пятью часами позже девушка делала сразу два дела: тщательно намывала специальным средством пеленальный столик и краем уха слушала телепередачу.

Телеприемник был расположен в соседнем кабинете, и его вовсе не было бы слышно, если бы не исключительно чуткий слух вновь трудоустроенной и не открытые по теплому времени окна, это и соседнее. В телевизоре рассказывали интересное: про предстоящий фестиваль науки и техники, на который в Ленинград приедут студенты со всего СССР, из братских зарубежных республик, и даже из капстран. «Вот бы попасть,» – думала Куяным, подливая моющего средства на самую большую плоскость столика. «Если вдруг выходной, обязательно схожу!»

Руки, тем временем, выполняли работу простую, но привычную: чистоплотную орочью девочку часто просили помыть разные предметы, предназначенные для самых маленьких жителей детского дома. В числе таковых предметов оказывались и пеленальные столики, значительно, впрочем, более простые. Местный оказался сложным и технически продвинутым, но, в целом, очень знакомым.

– Вот смотри, тут есть кнопка включения стерилизатора, – наставляла пожилая медицинская сестра неопытную санитарку. – Стерилизатор работает, работает отлично, но есть инструкция. Чтобы исключить выживание анэфиробных бактерий, все поверхности прямого контакта необходимо обработать раствором номер семь – вон он, в бутылке – и тщательно просушить. Справишься?

Куяным справлялась.

Тем временем, интонации репортажа сменились с восторженно-оптимистических на сурово-тревожные. Поддавшись смене настроения, Тычканова прислушалась.

«По причине сбоя в программе потерял управление бытовой робот новейшей модели А-Два,» – вещал диктор. «Вероятнее всего, он сейчас находится в южной части Ленинграда. Посмотрите, выглядит он вот так.» – картинку, понятно, девушка увидеть не могла, и потому представила себе нечто вроде высокого человека, худого и сутулого. Диктор будто понял затруднения телеслушателей, и уточнил: «Высота – тысяча пятьсот миллиметров, форма шарообразная, поверхность блестящая металлическая.»

Будто желая пресечь возможную панику среди населения, из телевизора продолжили тоном уже куда более спокойным: «Это бытовой, повторяем, бытовой, робот. Он совершенно безопасен для человека или животных, поскольку специально создан для их обслуживания. Однако, при обнаружении не рекомендуется вступать в контакт, не имея профильной специальности: робот опытовый, его легко повредить. Заметив робот или что-то, до крайности на него похожее, немедленно сообщите в милицию по телефону ноль-два.»

«Интересно, считается ли, что я сейчас на юге Ленинграда, или, всё-таки, нет?» – Куяным послушала бы еще, но в соседнем кабинете хлопнула дверь, и звук телеприемника то ли сделали намного тише, то ли выключили совсем. «С одной стороны, город Пушкин – это район большого Ленинграда, с другой под югом, наверное, в виду имелся Московский район.» – девушка успела изучить карту города, и довольно неплохо представляла себе, где находится она сама, где Пушкин, а где юг Ленинграда и его районы.

Мыть столик без звукового сопровождения стало вдвойне менее интересно, но, по счастью, девушка закончила работу. Буквально через несколько минут то же самое сделали и все прочие работники: наступил вечер, амбулатория закрывалась.

Халат отправился на вешалку в шкафчик, перчатки – в мусорное ведро «для резиновых и полимерных отходов», сама девушка, попрощавшись до утра с вновь обретенными коллегами – домой.

Стеклянная дверь, ранее казавшаяся такой тяжелой, поддалась без каких-либо усилий: видимо, прекратило действовать заклятие, не дающее юным гражданам Страны Советов разбегаться по окрестным улицам без сопровождения родителей и других взрослых.

Куяным сделала шаг вперед, и замерла: прямо по проезжей части, отлично видимый на фоне придорожной растительности, с кажущейся огромной, скоростью, несся блестящий металлический шар.