Текст книги "А-Два (СИ)"

Автор книги: Адель Гельт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Прочитать намерения ответственного партийного работника ганеша не мог, даже несмотря на врожденный и сильнейший дар телепата и разумника, а также служебный амулет, усиливающий и концентрировающий способности. Во-первых, не имел права и поэтому не хотел, во-вторых, был уверен в том, что над защитой первого секретаря горкома поработали артефакторы и менталисты не чета самому сержанту.

В-третьих, Романов-третий действительно был чистокровным, стопроцентным хээсэс, принципиально не подверженным разумо-силовым воздействиям: никаким прямым и половине опосредованных.

В общем, ганеша не мог прочитать намерения, но мог угадать, что с успехом и сделал.

– Я уже был в дверях, когда примчался нарочный из… Сверху. Товарищи решили еще немного тебя порадовать, скрасить, так сказать, горечь вынужденного безделья, ну и вот, – на бархатной подушечке светом невероятной чести и признания заслуг, сверкал Золотой Орден Светлого Будущего высшей возможной степени, то есть, единственной существующей.

Состояние правой стороны кителя на голограмме прояснилось: новый орден занял положенное по статуту место, остальные награды расположились ниже и скромнее.

«Уже отправил криминалистам, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга,» – радостно отмыслерапортовал сержант Рама Пракеш Шуршундва.

Четырехсотлетний бессменный секретарь и вечный сержант линейного отдела государственной безопасности на транспорте, работавший на этой и предыдущих должностях уже три века, только что проводил на пенсию своего юбилейного, десятого, руководителя.

***

Ленинград, ЛГУ, 9 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Инструктор горкома Дмитрий Аркудин.

Дмитрий Анатольевич Аркудин – человек основательный, страшно умный и полностью чистокровный. Так уж повелось, что по-настоящему сильные партийные лидеры выбивались именно из среды хомо сапиенс сапиенс, или, как привычно сокращали в народе, хээсэс. В виду, при этом, имелись и сапиенсы сапиенсы, и Советский Союз, а все вместе получалось – «человек разумный, советский».

Дмитрий Анатольевич Аркудин – не только инструктор городского комитета партии, но и отличный хозяйственник, умело руководящий целой научно-технической секцией ленинградского горкома. Такая работа требует сочетания сразу нескольких специальностей: инженерной и экономической, не говоря уже о высшей партийной школе, и у товарища Аркудина все эти специальности имеются, а по той, что экономическая, даже защищена диссертация кандидата наук.

Быть бы Дмитрию Анатольевичу со временем кандидатом в члены Политбюро ЦК, а там, возможно, и действительным членом, ответственным за судьбы огромной страны, но вечно подводили его две черты: излишне высокий интеллектуальный уровень и невероятная любовь к публичным выступлениям. В довесок ко второй причине шла третья: партийный деятель всегда резал правду-матку в лицо кому угодно, невзирая на лица и выражения выбирая исключительно в смысле цензурности произносимого.

– И это, товарищи, прямой пример подлости мира капитала! – голос лектора звучал почти в полной тишине, странной для такого количества слушателей. В огромной аудитории не было ни одного свободного места, отдельные товарищи сидели в проходах и стояли у стены. Лекции заведующего НТС пользовались заслуженной популярностью, и поэтому отвечающий за порядок аудиторный домовой гордо выводил в журнале: «посещаемость лекции – 146%».

– Даже само название их так называемой системы – «Болонская» – по сути, украдено! Старейший университет мира, как вам, конечно, известно, находится в городе Болонья, научной столице Советской Италии, и наймиты капиталистов не имели никакого права пользоваться этим древним и прекрасным названием для своих гнусных измышлений! – Аркудин утер пот с высокого лба и немедленно продолжил, гневно и обличительно потрясая небольшим, но крепким, кулаком.

– Тут товарищи в кулуарах поинтересовались, почему советский специалист учится пять лет, а капиталистический – только четыре? Нет ли в этом экономии, на которую стоит обратить внимание? – лектор продемонстрировал богатую игру мимики, после чего уперся тяжелым взором в одному ему видимую точку. – Так мы ответим! Есть в этом экономия, есть, но не народная, призванная экономно расходовать средства, а экономия подлая, экономия хозяйчика, который рад был бы ограничить образование трудящихся двумя годами! Одним! Вовсе не позволять трудовому человеку большего, чем умение читать!

Гремел голос, рождались и умирали метафоры, гиперболы и цитаты из ранних классиков, аудитория напряженно внимала: было очень полезно и толково, а еще интересно для того, чтобы пересказать назавтра. Кто-то лихорадочно строчил пером-самопиской, некоторые – из тех, у кого побольше ЭСов – держали на весу запоминающие кристаллы, неслышно крутила пленку небольшая кинокамера, тайком принесенная в аудиторию кем-то из студентов постарше. Потом все закончилось.

Расходились так же шумно, как тихо сидели – обсуждая, волнуясь. Где-то звучали вскрики негодования, кто-то, наоборот, заливисто смеялся. Равнодушным не остался ни один.

Дмитрий Анатольевич Аркудин прям, как корабельная сосна, не только в речах. Свою осанку настоящего, несгибаемого коммуниста, он умудряется сохранять даже в ситуациях, когда никакой осанки не предполагается вовсе – например, отдыхая в отличном венгерском кресле, стоящем в комнате отдыха ученого совета.

Кроме самого лектора, немного уставшего и порядком запыхавшегося, в комнате присутствовали трое: преподаватель практики научного коммунизма, тучный и совершенно лысый огр, главный редактор ленинградского выпуска газеты «Известия», пожилой и относительно степенный гоблин, а также огромный заговоренный самовар, властно попирающий тремя бронзовыми ножками крепкий чайный столик. Присутствующие пили чай.

– Если товарищи позволят, я выражу, – Аркудин осекся, прислушался к чему-то внутри себя, и шумно выдохнул. – Извините, немного заело.

Товарищи понимающе переглянулись. Ситуация была довольно обыденной: Дмитрию Анатольевичу иногда было сложно сменить формат изложения мыслей. Разумеется, то, что было полезно и правильно во время публичных лекций, оказывалось неуместным в разговоре со старыми приятелями.

– Я не считаю, что это полностью правильно, но что-то в этом есть, – Аркудин как бы нерешительно пожевал воздух, и продолжил. – Современная техника действительно все сложнее, и она в самом деле открывает массу возможностей. Слишком большую массу возможностей! Однако, я не считаю, что возврат к старой практике контроля будет оправдан. Население, наша молодежь, они привыкли, привыкли к тому, что научный рост ничем почти не ограничен, что знание – высшая форма награды, что... Да кой Троцкий, мы же их сами так учили и продолжаем учить!

– Молодежь наша сейчас страшно инфантильна. Вот лично я, – главред ткнул пальцем куда-то внутрь пиджака – пришел в Ленинград, точнее, тогда еще Петербург, из Елисаветграда. Пешком! Хотел учиться. Настоящим образом учиться! – Взор гоблина затуманился. Вещи он вспоминал очевидно приятные. – Сначала реальное училище, токарь. Потом, уже при народной власти, юридическое ПТУ. Дальше – больше. Иностранные языки, уже полноценное юридическое, высшее! – палец устремился ввысь. Собеседники прониклись и закивали. – А все зачем? Ради чего? Для чистого знания, не имеющего никакой цели, ни высшей, ни практической? Нет бы да, так ведь нет! Результат! Практика! Польза народному хозяйству, наконец! А эти... – Гоблин расстроено замолчал, подхватил стакан и принялся яростно втягивать в себя остывающий чай, сладкий настолько, что пробковая подставка не осталась на столе, а устремилась, прилипнув, ввысь.

– Молодежь разная, – весомо возразил огр, – бывает. Некоторые и впрямь. Другие нет. В целом, хорошие молодые люди. Но проблема, да. Западники не пролезли через культуру. Через музыку. Через тряпки свои дурацкие, синие. Товарищи дали отпор. Но теперь снова. – Преподаватель практики научного коммунизма выражался так же, как действовал, короткими периодами, конкретными и обоснованными. – Эта их идея, «открытая наука». Оппенгеймер у них открытый. Маск у них открытый, да. Ни одной международной публикации, у одного за сто лет, у второго за тридцать. Нужен контроль, но не жесткий. Мягкий нужен контроль, вот что. Чтобы сами за собой. Чтобы даже мысли не возникало!

– Позволю себе подытожить. – Завсекцией аккуратно поставил свой стакан на место.

Кстати, пил он перед тем тоже очень аккуратно, маленькими глоточками, подолгу смакуя каждую порцию отвара чайного листа, любовно выращенного грузинскими товарищами в высокогорьях Закавказья.

– Контроль, конечно, нужен. Но и давить разумную инициативу не стоит. Значит, закрепить за направлением толкового куратора, например, из начальников первых отделов, они с этой братией управляются, как никто другой. Значит, внутри коллективов выращиваем своих молодых руководителей, и контролируем уже их по линии комсомола. Еще предлагаю поступить парадоксально, – Аркудин внимательно и по очереди посмотрел в глаза всем троим собеседникам: огру, гоблину и своему отражению в блестящем боку самовара. Собеседники внимали, не перебивая. – Парадоксально и неожиданно. Проведем в Ленинграде международную конференцию, назовем ее, например, – Дмитрий Анатольевич нахмурил брови.

– «Юность науки!» – гоблин поймал мысль на лету. – И пригласим на нее молодежь из капстран! Заодно покажем всему миру, чего стоит их болонская система против нашей, советской!

– Олимпиада! – весомо поддержал огр. – Несколько олимпиад. Физика, химия, математика, эта, как ее…

– Кибернетика! Бионика! Термаг, что там еще. Все дисциплины, даже относительно спорные! – главный редактор горел очами и выражал энтузиазм жестами. – Это же, товарищи, такой повод, такой повод! Информационный!

Они не сразу потом разошлись, эти трое, им было, что еще обсудить, да и основная тема требовала всестороннего рассмотрения. Однако, где-то что-то уже изменилось, пусть и в масштабах всего одного Ленинграда. Оно ведь как: сначала Ленинград, потом, к примеру, Новосибирск, а дальше – Казань, Уфа, Хабаровск, другие разные города и даже поселки, и вот растет, ширится по стране новое комсомольское движение! Движение молодежи за современную, коммунистическую, диалектическую и рациональную, науку!

Именно потому, что только так оно и может работать. Как и все в первом государстве рабочих, крестьян и технической интеллигенции.

Глава 3. Мизансцены

Ленинград, 6 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Семенов-старший, Семенов-младший.

Мизансцена была мутной, тусклой и вызывающей всякие нехорошие мысли. Мизансцена была похожа на тысячи подобных, детально описанных авторами низкопробных романчиков, претерпевающих и лишающихся в странах победившего капитала.

На кухне было почти темно (не горела лампочка, которую, скорее всего, по какой-то причине не стали включать), душно (форточку закрыли на предмет «чтобы никто не подслушал», хотя кухня находилась в третьем этаже) и уныло (в силу общей неприятности ситуации). Братья были в кухне одни, потому как папа и мама еще не вернулись со службы и с работы соответственно, и видно было, что младший наконец-то решился поделиться со старшим и самой ситуацией, и всеми неприятными деталями произошедшего.

– Много. Даже очень много. – Семенов взирал на младшего брата с некоторым недоумением, как бы интересуясь: как такое недоразумение получилось у тех же уважаемых родителей и почти в тех же условиях, что и он сам, сиречь старший.

Младший понуро раскачивался на не очень ровно срубленном табурете, упираясь ладонями в колени. Всю сущность мира можно было уместить в копии расписки, лежавшей сейчас на столе, и глаз младший не поднимал, было незачем.

Старший почесал небритый подбородок, смахнул несуществующие крошки с кухонного стола, еще немного потянул время, задумчиво закусывая нижнюю губу. – Варианта «не платить», как я понимаю, нет? – уточнил он наконец, исключительно на всякий случай.

Младший потупил взор настолько, насколько это оставалось возможным. Варианта не платить не было. – Тут такое дело, – всегда звонкий и ясный голос комсорга звучал теперь непривычно глухо, будто удивляясь тому, что вынужден произносить – если я не отдам проигранное, эти – резкое движение головой справа налево дало понять, что именно думает младший об этих, и кто они вообще такие, – как-то расскажут все на курсе, потом меня разберут на собрании, и сразу же погонят и из комсомола, и из института. Если я вылечу с курса, да еще и с такой статьей, все покатится под откос незамедлительно. В дворники, в ночные сторожа... Платить надо, но я не знаю, как, а еще идет время, у меня неделя на то, чтобы отдать всю сумму, и каждый день она становится все больше. – Младший грустно усмехнулся, – такси едет, счетчик крутится, – добавил он голосом совсем чужим, хриплым и надтреснутым, видимо, повторяя за кем-то нехорошим и неприятным. – К тому же, карточный долг – дело чести!

– Это тебе они сказали, про карточный долг? – старший, прямо посреди очевидно длинной фразы, вдруг решил выпить чаю, с каковой целью прервался и отправился наполнять чайник. Вода текла из крана, вода была вкусна и хороша, как и все, что входило в обязательный социальный минимум, гарантированный Родиной каждому гражданину, будь он хоть лаборант, хоть дворник. Старший гремел посудой и шумел краном, преувеличенно тщательно отмерял чайную взвесь, потом, за каким-то бесом, перемешивал заварку в чайнике, и, наконец, водрузил получившийся напиток на стол – в единственном стакане, видимо, младший чаю не заслужил.

– Так вот, все это байки и полная ерунда. Никакой чести в таком долге нет: с тобой играли специально обученные бандиты, карты были помечены, даже проигранная тобой сумма была точно рассчитана. Это не честь, это ворье придумало, чтобы такие, как ты, не совсем еще пропащие, шли у них на поводу до последнего.

– Что же делать? – в десятый, наверное, за вечер, раз, вопросил младший брат.

Несмотря на то, что комсорг курса сам, лично, исключительно по собственной дурости, влез в страшно неприятную ситуацию, у него все равно еще оставались остатки веры в то, что это все невзаправду, что, как показывают в многосерийных фильмах про милицию и жуликов, ситуация лихо разрешится сама собой, а отвратительное социальное явление отправится туда, куда ему положено, то есть – на свалку истории.

– Начнем с того, что платить нечем. Триста рублей – это три мои зарплаты, я ведь не какой-нибудь известный в народном хозяйстве ученый, я лаборант всего лишь, пусть и старший. Запас у меня есть, но там всего семьдесят рублей с копейками, сумма сравнительно ничтожная. Твоя стипендия тоже курам насмех, 24 рубля, несерьезно. Мама и папа... – Семенов-старший сделал многозначительную паузу, как бы давая младшему возможность с негодованием отказаться, чем младший и не преминул воспользоваться.

– Маме и папе даже говорить страшно! – младший тряс головой так активно, что, не будь черти, а также их потомки, полукровки и квартероны, прочно защищены от мозголомки самой сутью своей интересной национальности, старший, да и кто угодно другой на его месте, мог бы предположить, что с младшим случился нервный припадок.

– Маме и папе мы и не скажем, – уточнил старший. – Особенно маме. Старики у нас крепкие, но не настолько, как хотелось бы, и проверять пределы их крепости никакого желания нет. Совершенно никакого. Кроме того, тут вот какое дело: даже если мы каким-то чудом, на грани перехода тервера в термаг, добудем триста рублей прямо сейчас, зуб даю – будет мало. Окажется, что ты неправильно понял, что прошло уже больше одного дня, что у тебя какие-то купюры потертые... Это, брат, такого пошиба публика, что тянуть из тебя деньги будут бесконечно, а потом все равно сломают тебе карьеру и жизнь парой неаккуратно сказанных слов. Вот что, – старший брат вдруг принял решение. – Платить мы не будем. И ты не будешь. Ни рубля им, тварям ненужным, ни копейки.

– Станем драться? – удивился младший брат. – Я не умею, да и ты, кажется, тоже. Звать ребят нельзя, это как самому всем все растрепать. Есть, конечно, отдельные граждане, но мне кажется...

– Ты не просто младший, ты еще и... Драться с кем? С этими? Тебе лишних дырок в теле не хватает, или, может, у тебя открылась неучтенная способность – ловко отбивать взглядом острые предметы? Да хоть тупые и тяжелые! Драться еще глупее, чем платить. – Старший перевел дух и немного снизил обличительный накал.

Мысль, пришедшая в немножечко рогатую голову почти сразу, завершила свою эволюцию и предстала в законченном виде.

Семенов-старший рассуждал так: во-первых, порочна сама идея бороться с бандитами своими силами. Нормальный советский гражданин никогда не сталкивался с организованной преступностью, и что с ней делать, понятия совершенно не имел. Власть предержащие даже сам факт наличия черной прослойки общества признавали редко, сквозь зубы, и регулярно отчитывались об очередном сокращении негодяйского поголовья – и в переносном, и, иногда, в прямом, смысле.

Во-вторых, все то, что старший поведал младшему, он, старший, прочитал в брошюре общества «Знание» о зарубежных карточных мошенниках. Лаборант подозревал, что в целом он прав, но может ошибаться в деталях.

В-третьих, идти в милицию было бесполезно, или около того: в той же брошюре писали о тесной смычке преступности и низовых полицейских структур. Советская милиция, конечно, дело совершенно другое, но червячок сомнения, тонкий и короткий, немножечко угрызал.

В итоге получалось, что самостоятельно справиться не получится, в милицию идти бесполезно, и обратиться стоит к ее, милиции, старшему брату – всесильному Комитету Государственной Безопасности. Не ко всему КГБ, конечно, но к одному из лучших его представителей, с которым Семенов-старший был знаком (и тешил себя надеждой, что неплохо). Лучший представитель гордо носил на рукаве две звезды, отзывался на обращение «товарищ старший майор», и, даже еще лучше, «товарищ старший майор государственной безопасности», и служил в Университете в хлопотной, но страшно полезной должности начальника первого отдела.

– Есть у меня идея, имеющая все признаки неплохой, – вслух подытожил старший. – Только маме мы ничего не скажем. Особенно – маме.

***

Советская Европа, 12 августа 2000 года. Совсем недавно.

Капитан-лейтенант Гюнтер Корсак

Из Аахена П-119 вышла вовремя: за что немецких товарищей действительно стоило уважать, так это за невероятную, почти не присущую хээсэс, пунктуальность. И то верно – добрая половина жителей северной Вестфалии содержала в себе, опять же, не менее половины крови крепких эйфельских дворфов, народа вменяемого, работящего и ценящего время – что свое, что чужое. О квартеронах, восьмушках и других причудливых и интересных сочетаниях не стоило и упоминать, тем более, что принципиального отличия как бы нет: дворфья кровь очень сильна.

Так вот, большой подземный ангар города Аахена как раз и обслуживается дворфами, многие из которых ведут свой род от угольщиков, выбравших за века те самые пещеры, которые когда-то были угольными пластами, а теперь стали базовыми полостями порта подземных лодок.

Лодка шла ходко: здесь, в этой части Советской Европы, практически не встречалось избыточно твердых пород, или, наоборот, коварных плывунов. Первые приходилось обходить поверху, вторые – старались проскочить на максимально возможной скорости, постоянно контролируя положение лодки в пространстве по трем точкам и динамике. И то, и другое было и непросто, и опасно, требовало серьезнейшего напряжения ума и сил, поэтому всякий подземник радовался, когда заниматься такими вещами не приходилось.

П-119, как и все остальные лодки проекта П-4 – кораблик совсем небольшой. Строго говоря, бронекатер, пусть и закрытого грунта. Ходит недалеко, воюет не очень больно, зато маневренности просто роскошной.

Если проводить аналогию между загадочным военно-подземным флотом и куда лучше знакомым населению флотом военно-морским, ближайшим родственником П-119 можно было бы назвать детище капиталиста Люрссена, мелкий, шустрый и очень опасный эс-бот. Однако, как учат нас классики, всякая аналогия ложна, да и не годится сравнивать замечательное изделие рабочих и инженеров Советской Германии с гнусным орудием режима столь чудовищного, что его даже упоминать вслух нельзя без специальной оговорки – «Запрещено на территории СССР».

Сейчас, сразу по выходу из базы, небольшие недостатки проекта казались несерьезными, а достоинства – очевидными и приумножающимися. Экономический ход отбирал у реактора намного меньшую мощность, чем крейсерский, или, тем более, форсаж, поэтому отсеки были ярко освещены. На сколько-нибудь разумной дистанции не ожидалось опасного противника, поэтому режим молчания не соблюдался, и в отсеках было шумно. Наконец, лодка только что вышла из базы, устать не успел вообще никто, поэтому в отсеках было людно.

Капитан-лейтенант Гюнтер Корсак пребывал одновременно на мостике и в прекраснейшем расположении духа. Дежурство начиналось отменно, впереди был самый интересный район и важное задание – лодка шла под Лимбург.

Еще на мостике находился стармех, мелкий и слегка зеленоватый полугоблин, и еще один его соплеменник, упакованный, в свою очередь, в расшитую звездами и планетами робу интеррогатора. Кроме них на мостике не находился никто: у рычагов стоял сам командир, а больше в пузырь мостика никто бы и не влез.

– Никак не возьму в толк, – и по выражению лица, и по удивительно занудному тону, было хорошо заметно, что конкретно этот вопрос конкретно этим полугоблином поднимается далеко не в первый раз, – отчего каждый молодой командир, получив под личное командование хоть что-нибудь крупнее подзбура, так рвется на самую границу? Ходил бы себе дозором где-нибудь под Померанией, горя не знал, проблем не имел. Стаж капает, довольствие копится, опять же, медальки всякие за выслугу, за беспорочную службу.

– И отставишься седым подагрическим кап-три, – отозвался единственный из каждых молодых командиров, оказавшихся на мостике. – А так... Мы кого-нибудь ловим, нас кто-нибудь ловит, тем временем, граница медленно продвигается к северу, вон, и Лимбург уже наш, советский. И, опять же, медалька какая-нибудь будет очень кстати. – Мысли о возможной медали совершенно очевидным образом каплея грели, и он планировал продолжить беседу в том же ключе.

– Ык! – подал вдруг сигнал точного времени интеррогатор, сидевший до того неслышно и почти невидно, – Двадцать семь сто три!

Каплей замолк и приналег на рычаги: за неспешной и довольно приятной беседой с товарищами лодка миновала контрольный интерробуй, и требовалось повернуть на север, одновременно обозначив дифферент на корму: юг земель, когда-то называвшихся Королевством Нидерландов, отличался от уже покинутой Вестфалии совершенно идиотской интеррографией. Наставление требовало выйти повыше, чуть ли не на границу почв, и это был именно тот случай, в котором писанной инструкции стоило следовать неукоснительно.

Невидимый и несуществующий гигант, до того мягко качавший подзсредство на каменной ладони, внезапно на кого-то осерчал, и лодку принялось немилосердно трясти. Мелкие камушки и крупные валуны, участки мокрого и сухого лёсса, пара подземных водоносных слоев (П-119 клюнула носом, проходя водяную яму, и динамическую позицию пришлось выправлять) – всего этого было чуть больше, чем мог компенсировать довольно слабый маятниковый демпфер, сейчас не успевающий заряжать от реактора кристаллические конденсаторы. Лодку трясло.

Стармех уже успел предусмотрительно упасть за резервный пульт (по традиции, он занимал еще и должность старшего командира орудийных систем) и сейчас замолчал, обидно прикусив язык.

– Будет тебе, товарищ командир, медаль! – громко заявил интеррогатор, услышавший что-то в наушниках. – И всем нам. Или нет, смотря, как повезет. Внимание на индикаторы! – полугоблин взмахнул концентратором, имея в виду небольшое усиление яркости индикаторной панели. Панель, до того зеленая в желтизну, вдруг загорелась вся ярко-красным с небольшими черными вкраплениями.

Где-то впереди шел бой.

– Большие дяденьки толкаются, – заметил стармех. – Лезем в самое пекло?

Капитан-лейтенант Корсак был молод и горяч, но не глуп, и тем более – не был полным идиотом. Поэтому он посмотрел на старшего механика как Владимир Ильич на Юлия Мартова, и ответил: – Разумеется, нет. Вон оно какое красное, не нашего тоннажа боевая задача. Аккуратно, по краешку, кого-нибудь цапнем за толстый капиталистический зад.

Каплей замер, будто задумавшись на несколько секунд. На самом деле, конечно, боевой командир не стал бы тратить даром драгоценные мгновения: он проговаривал про себя ключ объявления боевой тревоги, и она, эта тревога, не замедлила объявиться.

Спустя несколько минут П-119 сбросил скорость до возможного минимума, и, крадучись, почти неслышно (спасибо рыхлому грунту) подкралась к редкому в этих краях гранитному языку, прямо за которым сейчас и разворачивался очередной акт военно-подземной драмы.

Скала надежно блокировала звуко-подземную связь, но тот, кто подавал сейчас сигнал, или уродился таланту неимоверного, или долго и хорошо учился, или все сразу, но сигнал бедствия пробивался даже сквозь гранит.

«Здесь спасбот А-440! Имею на борту раненого командира! Здесь спасбот А-440!»

Каплей Корсак, как и всегда в минуты сильнейшего душевного волнения, сделался собран и деловит: рубленые фразы, конкретные образы, предельно четкие вокабулярные ключи.

– Удаление? Вектор?

Интеррогатор выбросил три пальца и почти сразу же еще один. Пальцы красиво светились: изумрудно зеленым и нежно-розовым, что означало определенное направление и точную дистанцию.

– Контрсреда?

Пальцев стало пять, светились они ярко-алым. 90 баллов по шкале Кальченко. Насквозь не пройти никак. Зато...

– Пределы?

Командир на секунду задумался, кое-что вспоминая. «Пэ четвертый – это катер-смертник. Его всегда выбивают первым, если видят. Корсак скажет, почему» -преподаватель, тучный русал без одной руки, но в фуражке контр-адмирала, относился к Корсаку хорошо, но на вопрос стоило ответить, и желательно, верно.

Гюнтер и ответил – потому, что вовремя вспомнил ТТХ кораблика. Вспомнил он их и сейчас.

Проект П-4 когда-то вырос из совсем невооруженного, но очень толкового подземного судна, применявшегося, преимущественно, спасателями: мощная силовая установка и заложенная создателями суденышка возможность бурить в любую сторону, а не только вперед и назад по курсу, позволяла очень быстро пролезть куда угодно, и там, где угодно, принять на борт кого следует.

Например, шахтеров, заваленных в сверхглубокой шахте и ожидающих последнего, окончательного обвала, после которого спасать будет как бы уже и некого.

П-119, как достойный представитель проекта, оказался в нужное время в нужном месте, и теперь требовалось не ошибиться. Корсак не ошибся.

Резко взревел, выходя на предельную мощность, маховик реактора. По всей лодке погас свет: даже те мелкие крохи и ЭСов, и простого электричества, которые можно было так сэкономить, означали метры и секунды, которых могло не хватить.

Привычная вибрация бура сменила тональность и направление. Лодка уходила вертикально вниз. Экипаж бубнил мантры Ленину, вокабуляры Сталину и просто стихи Суслову: в отсутствие в советской парадигме мира бога люди все равно находили, кого попросить, иррационально и почти не всерьез, о защите и заступничестве в тяжелую минуту.

Потом было всякое.

Была потеря нижнего бура, когда лодка прорывалась сквозь пришедшийся кстати, но оказавшийся слишком узким, пролом в гранитной стене.

Был рывок на пределе возможностей техники и человека.

Был категорически запрещенный наставлением, но совершенно необходимый одновременный пуск всех торпед, даже не в цель, а куда-то в сторону тяжелого капиталистического подзкрейсера (главное – немного пугнуть, чуть-чуть отвлечь!).

Были скрежет подбойного борта об острый выступ гранитной стены, и надсадный визг бура, и гудение манипулятора, втискивающего спасбот в спецконтейнер.

Был медленный и очень тихий путь домой, в ставший родным уже Аахен, на последних каплях ЭСов.

Были трое краснофлотцев из БЧ-5, списанных на почву по причине тяжелого магического истощения. Был путь почти вслепую: интеррогатор оказался выходцем из гоблинского клана Толстого Креста, и всего его умения, шести сожженных концентраторов, всей командирской аптечки едва хватило, чтобы довезти спасенного командира живым (отвлекаться на интеррогацию оказалось некому).

Все это было потом, а сейчас экипаж, отлично знающий свое военно-подземное дело, и квалифицированно выполняющий соответствующий долг, молился бы, если бы верил в бога, которого в Советском Союзе, конечно, нет.

***

Ленинград, Университет Бытобснас, 19 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.

Участник

У меня теперь два вопроса. Первый – что происходит? Второй – а не вашу ли это мать?

Впрочем, местные выражаются сочнее и образнее: правда, все еще непонятно, почему они – местные, я, соответственно, нет, и как в этом случае я их понимаю?Язык кажется мне знакомым с детства, но откуда у меня и таких, как я, детство?

Впрочем, по порядку.

Сначала я мало что понимал и почти ничего не мог разобрать. Поле зрения, поначалу ясное, будто заволокло туманом, сквозь который угадывались только смутные движения чего-то человекообразного, сначала одного, потом троих разных.

Затем мне подключили звук. Немедленно само собой прорезалось нормальное зрение. Мир сразу стал объемным, появилась связь между тем, что я вижу, и тем, что слышу.

Потом – научили говорить. Ну как, «говорить». Дали возможность самовыражаться.

Среди массы мельтешащих мыслеобразов (я решил называть странные многоуровневые сообщения именно так) появилась стабильная отметка «обратная связь». Появилась и утвердилась где-то в левом нижнем углу поля зрения, незаметная, но постоянно имеющая место. Каждый раз, когда я пытался что-то сказать, отметка проявлялась значительно более четко, и окружающие меня (с одной стороны) люди немедленно на это реагировали.

В комнате находились и активно двигались трое. Наибольшую активность проявлял молодой человек лет двадцати пяти от роду, в халате... и с заметными в прическе рожками. Стоило только не поверить и присмотреться, как голова объекта внимания увеличилась в размерах, заняла половину поля зрения и увенчалась надписями. «XCC 65%, ЧЕРТ 25%, ПРОЧ 10%». Какой хсс? Черты чего имеются в виду?

Еще одна надпись. «Подключение расширенного словаря». Над буквой «е» в слове «черт» появились две точки. Получилось «ЧЁРТ». Чёрт знает, что такое.