355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Зануда 60 » Дура » Текст книги (страница 7)
Дура
  • Текст добавлен: 19 декабря 2020, 07:30

Текст книги "Дура"


Автор книги: Зануда 60



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Меня накрывает осознание собственной чужеродности в жизни обыкновенных людей – совсем не детское и гнетущее. Мне страшно задать следующий вопрос матери, но я всё-таки его задаю:

– Значит, папа не такой, как мы? Он ничего не знает о тебе, о бабушке с дедушкой? – Я перевожу дыхание. – И обо мне тоже?..

Мама отрицательно качает головой.

– Он ни о чём не догадывается. По крайней мере, сейчас.

– Почему же ты не открыла ему правду?

– Ему было бы очень тяжело и больно её постичь. Не в его характере понять и принять то, чего он не может рационально объяснить. Его родители и родственники тоже не смогли бы смириться с таким известием.

Мне не по себе и хочется зареветь от досады за бессилие мамы изменить ситуацию, от обиды за моего заботливого, весёлого отца. От того, что я сама должна стать чудной, непонятной для многих девочкой, на которую наверняка будут показывать пальцем, и тогда со мной перестанут играть мои нынешние друзья.

– Но ведь ты всё время была такой же, как он! Ты ни разу не показывала все те волшебные фокусы, о которых рассказываешь!

– Я полюбила твоего отца, Мэри. И поэтому выбрала его жизнь – простую и привычную большинству людей. Я добровольно отказалась от всего, что связывало меня с моим миром. Но это не значит, что я не тосковала по тому, что вынуждена была оставить!

Я зло сжимаю кулаки и отворачиваюсь.

– Лучше бы я сегодня разбила эту мерзкую чашку, а ты меня отругала! Тогда этого не было бы! И ты ничего бы обо мне не узнала!

Мама обнимает меня и крепко прижимает к себе. Её тёплые, ласковые губы касаются моего лба.

– Глупышка моя! Как же я счастлива, что твоё неуёмное любопытство заставило тебя её достать! Я ведь была уверена, что волшебство в тебе не прижилось – такое тоже бывает и считается несчастьем, наказанием… То, что сегодня произошло, в мире простых людей является настоящим чудом, Мэри. Магия, проснувшаяся в тебе, стихийно вырвалась наружу, когда ты испугалась. Но, если бы я не узнала о твоих способностях сегодня, они обязательно проявили бы себя ещё не раз. Уж поверь, такое не скрыть! В конце следующего лета тебе придёт вызов из Хогвартса, и ты отправишься туда учиться волшебству.

– Не хочу!!!

Я сопротивляюсь нарисованной перспективе изо всех сил. Мне жутко представить, что придётся покинуть родной дом и уехать куда-то далеко, в школу, где меня окончательно сделают… ненормальной!

Но мама только тихо смеётся над моими опасениями, а потом произносит:

– К тому времени я обо всём расскажу твоему отцу. Обещаю.

– А если после этого он бросит нас? Я знаю, так бывает, когда люди больше не хотят жить вместе.

– Ну что ты! Папа не станет тебя любить меньше. Он всё поймёт и примет. Ему теперь придётся это сделать, – обычно спокойные, мягкие глаза моей матери зажигаются неведомым мне жёстким огоньком. – В конце концов, не в каждой семье рождается чародейка…

* * *

02.05.1998. Госпиталь Святого Мунго

Узкая, гибкая рука в желтоватых клеточках бескровной кожи, в редких тёмных волосках повыше длинного запястья, в тонких белых ниточках шрамов от давних порезов… Ей показалось? Или в самом деле эта холодная, безжизненная рука с крупными, угловатыми суставами, с синими зеркальцами очень коротко остриженных ногтей, окаймлёнными темными полосками попавшей под них запёкшейся крови, чуть дрогнула, отзываясь на прикосновение?..

Она глубоко вздохнула, чуть задержала дыхание, сосредотачиваясь. Спокойно перешла на мерный, глубокий диафрагмальный ритм, слушая тёплый разлив магии в собственном теле. Там, в глубине своего лона, где женщины умеют зарождать жизнь, с новым вдохом холодного чужого воздуха собрала тугой, пульсирующий лёгким светлым теплом сгусток энергии. Погнала живым светящимся огоньком по сердечному меридиану, заставляя вспыхивать ответным теплом телесные центры жизненной силы, которые в Индии называют чакрами. Вывела на правую ладонь…

– Возьми. Только не отказывайся, пожалуйста, возьми!..

И по навалившемуся вмиг томящему опустошению почувствовала: дар принят.

Его бесчувственные и ледяные ещё мгновение назад пальцы, как будто стали чуточку теплее. На запястье проступила через прозрачную кожу синяя жилка и задрожала серебристым шариком проснувшегося пульса.

На секунду ей показалось: сейчас он очнётся. Если бы только!.. А вдруг тогда в застывшем, отрешённом взгляде снова вспыхнет колючая, безотчётная детская злость? Рука отдёрнется, разрывая зыбкую связь. И хриплое дыхание вытолкнет с мучительным стоном прямо в её низко склонившееся над больничной подушкой лицо:

– Пошла прочь, дура гриффиндорская!!!

«Даже если так. Пусть так, Северус, пусть… Я давно простила мальчика, не умевшего быть слабым и не желавшего им даже казаться. Главное, ты живи».

Она ждала этой вспышки гнева, как самой большой радости этого мира. Но ничего не случилось. Только тот же хриплый вдох, словно на счёт «раз-два», мучительная пауза на грани вечности – и протяжный, стонущий выдох на «раз-два-три-четыре». Тот же лихорадочный, слабого наполнения пульс на посеревшем виске, под влажной, слипшейся от пота чёрной прядью. Те же черно-синие тени вокруг остановившихся полуприкрытых глаз, где ещё живут почти неразличимые – тёмное на тёмном – расширенные, увидевшие дорогу за грань зрачки…

Конечно… Она же просила, чтобы встретились. Вот он не и отвергает. Но и не принимает тоже.

«Ну, почему, почему я не могу ничего сделать?! По всем законам старого запретного обряда я должна была принять на себя хотя бы часть твоей боли, чтобы она отступила, отпустила измученное сознание, перестала парализовывать твою огромную волю, неизменную, гордую, стабильную как базальтовые скалы над водопадом Килт-Рок. И ты сам смог бы, наверное, выбирать: шагнуть ли с миром в неведомое или остаться здесь. Со мной… Почему я не чувствую твоей боли, не разделяю твоих видений, почему, Северус?..»

Она решилась:

– Прости, Северус, я должна снова это сделать.

Эта попытка, несомненно, будет стоить ей очень многого. И так за руку взяла, наплевав на все предостережения учёных мудрецов и великих колдомедиков о «проклятии последнего вздоха». Но нельзя же теперь врачу покинуть «особого пациента» на его страшной одинокой дороге!

Она склонилась ещё ниже и поймала взглядом его застывший взгляд. Не отпуская правой рукой его руки, осторожно взяла палочку в левую. Коснулась кончиком влажного виска с лихорадочно бьющейся артерией. И тихо шепнула:

– Легилименс!..

Этике колдомедицины не противоречит проникновение в разум бессознательного пациента, если информация, которую можно добыть этим все-таки очень жестоким способом, сумеет облегчить его состояние.

…Белый меловой утёс над огромным заштилевшим морем. Крохотный остров на горизонте с грязно-белой чёрточкой старинного створового маяка. С лазоревой высоты надраенным латунным блином сияет безучастное солнце. Знойный воздух упруг и неподвижен, как перед всеочищающей летней грозой. Ни ветра, ни чаек, ни одинокого паруса рыбачьего баркаса на тяжёлой, как столешница из бирюзы, мёртвой воде… Никого и ничего. Тепло, спокойно и… пусто.

Такие полуденные пейзажи летом можно увидеть по всему Миддленду. В каждом рыбачьем городке, что десятками разбросаны по белому побережью Метрополии. Из-за этих бледных столпов известняка древние поэты и прозвали Англию Альбионом.

Но почему, взирая на этот банальный, до краёв заполнивший мысли умирающего плоский образ, Мэри чувствует звенящую в летнем воздухе тонкую, почти неуловимую нотку обмана?..

Галлюцинация? Ложное воспоминание? Сознание, отравленное оглушительной дозой яда и зелий, полученных за последние сутки, формирует мыслеобразы вне зависимости от воли своего несчастного хозяина? Вряд ли. Галлюцинации обыкновенно сменяют друг друга, как кадры киноплёнки во время ускоренной перемотки. Они ярки, назойливы, стремительны и сумбурны. А здесь все слишком стабильно. Словно уже мертво.

Слишком прост, слишком реален, слишком повседневен этот пустой, ничем не примечательный штиль. Слишком тщательно выписан. Фотографичен. И слишком неподвижен. Как дипломная картинка студента маггловской школы изобразительных искусств, нарисованная с популярной фотооткрытки…

…А ведь, пожалуй, начинающий или, напротив, чересчур самоуверенный легилимент, проникая в чужой разум и наблюдая этот скучный летний полдень над спокойным, тяжко зеленеющим холодным морем, дальше просто не пробьётся. Ну, вспоминает человек в тяжёлый час милую сердцу малую родину, вот и затмило это несчастное море все прочие мыслеобразы и картины... Естественное дело – в определённых случаях.

«Мерлин всемогущий!.. Зачем?! Для чего? Тратить последние душевные силы на поддержание этого, в сущности, глупого, никчёмного окклюментального барьера, прячась от меня в тени фальшивой меловой скалы… Закрываясь от той, кто может тебе помочь… Ты и одной ногой на том свете хочешь остаться собой Северус? Да вот только ты ли это на самом деле?.. Забитый отверженный мальчик из нищего фабричного квартала Коукворта давно повзрослел и непростой своей жизнью заслужил то, что я хочу сейчас сделать.

А что я хочу? Только помочь. Только взять твою боль. Я осведомлена о всех последствиях, и, в конце концов, это, наверное, мой долг… Да, не мать, не сестра, не супруга и не ученица. Но – колдомедик и, говорят, неплохой профессионал. И ты принял это моё желание, не оттолкнул, не разрушил хрупкого сгустка моей жизненной силы в своей ладони. Значит, помощь моя тебе все-таки нужна. И что же ты – теперь?»

Она опускает палочку в карман. Не разрывая визуального контакта, осторожно касается горячими пальцами его виска.

– А если бы на моем месте была Лили, ты доверился бы ей?

Стеклянный небосвод над застывшим в штилевой истоме морем беззвучно трескается. Расплавленное солнце ртутной каплей стекает в море. Изломанные молнии раскалывают горизонт, и сквозь змеистые щели в исказившееся пространство врывается шелестящий, слабый голос, как вздох долгожданного ветра:

– Нет…

Внезапное осознание правды обрушивается на неё беспощадно, всесокрушающе, оглушительно. Использовав подаренную энергию для того, чтобы вырастить в сознании этот слишком элементарный для мастера бастион окклюменции – всё, на что сил хватило – её «особый пациент» всего лишь пытается защитить оставшуюся с ним в последний час целительницу от «проклятия последнего прикосновения».

…Ложный мыслеобраз разрушался, крошился, облетал невесомыми хлопьями пепла, как сожжённая картонная декорация. Но за осыпающейся стеной была пустота. Наспех выстроенный окклюментальный блок, которым Северус отгородился от чужого проникновения в свои воспоминания, и не думал исчезать. Вместо летнего полдня – облако пустого, серого, непроницаемого тумана. Без конкретных деталей. Не более – но и не менее…

И Мэри не могла сквозь него прорваться.

«Ты хочешь, чтобы я поверила, будто тебя уже нет?»

Но сам факт этой внезапной смены мыслеобразов неопровержимо свидетельствовал о том, что разум умирающего был сейчас невероятно силён. Он жил вопреки всему, боролся, пытался подчинить себе внешние обстоятельства. А это означало, что Северус всё ещё был в сознании, понимал и ощущал происходящее с ним, хотя внешне уже ничто на это не указывало.

Весь её прежний целительский опыт буквально кричал о том, что такого не может быть. В агонии нет ни логики, ни чувств… Переступающий границу миров не способен столь ясно и чисто творить, используя магию, создавать мыслеобразы и отвечать ими на её вопросы. Гиповолемия, шок, интоксикация – уже одного из этих трёх факторов должно было хватить, чтобы любое осознанное движение разума и души прочно оцепенело. Никто из живых у последней черты не стал бы расходовать скудные ресурсы угасающей жизни на окклюменцию. Для неё и здоровому-то волшебнику нужно приложить немалые усилия и умения!

«Зачем, Северус? Зачем это запредельное напряжение последних сил – отчаянное, бессмысленное и бесполезное?»

То, что она видела и ощущала, держа его остывающую руку в своей, кричало об одном. Он ещё здесь. И – мыслит, чувствует, защищается. Такую сверхъестественную живучесть разума можно было объяснить только одним фактором: феноменом последнего прикосновения. Внутри образовавшегося в ходе запретного ритуала энергетического поля, которое приняло в себя, столкнуло и сплавило ауры их обоих, творились невероятные, объективно невозможные вещи.

Магия текла через руку.

Её пальцы, обнявшие ладонь Северуса, были уже не просто горячими, а болели, как от ожога. Но она принимала эту боль как неизбежность и не разрывала образовавшейся связи. Она полностью отпустила себя, подчинившись своей интуиции. Чувствовала, как от её груди сначала поднимается к плечу, а потом спускается вниз по руке волна энергии, от которой кололо запястье и немела ладонь.

Тело и разум действовали заодно, жаждали помочь, подарить ещё несколько минут покоя. Но только встречного течения больше не было. Северус не хотел пропустить её поток и ещё раз принять дар жизненной силы. Выставленная им защита надёжно сдерживала натиск и действовала не только на ментальном, но и на физическом уровне, не позволяя испепеляющему магическому потоку вырваться из погибающего тела.

Она поняла, что не сможет пробиться на помощь к Северусу, если только он сам, по доброй воле, не снимет этот глухой, холодный запрет. Её «особый пациент» выстроил свои ментальные заслоны в надежде не только защитить целительницу от возможных последствий опасного для её жизни предсмертного магического контакта. Слишком гордый, он всегда принимал содействие за жалость – унижающую, растаптывающую достоинство. И теперь явно надеялся уйти в полном одиночестве – точно так же, как и жил.

«Неприкаянный, не приемлющий сострадания, отрешённый и закрытый от всех… И умирать – даже в муках – тебе не страшно. Ты думаешь, что уже всё сделал на этом свете, что написано тебе на роду. Ты считаешь себя никому больше здесь не нужным… Но есть я. И ты мне нужен! Так почему ты снова пытаешься всё решить за меня? Зачем раз за разом отвергаешь попытки до тебя дотянуться?

Всю мою жизнь я пыталась представить, что было бы с нами, если бы тогда, в юности, ты не оттолкнул влюблённую в тебя наивную девочку? Я не претендовала на место твоей Лили даже в самых смелых мечтах, но хотела быть рядом – другом, который в тяжёлую минуту сумеет помочь и поддержать...

Этой девочке нужно было повзрослеть, осознать полное крушение своих надежд и смириться с собственным поражением, чтобы на время одержать верх над чувствами – глупыми, иррациональными, безжалостными. Вот только после борьбы с собой сил на забвение у неё уже не осталось…

Быть рядом. Наверное, я просила и прошу слишком многого… Нет более обманчивых надежд, чем те, что владеют любящим человеком. Чем нереальнее созданные картины, тем они слаще, и тем сокрушительнее падение. Ты ведь тоже это знаешь, верно?.. Но, пожалуйста, позволь мне хотя бы сейчас быть рядом с тобой! Не к сердцу твоему взываю, а к разуму! Ответь, как мне жить дальше, если даже на пороге смерти ты вновь не оставляешь мне шанса стать ближе к тебе – хотя бы на короткий миг?..

Ты так ничего и не понял, Северус! Я прошу тебя – единственный раз в жизни! – довериться мне. Ты не рискнул сделать заложницей своей правды Лили, которую любил и берёг. Но зачем ты церемонишься со мной? Ведь я для тебя никто, всего лишь полустёршееся лицо – одно из многих – на старой школьной колдографии. И меня не отравит яд, который содержится в твоих воспоминаниях и не даёт тебе спокойно уйти».

Она закрыла глаза и сосредоточилась, вызывая в памяти картины собственного прошлого, мысленно снимая запреты с самых неприглядных из них. И если разум Северуса всё ещё жив, способен впитать в себя и осмыслить чужую правду, пусть он увидит её такой, какая она есть на самом деле. Не безвинной жертвой, какой он мог её себе вообразить и взрастить на этом основании комплекс вины перед ней, а женщиной, которая и сама была способна умышленно причинять боль и слишком часто своими лучшими побуждениями мостила дорогу в персональный ад, затрагивая по пути хороших и ни в чём не повинных людей…

«Если можешь – смотри! Хотя я знаю, можешь. Мысль жива, если ещё способна защищаться».

* * *

26.12.1980. Академия Колдомедицины

– Мэри, можно тебя? – рядом вырастает Руперт Остин.

Взлохмаченный, он одет в потёртые джинсы и свитер с нелепым вязаным оленем на нём. На лукавом лице – трёхдневная щетина. Он не пропускает ни одной студенческой пирушки, не прочь приволокнуться за хорошенькой девушкой, выпить в компании друзей, но при этом непостижимым образом успевает совмещать развлечения с учёбой, оставаясь лучшим на нашем курсе. Его мечта – стать реаниматологом в больнице Святого Мунго, самом старом и известном лечебном учреждении магического мира.

– Да, Руперт?

Я откладываю книгу и поднимаюсь с дивана ему навстречу, увидев рядом с Остином симпатичного парня в слишком строгом для молодёжной вечеринки костюме. У него открытое лицо и густые каштановые волосы. Большие серые глаза смотрят на меня тепло и ласково. Он похож на добродушного медведя из детской сказки о Беляночке и Розочке: высоченный, широкоплечий, сильный. Невольно думаю, что если такой великан обнимет, хрустнут все кости…

Я вспыхиваю. Не хватало ещё, чтобы незнакомец прочёл мои мысли.

– Видишь? – сокурсник обращается к своему спутнику и подмигивает. – Народ веселится, а она с книжкой, как какая-нибудь очкастая первокурсница перед экзаменом. – Эй, дорогуша, сегодня Рождество! Веселись!

– Если я не танцую на столе или не лежу под ним, это не значит, что я скучаю, Руперт.

– Кто бы сомневался! Учись она вместе с нами в Ильверморни, ей прямая дорога была бы в Снейкхорн. Влилась бы туда, как родная!

Знакомый Остина согласно кивает, и в его серых глазах появляется выражение заинтересованности. Я вижу, что нравлюсь ему, и он даже не думает этого скрывать.

– В сущности, леди, вы можете расценить слова вашего друга как комплимент, поскольку Снейкхорн из года в год собирает лучшие мозги со всей Америки. Остальным факультетам приходится довольствоваться тем, что остаётся…

– Хочешь сказать, что, в отличие от «рогатых змеев», у нас, на Гром-птице, учатся одни тупицы? Вот же предатель, мокрых докси тебе за шиворот! Хотя… если судить по тому, что мы там вытворяли, ты не так уж и не прав. Кстати, я хочу познакомить тебя… Мэри, это мой лучший друг, Джерри Монтгомери. Между прочим, вот такой парень! – Руперт поднимает вверх большой палец и не без сожаления говорит: – Ему родиться бы лет на триста или даже пятьсот раньше. Чтобы в бой с копьём, сразить, как его предок, короля на рыцарском турнире или отправиться открывать новые земли. На худой конец, пиратством промышлять, грабить галеоны. А вместо этого юридическая практика, официальный костюмчик и в радиусе ста миль – обожание всех чистокровных мамаш, лелеющих матримониальные планы.

– Перестань, – Джеральд заразительно смеётся. – Зачем ты заранее пытаешься очернить меня в глазах девушки?

– Ни разу! Говорю только правду и ничего, кроме правды! Знакомься, это Мэри, самая классная девчонка на нашем курсе. Заучка немного – что есть, то есть. Но отчаянная. Опасная и неприступная, как Форт Нокс. Наша факультетская Медичи. Так что ты с ней того… осторожней. А то ненароком прилетит в тебя старое проклятие, пущенное старушкой Екатериной в твоего пращура Филиппа.

– Медичи? – переспрашивает Джеральд, не отрывая внимательного взгляда от моего лица.

Я улыбаюсь и ловлю себя на том, что мне очень легко с ним разговаривать. В его внешности, улыбке и, особенно, глазах, есть что-то удивительно располагающее.

– Это всё Руперт. Он обожает давать окружающим дурацкие прозвища. А это приклеил ко мне из-за моего пристрастия к изучению ядов. Говорит, что мои познания в данной области несколько веков назад оказались бы неоценимыми при любом монаршем дворе Европы.

В этот момент Остина зовут, и он, крикнув кому-то, что сейчас подойдёт, произносит:

– Я вас оставляю, ребята. Мэри, если тебе этот ходячий юридический справочник покажется невыносимо скучным, ты знаешь, где меня найти…

* * *

05.08.1982. Портри

«Почему мы готовы безропотно сносить любую боль от любимых – и в то же время безжалостно ломаем тех, кто осмелился полюбить нас самих, Северус»?

Громкий и протяжный звук волынок сливается с хором людских голосов. Толпа пестрит тартанами известных шотландских кланов, представители которых съехались на свадьбу потомка старинного и чистокровного магического рода.

Мне кажется, что всё происходит не со мной.

Я будто нахожусь внутри огромного калейдоскопа, где вращаются и перекатываются с места на место цветные стекляшки. Они беспрестанно поворачиваются разными гранями, составляя всё новые и новые узоры.

Наша встреча на студенческой вечеринке… Настойчивые ухаживания Джеральда... Его отъезд в Америку... Частые письма, регулярно прилетающие ко мне через океан, наполненные искренней любовью, согревающие, поддерживающие, дающие возможность забыться и освободиться от гнетущей тоски по Северусу… Его возвращение в Британию и предложение замужества… Мои недолгие колебания и, наконец, согласие…

Представление родственникам с обеих сторон в качестве жениха и невесты…

Официальная помолвка... Кутерьма свадебных хлопот…

Я знаю, что обманываю себя. Что не с Джеральдом я хотела бы стоять под украшенной белыми цветами свадебной аркой. Но если мне уже не суждено сделаться счастливой с тем, кому отдано сердце, так не лучше ли стать женой достойного человека, к которому, по крайней мере, я испытываю искренние дружеские чувства?

Джеральд крепок физически, по-мужски очень привлекателен и надёжен, наверняка будет хорошим отцом моим будущим детям.

Он неотразимо выглядит в большом килте и национальной рубашке, которую я, по старой традиции, подарила своему жениху на свадьбу. Через его левое плечо перекинут конец клетчатой ткани, прикреплённый к короткому жакету. Поверх моего нежно-кремового платья тартан клана Монтгомери. Знак того, что я отныне принадлежу роду Джеральда. Лента той же расцветки украшает мой скромный свадебный букет.

Сияющий от радости, взволнованный Джеральд наклоняется и прикрепляет к моему платью свой подарок – простую, но очень старую серебряную брошь в виде двух сердец, увенчанных короной. Это не только символ его любви ко мне, но и фамильный, передающийся из поколения в поколение оберег для будущих наследников, предназначенный для защиты их от сглаза и вредоносных чар. По традиции, которую чтят все старые шотландские семьи, этой брошью я должна буду скрепить пелёнки нашего с Джерри первенца, чтобы, по древнему поверью, его не подменили проказливые феи.

Для принесения брачных клятв мы, сговорившись заранее, берём произведения Элизабет Браунинг.

Джерри в восторге от моего предложения, которое кажется ему трогательным и очень поэтичным. Мой жених и не подозревает, что оно продиктовано холодным расчётом. Говорить заученными фразами проще, они позволят мне не сбиться, когда придётся обмануть его, наших родственников и всех гостей, прибывших на церемонию бракосочетания. И всё же я не хочу ранить чувства Джеральда явной фальшью.

Он берёт меня за руки и произносит свою клятву с интонацией, от которой на мои глаза почти наворачиваются слёзы раскаяния:

– Как я тебя люблю? Люблю без меры.

До глубины души, до всех её высот,

До запредельных чувственных красот,

До недр бытия, до идеальной сферы.

До нужд обыденных, до самых первых,

Как солнце и свеча, простых забот,

Люблю, как правду, – корень всех свобод,

И как молитву – сердце чистой веры.

Люблю всей страстью терпкою моих

Надежд несбывшихся, всей детской жаждой;

Люблю любовью всех моих святых,

Меня покинувших, и вздохом каждым.

А смерть придёт, я верю, и оттуда

Тебя любить ещё сильнее буду.

Я чувствую устремлённые на нас взгляды: радостные, подбадривающие, тёплые. Меня начинает бить дрожь. Как страшно мне в эту секунду! Потому что сейчас предстоит уверенно, не дрогнув ни единым мускулом, солгать Джеральду, всем этим людям, желающим нам счастья, и самой себе.

И в этот сложный момент я ощущаю ободряющее движение сильных, горячих пальцев жениха, словно он говорит: «Не бойся, я рядом, я всё пойму и поддержу тебя, что бы ни случилось».

Я смотрю в его глаза, стараясь обрести в них защиту: так ищет закрытую бухту корабль, спасающийся от надвигающегося шторма. Этой короткой передышки мне хватает, чтобы снова прийти в себя и начать декламировать. Мой голос, сначала слабый и неуверенный, крепнет с каждой произнесённой фразой:

– Уж если любишь, то люби лишь ради

Самой любви меня. Не только за

Улыбки свет, красивые глаза

И речи нежные, – за мысль во взгляде,

Что так близка тебе и очень кстати

Пришла ко мне, как в душный день гроза.

Изменчиво всё это, мой вздыхатель,

Изменчив ты и, – что вчера сказал,

Сегодня – ложь. И не люби, не надо,

Из жалости перед слезой моей -

Забудешь слезы, утешенью рада,

Что долго длясь, любовь убьёт скорей!

Люби меня одной любви лишь ради,

Люби всю жизнь, до окончанья дней.

Сердце сжимается от ощущения совершённой непоправимой ошибки.

Что же я делаю?! Неужели никто не видит, что со мной происходит? В моих словах нет правды, я совсем не люблю Джеральда! Он мне лишь друг… Разве я смогу сделать его счастливым?

Я обвожу беспомощным взглядом расположившихся на скамейках оживлённых людей, ожидая, что кто-нибудь из них непременно уличит меня во лжи и громко крикнет, что нужно немедленно всё остановить и прекратить этот затянувшийся, постыдный фарс.

Но гости словно ослепли все до единого. Они одобрительно шумят, хлопают в ладоши. Толстяк в первом ряду – кажется, дядя Джеральда по отцовской линии – от восторга топает ногами и бьёт себя по ляжкам.

Никем не прерванная церемония продолжается дальше. Звучат традиционные вопросы регистрирующего брак чиновника Министерства, и мы с Джерри даём согласие хранить супружескую верность в болезни и здравии, богатстве и бедности…

Мы говорим «да» друг другу и той неизвестной жизни, в которую скоро вступим.

Нас объявляют мужем и женой…

…Но по-настоящему мы становимся супругами лишь за час до полуночи. В освещённом ущербной луной круге, очерченном чередой изгрызенных временем и ветрами столпов древнего дольмена. В месте силы, где магия невидимыми родниками сочится из трещин векового камня.

Здесь это не называется свадьбой. Handfasting, соединение рук – добровольная жертва крови и плоти, обряд соединения двоих волшебников в единую семью, залог равноправного союза…

Мы выходим в круг босыми, зябко ступая по притихшей ночной земле, облачённые в простые некрашеные льняные рубашки – длинные, до пят. Такие в незапамятные времена носили лишь дети и новобрачные. Я распускаю волосы, украшенные теперь лишь простым венком полевых цветов.

Джеральд перехватывает густую шевелюру кожаным ремешком, у его виска болтается короткий шнурок с волчьим клыком – знаком принадлежности к великому роду охотников, воителей и чародеев.

Мы не преклоняем колен – здесь это не требуется. Не повторяем за доверенным свидетелем, моим дедом, каких-либо стандартных клятвенных формул. Стоя под вечной луной, в центре круга у алтарного камня, мы отвечаем только на один вопрос:

– Готовы ли вы, дети мои, сделать друг друга счастливыми?

– Готов! – выдыхает Джеральд звонко и искренне. И эхо его голоса долго гаснет, перебегая от одного холодного камня к другому по всему кругу стоунхэнджа.

– Готова! – тихим вздохом отвечаю я. И под щекочущим лоб жёсткими травинками венком назойливо и горячо пульсирует мысль: «Даже если твоё счастье будет не со мной».

Я буду уважать супруга. А доведётся принести от него детей – воспитаю их ответственно и честно. Но любить… Сердце у человека лишь одно, Джеральд!

Старик подаёт ему крохотный, не длиннее пальца, старинный нож, кованый вручную. Рукоятью служит отделанный серебряной инкрустацией белый рог. По серебряным нитям пробегает лунный луч. Когда-то давным-давно, веков десять назад, наверное, шотландский кузнец-друид взял кончик рога жертвенного козла, окончившего жизнь на этом алтарном камне. И сделал этот нож, чтобы с его помощью дочери клана, посвящённые в тайны магии, приносили себя в жертву другим волшебным домам Британии.

Джеральд срезает прядь своих волос. Накалывает руку, чтобы показалась капля крови. Протягивает нож мне, чтобы я сделала то же самое. И две руки, правая – Джеральда, левая – моя, в неверном свете лунного луча простираются над алтарным камнем.

Дед непослушными узловатыми пальцами распускает узел на моём поясе. Крепко связывает им наши руки, обвивая запястья.

– Живите в мире и согласии, дети мои, и пусть внуки внуков ваших поминают добрыми словами ваши дела, пусть кровь ваша питает их сердца, пусть вечно продолжается на земле род ваш и сила его…

Мы сливаемся в поцелуе. Горячие, мягкие губы мужа согревают мой неотзывчивый, пересохший рот.

Старик – без палочки и без чеканного латинского Инсендио – одним движением руки возжигает на камне оранжевую кисточку огня, и две пряди волос исчезают в ней, превращаясь в невесомый пепел.

По связывающему руки поясу течёт, постепенно нарастая, тугая волна тепла. Покалывает пальцы. Магия места силы откликнулась на старый обряд, признала молодых, ознаменовала наше единение. Ритуальный нож рассекает пояс. С лёгким потрескиванием рукотворный огонь пожирает упавшую на алтарь льняную ленточку.

«Так и жизнь, убегая с течением лет, лишь безжизненным пеплом слетает на землю».

Отныне наши руки связывает только невидимая магическая нить. Лишь она и наши безмолвные обеты будут определять прочность отношений, позволяя нам оставаться вместе ровно столько, сколько сможем – благодаря нашей собственной свободной воле. Тем и отличается брак, венчанный в церкви или записанный в метриках, укрытых в архивах всесильного Министерства, от брака, заключённого по законам магического естества.

Последний ритуальный момент – взяться за руки и вместе прыгнуть через подвешенную невербальным левитирующим заклятьем на уровне колен старую метлу. Символ пересечения границы меж прежней девичьей жизнью юной ведьмы и новой жизнью добропорядочной замужней чародейки. Смысл его прост: за мужем – хоть без метлы в небеса! Опираясь на крепкую медвежью лапу Джеральда, я шагаю через метловище. Ритуальное одеяние высоко задирается, обнажая матово светящееся в лунном свете колено. Мой дед качает головой: непорядок, с левой ноги прыгнула внучка, не в единый шаг с супругом!

* * *

07. 03.1983 Портри.

«Мы мстим нелюбимым за неуместность и ненужность их чувств. Отсутствие надежды делает нас тяжелобольными, и мы заражаем безысходностью тех, кто пытается нас отогреть».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю