Текст книги "Сердце Скал (СИ)"

Автор книги: Tesley

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Глава 4. Гальтара. 4

4

Рекомендательное письмо кардинала Левия было адресовано «высокопреподобнейшему Олецию», но монахи монастыря св. Гермия называли своего настоятеля просто: отец Ка́нио. При встрече с ним, едва услышав его протяжную, певучую речь, Дик понял, что добродушного вида толстенький аббат родился в каком-то живописном уголке Ро́молы, на мелодичном диалекте которой великий ди Паренцо когда-то воспел свою возлюбленную Лауру. Отец Маттео тоже был уроженцем этой области и, несмотря на все свое эсператистское смирение, чрезвычайно гордился знаменитыми земляками, сделавшими ромоланский диалект литературным языком всей Агарии. Дик с детства влюбился в звучание песен и стихов, от греховной привязанности к которым его духовник так и не смог избавиться. Когда гордый северянин из далекого Надора, воодушевясь, поприветствовал отца Канио ди Рамакуль да Олетто на превосходном ромоланском, сердце достойного настоятеля было покорено сразу и навсегда.

Дик отправился на поиски аббата сначала в трапезную и на кухню – близилось время обеда, потом в церковь, потом в монастырский сад, однако тот обнаружился в самом неожиданном месте – на псарне. Опустившись на низенькую скамеечку и высоко закатав полы повседневной рясы, священнослужитель с величайшим усердием умащивал дорогим благовонным маслом шелковистую шерсть породистой гончей, которая любовно положила изящную длинную морду ему на плечо. Дик остолбенел от удивления. Нет, разумеется, он знал, что в местах, посвященных святому Гермию, всегда держат охотничьих собак, но он никак не предполагал, что уход за ними входит в послушание самого настоятеля.

Услышав шаги герцога Окделла, отец Канио полуобернулся и поприветствовал Дика ласковой улыбкой. Белки его больших, немного навыкате, карих глаз лукаво блеснули при виде удивления надорского аристократа.

– Присаживайтесь, ваша светлость, – пригласил он, указав лоснящейся от масла рукой на соседнюю скамеечку, с которой живо вскочил какой-то монах, помогавший высокопреподобному в его святом деле. Настоятель говорил на талиг, которым, как и все образованные клирики, он прекрасно владел, и Ричард решил не переходить на ромоланский.

Юноша опасливо опустился на предложенное ему седалище: на мгновение у него мелькнула абсурдная мысль, что благочестивый аббат сейчас предложит ему смирить гордыню и пособить в стрижке когтей или чистке зубов монастырской псины.

Но отец Канио только усмехнулся уголками губ и вернулся к прерванному занятию.

– Полагаю, вашей светлости было необходимо переговорить со мной, – промолвил он, продолжая умащивать бока своего питомца. – Но я вижу, что вы удивлены, застав меня за подобным делом.

– Не буду отрицать, ваше высокопреподобие, – пробормотал Дик.

– И это только говорит о том, как справедливо и мудро сказано в Эсператии, – назидательно произнес отец Канио и процитировал по памяти: – «нет святого в своем семействе; для отца своего и для матери своей даже величайший угодник Создателев навсегда останется лишь неразумным чадом». Так и святой Гермий, – продолжал он. – Поскольку Геремерий Надорэа приходится предком вашей светлости, обряды его почитания известны всюду, кроме Надора.

– Вы не вполне справедливы, ваше высокопреподобие, – возразил Дик. – Может быть, святой Гермий и забыт в Надоре, но моя семья глубоко чтит святого Алана.

– Несомненно, несомненно, – согласился аббат, медленно кивая. – Но признайтесь, ваша светлость: вы почитаете Алана скорее как мученика, чем как чудотворца.

Ричард промолчал, подтверждая тем самым справедливость сказанного.

– Вот видите, ваша светлость, – легко проговорил аббат, – вы не верите в чудеса. Святой Гермий так и остался для вашей семьи безрассудным юнцом, изгнанным из дома, позором рода, а не Победителем. И вы удивляетесь, видя, как я, недостойный его служитель, умащиваю маслом гончую, подобную той, что сопровождает нашего Защитника в охоте на Закатных тварей. Кстати, ее зовут Бенедикта, – спохватился он, представляя свою питомицу (гончая, дружелюбная, как все представители ее породы, благосклонно обнюхала руку Дика). – Она будет возглавлять процессию нашего монастыря в ночь святого Гермия Победителя. Вы ведь, должно быть, знаете, ваша светлость, что его самого людям видеть не дано.

Ричард порылся в памяти, пытаясь извлечь из нее читанное им когда-то житие святого. Геремерий был младшим сыном эория Гиппия Надорэа, Повелителя Скал. Юноша рос буйным и строптивым; все свое время он посвящал развлечениям, особенно же страстно любил охоту. Целыми днями он носился по полям на своем белом жеребце в сопровождении верной гончей. Однажды на возвратном пути домой юный эорий едва не сбил с ног нищего старика. Геремерий хотел ударить беднягу, но тот одним жестом остановил наглеца. Старец оказался посланцем самого Создателя. От беседы с ним на юного строптивца снизошла благодать. Геремерий принял эсператизм, в те времена запрещенный в Золотых Землях, а в знак своего полного преображения изменил свое патрицианское имя на рабское – Гермий. Отец, мать и братья, узнав об этом, прокляли Геремерия. Тогда святой снял с себя все свои роскошные одежды и, облачившись в рубище, поклонился родителям в ноги. «Все, что вы дали мне, я возвращаю вам обратно, – сказал он. – Но сам я принадлежу не вам, а лишь тому, кто создал меня». Гермий ушел, и в ту же ночь его белый жеребец и гончая вырвались со двора и умчались вслед за хозяином. С тех пор святой Гермий якобы охотится на всякую скверну и нечисть и гонит ее отовсюду. Он почитается как самый надежный защитник от сил зла, бич для недобрых людей и Победитель Закатных тварей. Но люди не способны увидеть его. О его появлении их возвещает только стук лошадиных копыт и собака – огромная гончая, которая предшествует святому.

Красивая, но наивная сказка. Не то, что житие святого Алана, жертвенно сложившего свою голову на плахе.

– Скажите, ваше высокопреподобие, – неожиданно спросил Дик, – а вам приходилось когда-нибудь видеть настоящую гончую Гермия?

Отец Канио вытер руки платком и взялся за прекрасный роговой гребень, которым он начал осторожно расчесывать шерсть Бенедикты.

– Да, – обронил он. – И только благодаря этой встрече я сегодня беседую с вами, а не гнию на илистом дне Элеты.

– Неужели? – удивился Ричард.

– Я не делаю из этого тайны, ваша светлость, – с улыбкой ответил отец Канио. – Пусть моя откровенность выставляет не в лучшем свете меня самого, но она славит моего небесного покровителя. Видите ли, в молодости я был почти таким же разнузданным юношей, как и святой Гермий. Видимо, поэтому он и решил наставить меня на путь истинный… Мой отец, Рамакуль да Олетто, богатый купец, хотел, чтобы я стал лиценциатом права. Наше семейное дело должно было перейти к моему старшему брату, и отец рассудил, что я буду им весьма полезен, если изучу законы и юриспруденцию. Но я искренне презирал всякое крючкотворство и думал только о собственных удовольствиях. Отец послал меня в университет в Сорго. Оказавшись на свободе, я тут же принялся проматывать деньги, кутить с самыми негодными товарищами и посещать всякие злачные места. И вот однажды, когда из дома мне прислали содержание на полгода, один из моих мнимых друзей решил воспользоваться случаем. Он задумал обокрасть меня, а чтобы это не вышло наружу, утопить меня в Элете. Все подумают, что пьяный дурень сам свалился в воду. Берег в том месте вязкий и илистый, в воде торчат остатки старых гнилых мостков, к тому же течением туда прибивает всякий мусор… Выбраться оттуда и трезвому вряд ли по силам. Я, разумеется, и не подозревал о злодейском умысле. Поздно ночью, когда мы возвращались из таверны, приятель привел меня на Новый мост, чтобы оглушить и обобрать. Я едва соображал, что происходит, и стал бы легкой добычей. И в этот момент прямо на нас выскочила большая охотничья собака. Она оттолкнула меня и бросилась на моего несостоявшегося убийцу. Он попробовал отмахнуться от нее ножом, но она была словно заговоренная. Я же от толчка не удержался на ногах и мешком свалился на землю. И тогда я услышал лошадиный топот. Какой-то одинокий всадник приближался к нам. С каждой секундой стук копыт становился все отчетливее, но ни всадника, ни самой лошади так и не было видно. Я разом протрезвел. Моего неверного товарища тоже, видимо, охватил ужас. Забыв обо мне, он бросился бежать. Собака кинулась за ним следом, а сразу за ней, оставаясь невидимым, промчался всадник. Он проехал в каком-нибудь шаге от меня, но я не смог заметить даже тени. Я лежал на мосту и, обмирая от страха, слушал, как лошадиные копыта, процокав буквально у самой моей головы, удаляются вслед за гончей, преследующей моего приятеля.

Аббат замолчал, поглаживая Бенедикту, видимо, снова переживая ту давнюю ночь. Ричард подождал с минуту, а затем спросил с детским любопытством:

– А что сталось с вашим приятелем? Вы видели его потом?

Отец Канио вновь вернулся к расчесыванию собачьей шерсти.

– Нет. Пару недель спустя ниже по течению Элеты вынесло чей-то обезображенный труп. Одежда на мертвом была вся изорвана, а тело вздулось от воды, но, я думаю, что это и был мой неверный товарищ.

Ричард задумался.

– Вероятно, после этого ваше высокопреподобие изменили свой образ жизни? – спросил он. – Однако лиценциатом права вы так и не стали.

– Верно, ваша светлость, – согласился аббат с легкой улыбкой. – Я много думал об этом происшествии, и решил отныне посвятить себя святому Гермию. Я написал домой, что хочу изучать теологию. Мой отец был не в восторге от этого решения – все купцы люди практические – но все-таки отнесся к моему выбору с уважением. Так я стал магистром богословия.

Красавица-Бенедикта широко зевнула, высунув розовый язык.

– А разве вы, ваша светлость, – поинтересовался в свою очередь настоятель, принимаясь массировать собачьи лапы, – никогда не видели гончей святого Гермия?

– Никогда, – честно ответил Ричард. Он не стал добавлять, что, судя по всему, ее вообще не видел ни один из его предков.

Отец Канио, однако, сделал из его слов другой вывод.

– Должно быть, ваша жизнь была лишена скверны, – ласково промолвил он. – Но я верю: если вам будет грозить опасность, святой Гермий не замедлит прийти к вам на помощь. Думаю, вы даже сподобитесь увидеть его самого. Ведь вы с ним одной крови.

Крови Лита, Повелителя Скал. Отец Канио, как и Гиллалун, каждый на свой лад, сказали сегодня Дику о том, что он не вполне обычный человек. Это наводило на некоторые размышления…

Настоятель любезно прервал их.

– Однако вы, ваша светлость, пришли ко мне сегодня не для разговора о святом Гермии, – проговорил он. – Что вам угодно? Я готов помочь вам по мере моих слабых сил. Тем более, что его высокопреосвященство просил меня оказать вам всяческое содействие.

Ричард замялся, подбирая правильные слова. Бенедикта лукаво покосилась на него карим глазом, и Дику показалось, что собака подмигивает ему.

– Дело в том, ваше высокопреподобие, что сегодня в монастыре меня посетил его высочество Альдо Ракан… – настоятель сделал невольное движение, красноречиво сказавшее Дику, что Левий просветил аббата относительно нежелательности встреч с принцем. Он продолжал уже вполне уверенно: – Я хотел бы избежать этого и поэтому вынужден сегодня же отказаться от вашего гостеприимства.

– Понимаю, – пробормотал отец Канио, потирая лоб тыльной стороной руки.

– Как только придет ответ на письмо, которое я отдал вам вчера вечером, я покину Граши, – продолжал Ричард, – а до тех пор я буду жить в корчме «Красный петух» и, с позволения вашего высокопреподобия, время от времени посылать слугу, чтобы узнавать новости. Но… Если в письме его высокопреосвященства Левия не окажется того, что я жду… Я думаю, что мне придется вернуться в Талиг.

– Разве это не опасно для вас, ваша светлость? – удивился настоятель.

– Опасно, – подтвердил Дик, – но бездействовать еще опаснее. Поэтому я и решил обратиться к вашему высокопреподобию за помощью.

– Говорите, – произнес отец Канио, не отрываясь от собачьих лап.

– Я не смогу вернуться в Талиг под своим именем, – признал Ричард. – Но ваше высокопреподобие, несомненно, можете снабдить меня пропуском, позволяющим мне въехать в Талиг под видом паломника.

– Я не совсем понимаю вас, ваша светлость, – проговорил настоятель недоуменно. – Талиг – еретическая страна, а мы эсператисты.

– Вы правы, – согласился Дик, – но ведь вам не составило бы труда выхлопотать пропуск за подписью великого герцога Альберта для послушника вашего монастыря, если бы у него возникла необходимость поехать в Талиг?

Отец Канио, не отвечая, с удовольствием разогнулся, похлопал собаку по спине и принялся отряхивать свою рясу от собачьей шерсти.

– А что будет написано в этом пропуске? – поинтересовался он.

– Ну… Когда я был ребенком, моя мать-герцогиня рассказывала мне одну историю, случившуюся в те времена в Северной Придде, – начал Ричард издалека. – Некий крестьянин-олларианец настолько проникся проповедью эсператизма, которую тайно прочитал приезжий священник, что не пожелал более оставаться в еретическом государстве, взял свою жену и сына и пешком двинулся в Агарию, уповая только на милость Создателя. Я не знаю, что произошло с ним дальше, но ведь вполне могло быть такое, что он добрел до вашего монастыря, принял здесь послушание и умер в благодати. И если бы его выросший сын, то есть я, пожелал бы перед постригом посетить родину, а заодно и поклониться святым местам, вы, конечно же, не отказали бы бедному парню?

– Нет, – ответил отец Канио, тонко улыбаясь. – И как же звали этого благочестивого человека?

Ричард немного помедлил с ответом. Ребенком он запомнил всю эту историю только благодаря имени неведомого крестьянина.

– Его звали Заяц, ваше высокопреподобие, – признался он наконец. – Готлиб Заяц.

– А его сына, то есть вас?

– Не знаю, ваше высокопреподобие. Тогда меня это не интересовало.

Отец Канио задумался. Уголки его губ слабо дрогнули.

– Думаю, что вы согласитесь, ваша светлость: вашего настоящего имени нам никак не следует упоминать, – произнес он благодушно. – Но и ваше новое имя должно быть значимым для вас, иначе вы сразу выдадите себя тем, кого могут послать на ваши поиски. Я узнал из письма его высокопреосвященства, что ваша светлость глубоко почитает покойного епископа Оноре. Что вы скажете на то, чтобы назваться его именем?

Дик слегка удивился. Оноре Заяц?

– Если вы находите это уместным, ваше высокопреподобие… – промямлил он.

– Тогда решено, – произнес настоятель, весело поблескивая умными живыми глазами. – Через неделю, ваша светлость, я предоставлю вам пропуск, которым вы можете воспользоваться так, как считаете нужным. Останетесь ли вы в Граши, поедете ли в Талиг или куда-нибудь еще, этой бумагой вы распорядитесь по собственному разумению.

– Благодарю вас, отец мой, – поклонился Ричард. – Но я прошу вас еще указать в ней моего слугу Гиллалуна… скажем, как брата Гильельмо. И я также буду вам весьма признателен, если вы напишете Великому герцогу, что паломники намерены посетить Гальтару, чтобы поклониться местам гонения первых эсператистов.

– Вы намерены посетить Гальтару? – искренне удивился настоятель. – Для чего?

– Это касается одного дела, прояснить которое я обещал его высокопреосвященству, – уклончиво проговорил Ричард, решив не упоминать гоганов. – К тому же через Гальтарскую область легче всего въехать в Талиг. Места там заброшенные.

– Будьте осторожны, ваша светлость, – серьезно предупредил Дика отец Канио. – В тех местах вечно ошивается всякий сброд. Вы легко можете стать добычей гальтарских разбойников.

– Все ценности я оставлю на хранение вам, ваше высокопреподобие, – заверил его Дик. – К тому же разве не вы сами говорили совсем недавно, что святой Гермий не оставит меня?..

Глава 4. Гальтара. 5

5

«…Не скрою от Вас, сын мой, что герцог Алва не выразил заинтересованности ни в Вас, ни в маркизе Эр-При. Особливо же герцог просил передать, что отныне Вы можете считать себя совершенно свободным»…

Гонорий Заяц раздраженно дернул плечом и бросил рассеянный взгляд на заброшенную дорогу. Вдоль обочин слева и справа возникали то погребальные барельефы, то кирпичные колумбарии: больше всего Старогальтарский тракт напоминал растянувшееся на множество хорн обветшалое кладбище, которым, впрочем, и являлся. Жители деревушки, где путники провели прошлую ночь, очень советовали не сходить с дороги, чтобы не провалиться невзначай в вентиляционную шахту древнего склепа, чей полуразвалившийся вход торчал где-нибудь в паре хорн отсюда как стершийся гнилой зуб. Шептались, что здешние катакомбы уходят в глубь земли на три-четыре яруса. В древнегальтарские времена в них прятались первые эсператисты, а после Эрнани IX – абвениаты, пытавшиеся спасти культ Четверых и прорывшие, как крысы, ходы во всех направлениях.

Среди мелькавших перед глазами многочисленных надписей с привычными H·S·E[1], V·V·V[2] и почтительными F·P·D·M·P[3] взгляд Ричарда неожиданно выхватил «durus et immotus in fide»[4], и юноша рассерженно отвернулся. На сердце у него был камень.

Письмо от кардинала Левия пришло 5 дня Летних Ветров. Вместе с ним магнус Ордена Милосердия прислал последние донесения своего прознатчика в Олларии. Партия королевы, которую после дуэли в Нохе возглавил брат Оскара, еще держалась. Первые две-три недели Катари и епископу Риссанскому удавалось не допускать Кантена Дорака до особы короля. Одно время даже казалось, что мерзавец вот-вот падет. Но Дорак сумел вывернуться. Через верных людей чуть ли не из прислуги он сумел устроить тайную встречу с Фердинандом, и коронованная марионетка вновь заплясала в его руках на старый лад. Катари заперли в ее покоях, но справиться с молодым епископом оказалось сложнее. Он произвел огромное впечатление на Оллара и пытался выжать из этого все, что мог. Двор застыл в шатком равновесии: партия королевы проиграла последнюю схватку, но исход всей битвы был еще неясен.

Мысли об этом не давали Ричарду покоя всю неделю, пока он вместе с Гиллалуном тащился по давно забытому тракту. Солнце палило немилосердно. Над дорогой висела мельчайшая невидимая пыль, забивающая легкие, словно здешний воздух впитал в себя прах древних останков и мертвых камней. Из-за чудовищной жары Ричарду казалось, что они едут прямиком в Закат, а тянувшиеся по обочинам надгробия только усиливали это впечатление.

Дик понимал, что его долг – быть сейчас в Олларии рядом с Катари. Но преосвященный Луи Риссанский!.. Положа руку на сердце, Дик понимал: он никогда не посмеет встретиться взглядом с епископом. Ричард Окделл предал Феншо-Тримейнов: и генерала, которого расстреляли у него на глазах, и капитана, убитого по его вине на дуэли. Молодой и энергичный брат Оскара – всего на каких-нибудь пять лет старше самого Ричарда! – имел все основания с презрением отвернуться от последнего герцога Надорского.

Хотя были предатели и пострашнее Дика. Всю последнюю неделю юноша ломал себе голову над смыслом поступков графа Штанцлера. Зачем беглый кансильер солгал ему? Зачем дал перстень с ядом, который никогда не принадлежал роду Эпинэ? Зачем толкнул сына своего друга на бесчестье? Право же, с горечью думал Дик, не герцогу Надорскому бросать камень в Фердинанда Оллара, когда он сам послужил лишь послушным орудием в руках опытного лжеца! Теперь Штанцлер прятался в какой-то эпинской норе и будоражил оттуда всю провинцию, давая Дораку отличные козыри в игре против партии королевы. Какой превосходный шанс для колиньяров всех мастей лишить беднягу Робера его законного наследия! Кардинал будет полным дураком, если не приплетет ничего не подозревающего маркиза Эр-При к чужим интригам. Вместе с герцогом Надорским заодно. В самом деле: что он делал в Агарисе и Алате, когда его господин находится в Фельпе?

«Герцог Алва просил передать, что отныне Вы можете считать себя совершенно свободным»…

Нет у него больше господина. Он принял вызов Ворона – и проиграл. И как бездарно проиграл, святой Алан и все святые предки вместе взятые! Теперь обвинение в государственной измене – только вопрос времени. Дорак поспешит расправиться с Окделлами, если уж Алва отрекается от своего оруженосца. Ричард нисколько не сомневался, что колиньяровы шпионы успели донести в Олларию о его встрече с Альдо Раканом в монастыре святого Гермия. Правда, корчма «Соловей и водокачка» сгорела как раз накануне прибытия гонца от Левия…

– Так ты считаешь, что погибли не все? – спросил Дик у Гиллалуна через плечо. – Из тех, кто следил за нами?

– Я опознал только троих, – немедленно откликнулся телохранитель, и быстрота этого ответа доказывала, что слуга ни на секунду не переставал думать об их преследователях. – Попомните мои слова, вашмилость: мошенники еще дадут о себе знать. Я буду не я, ежели эта горелая корчма нам еще не аукнется.

Ричард отмахнулся: шпионов осталось только двое, стало быть, их будет двое на́ двое. Справедливый расклад. Ричарда волновало не то, что осталось позади, а то, что ждало впереди.

Да и кто узнает герцога Окделла в обличии Гонория Зайца, послушника монастыря святого Гермия? Ричард поглубже натянул на глаза капюшон простой рясы из небеленого холста – прощального подарка отца Канио. Шпагу Гиллалуну удалось искусно припрятать в тюке с припасами, который вез его алатский мул. Опасения вызывала только Сона. Дик был не в силах расстаться со своей мориской, и хозяин корчмы «Красный петух» замаскировал ее. С мастерством прирожденного конокрада Гёза Пирош намалевал на вороной лошади рыжие подпалины и спрятал ее изящные сильные ноги под приклеенной шерстью. Сона вынесла все эти издевательства с грустной покорностью, и только смотрела на Дика с немым упреком. Юноше было нестерпимо стыдно, но ведь мориска и сама не захотела бы расстаться со своим хозяином, не правда ли?

Впрочем, к тому моменту, когда мнимые паломники пересекли пограничную заставу Талига у Гальтарской области, умница-Сона сообразила, в чем дело, и вошла в актерский раж. Она прошла мимо таможенников так понуро, так низко опустив голову и так душераздирающе вздыхая, что, когда Гиллалун гордо возгласил: «А кобылка-то монастырская, вишь, как хороша! ходила в жеребцах у самого Гермия, и пяти годков еще не минуло!» – солдаты захрюкали от смеха. Дик сосредоточенно перебирал четки, панически боясь выдать себя. Уже за воротами заставы юноша перехватил удивленный взгляд Гиллалуна и с ужасом поймал себя на том, что вместо «Benedictus qui exspectat»[5] бормочет «Benedetto sia ‘l giorno, e ’l mese, e l’anno»[6]. Счастье, что невежды-стражники, должно быть, приняли знаменитый сонет к Лауре за новомодную ромоланскую молитву.

«…Вы можете считать себя совершенно свободным»…

Дик как наяву видел Ворона, произносящего эти слова. Небрежный жест: «Герцог Окделл может располагать собой, как ему заблагорассудится». Проще говоря – пусть идет хоть к Леворукому. А еще точнее – к Кантену Дораку, что одно и то же. Не вина этого мерзавца, что Большой Совет по делу измены герцога Окделла еще не созван. И за это нужно благодарить пятерых Людей Чести, павших во дворе Нохского аббатства!

Однако кардинал Левий писал, что не намерен отступаться от своего. Алва ответил ему – небрежно и нехотя, но ответил, – и его высокопреосвященство укрепился в надежде, что сумеет построить на этом фундамент будущих отношений. Магнус Ордена Милосердия уверял герцога Надорского, что не оставит попыток примирить эра с оруженосцем. Воистину он был посланцем милости, как и покойный епископ Оноре.

Ричард не смог бы объяснить толком, зачем он все-таки поехал в Талиг через Гальтару. Разве что ради того, чтобы оказать ответную услугу Левию. Дик обещал разобраться, чего хотят гоганы, и чувствовал, что должен выполнить обещанное. Пусть попытка кардинала оправдать его перед Вороном оказалась неудачной, но свои долги нужно платить.

Старогальтарская дорога вела его в столицу древней Анаксии как в загробный мир. Она была заброшена и забыта еще в начале нынешнего Круга. Правда, за шесть-семь хорн отсюда, возле вчерашней деревеньки, она еще как-то использовалась, поскольку местный пастух гонял по ней скот на луга, лежавшие немного на юго-запад; однако здесь, всего в получасе езды от ворот Гальтары, некогда великолепная Ви́а Анти́ка была погребена под слоем песка. Древние базальтовые плиты, об которые изредка ударялись копыта Соны, казались столь же мертвыми, как кости и пепел, похороненные в мраморных урнах по обочинам.

Они еще не успели достичь пределов древней столицы, а уже все, что попадалось на пути, казалось руинами. На таможне балагур-адуан уверял мнимых паломников, что в Гальтарской области все стареет не по дням, а по часам. «Стоит поставить забор – ан глядь, он уже весь и повалился!» – подмигивая Дику, вещал таможенник. – «Древняя нечисть не любит новья!».

И впрямь. Древность царствовала здесь повсюду и повсюду встречала почитание, замешанное на страхе. Не далее, как сегодня утром за околицей деревни взгляд Дика случайно зацепился за плошку с медом и молоком, выставленную возле руин какого-то языческого жертвенника. Послушник Гонорий Заяц едва не плюнул с досады. Здешние жители, все как на подбор, исподволь носили еду старым богам, которых молчаливо признавали властителями этих мест. Но даже у отца Канио язык не повернулся бы выбранить их за это. Дик и сам чувствовал, что в мертвых камнях и сухом воздухе Гальтары осталось что-то древнее, исконное, неведомое, глубоко чуждое людям и могущественное.

Ворота Гальтары появились внезапно. Впрочем, не ворота – от них уже ничего не осталось, а два полуразрушенных столба со стертыми надписями. Дик проехал мимо, искренне надеясь, что они не обрушатся ему на голову. Виа Антика между тем бежала вперед – по тому, что когда-то было улицей оживленного города. Замелькали руины древних домов: кое-где упавшие балки и разрушенные стены перегораживали путь, и тогда Дик придерживал Сону, позволяя мориске осторожно найти проход. Минут через пятнадцать окрестности изменились: руины отступили, открывая вид на обширную площадь, вымощенную такими же крепкими базальтовыми плитами, что и дорога. По четырем ее сторонам возвышались четыре круглые башни, окруженные широкими площадками.

Ричард тут же с замиранием сердца узнал ту, которая год назад явилась ему в Варастийской степи – северная, прекрасно сохранившаяся и стоявшая так же незыблемо, как надорские скалы.

Каким-то наитием Ричард сразу понял, что это не военное и не дозорное сооружение. Мощная, выбеленная временем, великолепная, несмотря на возраст, ротонда на самом деле была могилой. Гальтара и ее окрестности – это одно огромное кладбище! В детстве Дику приходилось читать, что во времена Золотой Анаксии хоронить покойников в столице запрещалось всем, кроме эориев Высоких домов. Северная башня с ее невидимым потайным входом многие века, должно быть, служила для его предков входом в загробный Лабиринт, и Ричард с содроганием спросил себя: уж не блуждала ли она по Варасте в поисках добычи – последнего из рода Надорэа? Вздрогнув, он отвел взгляд.

И тут же заметил, что Гиллалун указывает ему пальцем на что-то, расположенное прямо у него за спиной. Ричард порывисто обернулся и увидел огромную пологую лестницу, на которую, ежась, неотрывно пялился его телохранитель. Ричард повернул Сону к центру площади, внимательно рассматривая еще одно удивительное сооружение. Странно, что не оно первым бросилось ему в глаза. Прямо из базальтовых плит мостовой вырастало нечто вроде высокой ступенчатой пирамиды со срезанной верхушкой, увенчанной четырьмя заостренными стелами.

Видимо, это и был холм Абвениев, о котором повествовали старые книги. Надо сказать, что он мало походил на виденные Ричардом гравюры: вероятно, художники рисовали, руководствуясь не натурой, которой интересовались мало, а своим воображением.

Повинуясь неожиданному порыву, Ричард спешился и отдал поводья Соны Гиллалуну.

– Хочу осмотреться, – коротко бросил он, вертя головой по сторонам.

Гилл, кряхтя, тоже слез с мула и осторожно отошел подальше от лестницы. Ступенчатая пирамида явно вызывала у него содрогание. Дик с удивлением оглянулся на своего всегда бесстрашного слугу: Гилл никогда не страдал беспричинной пугливостью.

– Что с тобой? – спросил он, занося ногу на первую ступеньку. – Привяжи куда-нибудь животных и иди сюда.

– С вашего позволения, вашмилость, я лучше подожду здесь, – почтительно отозвался Гилл, по-прежнему ежась, словно на летней гальтарской жаре его внезапно прохватил озноб. – Не дело смерду лезть в дела Литида, – добавил он себе под нос.

Дик уже не слышал его: он взбегал по лестнице все выше и выше, на площадку, окруженную обелисками, похожими на каменные мечи.

Ветер трепал его волосы. Дика на миг охватило странное чувство: ему казалось, что все его предки словно ожили в нем и поднимаются с ним вместе, как поднимались во время о́но, чтобы призвать ушедших богов. Даже серая послушническая ряса, бьющая его по ногам, на миг почудилась ему древней церемониальной хламидой Повелителей Скал.

Верхняя площадка холма оказалась совершенно пустой и покрытой песком от рассыпавшихся в пыль камней. Над головой звенело пронизанное солнечным светом небо, а вокруг царила мертвенная тишина – признак того, что люди покинули Гальтару много веков назад. Ричард огляделся. На одной из стел был выбит знак Скал – его знак. Повинуясь внезапному импульсу, Дик подошел ближе и дотронулся до него. Сухая каменная крошка заструилась у него под пальцами. Знак проступил четче, и Ричард вдруг ощутил, что похож на осиротевшего сына, смахивающего пыль с имени отца, выбитого на надгробии. Но отца больше нет. Он ушел через потайную дверь Северной башни в Лабиринт, куда уходят все эории. Ричард отпрянул от стелы, невольно сжав пальцы в кулак. Давнее детское горе словно воскресло здесь, среди мертвых камней мертвого города.

Нет, он не даст прошлому взять верх над собой. Ричард отошел к краю площадки и посмотрел вниз, отыскивая взглядом Гиллалуна: верный телохранитель кутался в серую рясу, словно и впрямь продрог до костей. Нужно было возвращаться. Здесь не было ничего ценного и даже интересного. И что только надеялись обрести в Гальтаре ростовщики-гоганы? Не иначе, суеверные хитрецы обманули сами себя. Ричард почувствовал усталость и разочарование. Стоило тащится сюда целую неделю!

Вдруг на границе его зрения мелькнуло что-то темное. Ричард было подумал, что это крыса, но тут же одернул себя: разве крысу заметишь с такой высоты? Незваный гость подбирался к ним со стороны одной из разрушенных улиц и, судя по его вороватым движениям, намерения у него отнюдь не были добрыми. Ричард издал короткий пронзительный свист – так в надорских горах предупреждают от опасности – стремясь привлечь внимание Гилла к новоприбывшему. Этот звук, вспоровший мертвенную тишину Гальтары, как будто послужил сигналом к общему нападению.