Текст книги "Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)"

Автор книги: Стефания

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 14. Ложное обвинение

ГЛАВА 14. Ложное обвинение

Прошло уже семь дней с тех пор, как Сун Мэйлинь поселилась в поместье, и эта неделя тянулась для Екатерины как вечность, потому что каждый час был наполнен напряжением, унижениями и страхом. Она уже начала забывать, каково это – чувствовать себя в безопасности. Мэйлинь не оставляла попыток вернуть контроль над домом и генералом, и с каждым днём её тактика становилась всё более изощрённой, всё более жестокой.

Она больше не пыталась прорваться в покои Линь Шэна, поняв, что стражники не пропустят её, и что сам генерал не желает её видеть. Вместо этого она сосредоточилась на слугах, на доме, на всём, что могло напомнить о её присутствии. Она переставляла мебель в общей гостиной, требуя, чтобы слуги подчинялись её вкусу. Она заказывала еду, которой не было на кухне, и когда тётя Лань приносила то, что было, она выливала её на пол с таким видом, словно ей подали отраву. Она заставляла служанок перемывать полы по три раза в день – ей казалось, что они недостаточно чисты. И каждый раз, проходя мимо Екатерины, она замедляла шаг и одаривала её долгим, ледяным взглядом, словно прикидывала, как лучше сломать эту вещь при первом удобном случае.

Екатерина старалась держаться подальше, но это оказалось невозможно – Мэйлинь искала её, поджидала в коридорах, заходила на кухню под видом проверки. И каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух, казалось, сгущался от напряжения. Екатерина видела, как ненависть соперницы растёт с каждым днём, и понимала: это не просто ревность или обида. Это была холодная, расчётливая злоба женщины, привыкшей получать всё, что хочет, и не выносящей, когда кто-то встаёт на её пути.

Однажды утром, когда Екатерина мыла полы в восточной галерее, в дверях появилась Мэйлинь. В её осанке чувствовалось торжество, словно она наконец нашла то, что искала. Она остановилась, скрестила руки на груди и смотрела, как Екатерина водит тряпкой по полу, и в её глазах светилось не просто презрение – победа.

– Мо, – позвала она, и голос её звучал приторно-сладко, как сироп, в который подмешали яд. – Подойди ко мне.

Екатерина поднялась, вытерла руки о передник и подошла, опустив глаза. Сердце ёкнуло от дурного предчувствия.

– Я заметила, – заговорила Мэйлинь, медленно прохаживаясь по галерее и касаясь пальцами стен, словно что-то выискивая, – что в этом доме стали пропадать вещи. Мои вещи. Дорогие вещи, которые я привезла с собой. Мои слуги сказали мне, что в моей комнате кто-то рылся. Кто-то трогал мои безделушки, мои шкатулки. И я сразу подумала о тебе, Мо. Ты ведь та, кто работает с вещами. Ты чинишь их, прикасаешься к ним. Ты – новый и неизвестный человек в этом доме. И вот – мои вещи начали исчезать. Не кажется ли тебе это странным совпадением?

Екатерина подняла голову, и ледяной ужас сковал грудь. Она поняла, куда клонит Мэйлинь – обвинение в воровстве, самое страшное преступление для служанки, за которое могли выпороть, выгнать или даже отрубить руки.

– Госпожа, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, – я никогда не брала ваших вещей. Я не была в вашей комнате с того дня, как вы приказали мне подать чай. Я не брала ничего.

– Конечно, ты так скажешь, – усмехнулась Мэйлинь, останавливаясь напротив и глядя на неё сверху вниз. – Но мои слуги видели тебя. Они сказали, что ты рылась в моих сундуках, что ты что-то искала. И после твоего визита у меня пропала шкатулка с жемчугом. Ты знаешь, что бывает за воровство, Мо? Отсечение пальцев. Ты ведь реставратор, тебе нужны руки, не так ли?

По спине Екатерины заструился холодный пот. Она знала – Мэйлинь лжёт. Эта женщина придумала всё, чтобы избавиться от неё, а её слуги скажут всё, что прикажет госпожа. Она стояла, не в силах пошевелиться, и в голове крутились мысли, одна страшнее другой. Если её обвинят в воровстве, никто не встанет на её защиту – даже Чун, даже тётя Лань, ведь приказ госпожи выше любой справедливости. Ей стало ясно: Мэйлинь всё продумала. Шкатулка уже лежит в её комнате, и когда её найдут, это будет концом.

– Госпожа, – проговорила она, и голос дрогнул, – я не крала ваш жемчуг. Я вообще не знаю, о какой шкатулке вы говорите. Я никогда не была в вашей комнате без разрешения.

– Ты лжёшь, – отрезала Мэйлинь, и в голосе послышалось раздражение. – Мои слуги не могли ошибиться. И я требую обыскать твою комнату. Если там окажется моя шкатулка, ты будешь наказана по всей строгости закона. Чун!

Главный слуга, стоявший в конце коридора, бледный и испуганный, подошёл на дрожащих ногах. Мэйлинь приказала ему и двум другим слугам обыскать комнату Мо. Екатерина слышала, как её сердце колотится в ушах. Она не сомневалась – Мэйлинь уже подбросила улику, и когда её найдут, это будет концом.

Но Чун, прежде чем идти, задержался на мгновение и бросил на Екатерину быстрый, встревоженный взгляд. В этом взгляде она прочитала то, чего не ожидала – сомнение. Он не верил Мэйлинь. Знал, на что она способна. Но он не мог перечить госпоже, и он пошёл в её комнату. Екатерина стояла в галерее, слушая, как его шаги затихают в конце коридора, и чувствовала, как время тянется бесконечно медленно.

Мэйлинь стояла напротив с лёгкой, торжествующей улыбкой. Екатерина закрыла глаза. Она представила, как Чун вернётся с уликой, как Мэйлинь прикажет наказать её, как никто не сможет ей помочь, потому что она всего лишь служанка, и её слово ничего не значит против слова госпожи.

Но Чун вернулся не один. За ним шёл Линь Шэн. Он медленно двигался по коридору, опираясь на трость, и лицо его было спокойным, но Екатерина, наблюдавшая за ним, видела – он зол. Не той холодной, сдерживаемой злостью, что обычно звучала в его голосе, а горячей, почти яростной, как у человека, который не выносит несправедливости. Он остановился напротив Мэйлинь и сказал, не повышая голоса, но так, что каждое слово разносилось по всей галерее:

– Обыск не требуется. Мо не воровка. Я знаю это.

Мэйлинь побледнела. На её лице мелькнуло удивление, смешанное с яростью – она не ожидала, что он вмешается, что он встанет на сторону служанки, что он вообще выйдет из своих покоев ради этого.

– Линь Шэн, – сказала она, и голос её дрожал от злобы, – ты не можешь знать этого. Ты не видишь её, ты не знаешь, что она делает по ночам. Мои слуги сказали, что видели её в моей комнате. Ты должен позволить мне обыскать её комнату, чтобы доказать её вину.

– Я не должен ничего, – ответил Линь Шэн, и голос его был твёрд, как лёд. – Я хозяин этого дома. Я решаю, кому доверять. И я доверяю Мо больше, чем твоим слугам или тебе. Ты приехала сюда без приглашения. Ты ведёшь себя как хозяйка, хотя ты всего лишь гостья. И ты обвиняешь моих слуг в воровстве без доказательств. Если хочешь остаться в этом доме – уважай мои правила. Мои слуги тебя не касаются. Если хочешь проверить чью-то комнату – проверь свою. Может быть, ты просто забыла, куда положила свой жемчуг.

Екатерина стояла не дыша, глядя на Линь Шэна. Впервые за эту неделю страх начал отпускать её, уступая место тёплой волне облегчения. Он защитил её. Он встал на её сторону. Он сказал Мэйлинь всё, что она хотела сказать сама, но не могла.

Гостья смотрела на него с ненавистью, которая, казалось, могла обратить воздух в лёд. Но она сдержалась. Она понимала – сейчас она проиграла. Он не поддался на провокацию, и если она продолжит настаивать, он может выгнать её. Она шагнула назад, поклонилась с такой холодной учтивостью, что в этом поклоне было больше оскорбления, чем уважения, и процедила сквозь зубы:

– Как скажешь, Линь Шэн. Как скажешь. Но я не забуду этого. И она не забудет тоже.

Она развернулась и пошла в свою комнату. Екатерина видела, как дрожит её спина от ярости, и знала – это не конец. Мэйлинь просто отступила, чтобы перегруппироваться, чтобы придумать новый способ уничтожить её. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала только облегчение, смешанное с благодарностью. Когда Линь Шэн повернулся к ней и сказал: «Иди за мной», она пошла, не задавая вопросов.

В его покоях он закрыл дверь, сел на кровать и жестом пригласил её сесть на табурет рядом.

– Она не оставит тебя в покое, – сказал он. – Я знаю её. Она будет пытаться снова и снова. Но я не позволю ей причинить тебе вред. Ты понимаешь?

Екатерина кивнула, хотя он не мог видеть.

– Да, господин.

– Я не просто господин для тебя, Катя, – в его голосе послышалась тёплая, усталая улыбка. – Ты знаешь это. Ты – единственная, кто верит в меня. Кто возвращает меня к жизни. И я не позволю никому отнять тебя у меня. Что бы ни случилось – помни об этом.

Она смотрела на его лицо, на его руки, сжимающие трость, и в груди разливалось спокойствие, которого она не чувствовала много дней. Мэйлинь не остановится, но сейчас она была с ним, и он был с ней, и этого было достаточно, чтобы продолжать бороться.

Линь Шэн помолчал, словно собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, голос его стал твёрже:

– Я отправлю Чуна к ней сегодня вечером. Она должна уехать. Я не потерплю её в своём доме ни дня больше. То, что она пыталась сделать с тобой, непростительно. И если она останется, она будет пытаться снова. Я не позволю ей разрушить то, что мы строим.

Екатерина подняла на него глаза, и сердце её забилось быстрее, потому что она поняла – он не просто защищает её, он делает выбор. Он выбирает её. Перед всем домом, перед слугами, перед самой Мэйлинь он встал на её сторону, и теперь он приказывает этой женщине уйти, чтобы она больше не могла причинить вред.

– Господин, – сказала она тихо, и голос её дрожал от переполнявших чувств, – вы делаете это ради меня?

– Я делаю это ради нас, – ответил он, и в голосе его слышалась улыбка. – Ради того, чтобы ты могла спокойно работать. Ради того, чтобы этот дом снова стал домом. Ради того, чтобы я мог видеть тебя – не глазами, а сердцем – и знать, что ты в безопасности. Она не должна быть здесь. И она уедет.

Вечером того же дня Чун передал Мэйлинь приказ генерала: она должна покинуть поместье на рассвете. Екатерина не видела этой сцены, но слышала от тёти Лань, что Мэйлинь была в ярости, что она кричала, что разбила ещё одно зеркало, что угрожала Чуну и проклинала Линь Шэна на чём свет стоит. Но она собирала вещи. Она знала, что спорить бесполезно, что Линь Шэн не отменит своего решения, и что если она не уедет добровольно, её выведут стражники.

На следующее утро Мэйлинь приказала слугам грузить сундуки в карету. Екатерина стояла у окна на кухне и смотрела, как слуги Мэйлинь носят её вещи, и чувствовала, как с каждым уложенным ящиком тяжесть в груди становится легче. Воздух в доме делался чище, словно вместе с Мэйлинь уезжала та чёрная копоть, что отравляла его.

Бывшая невеста вышла из дома в том же алом платье, в котором приехала. Она прошла мимо Екатерины, даже не взглянув на неё, но перед тем как сесть в карету, остановилась и сказала тихо, так, чтобы слышала только она:

– Ты думаешь, ты победила, Мо? Ты ошибаешься. Это только начало. Я вернусь. И когда я вернусь, я уничтожу тебя и всё, что тебе дорого. Запомни мои слова.

Она села в карету, лошади тронулись, и Екатерина стояла на крыльце, глядя, как экипаж удаляется, поднимая клубы пыли. С каждым метром, отделяющим её от Мэйлинь, страх отпускал её, оставляя место для тихой, спокойной уверенности. Она пережила это. Она выстояла.

Но главное чувство, которое наполняло её сейчас, было другим. Это было торжество – не злое, не мстительное, а глубокое, тёплое, почти благоговейное. Линь Шэн выгнал Мэйлинь. Не из-за слуг, не из-за её поведения с ним, а из-за того, что она пыталась сделать с ней, Екатериной. Он поговорил с Мэйлинь так, как не говорил ни с кем за все эти годы – прямо, твёрдо, без колебаний. Он встал на её сторону. Он сделал выбор. И этот выбор был в её пользу.

Она шла по коридору и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое, доселе незнакомое – чувство собственной значимости. Она не просто служанка, которая моет полы и чинит вещи. Она – та, ради кого генерал готов пойти против собственной невесты. Та, кого он назвал по имени перед всеми. Та, кого он защитил.

Она вошла в свою каморку, села на топчан и посмотрела на свои руки – руки, которые чинили вещи, руки, которые защищали его, руки, которые не дали Мэйлинь победить. И она улыбнулась, но теперь это была другая улыбка – не просто облегчение, а тихое, внутреннее ликование. Он выбрал её. Он выгнал Мэйлинь. И это было только начало.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры кружились в утреннем свете, и Екатерина смотрела на них и чувствовала, как в груди просыпается что-то новое – надежда, смешанная с уверенностью. Надежда на то, что она сможет всё исправить, что она сможет вернуть ему его жизнь, что она сможет защитить его от всего, что угрожает ему. И уверенность в том, что он тоже будет защищать её.

И впервые за эту долгую, страшную неделю она позволила себе поверить – всё будет хорошо. Они справятся. Вместе.

ГЛАВА 15. Монах

ГЛАВА 15. Монах

После отъезда Мэйлинь дом выдохнул.

Сакура цвела вовсю – розовые облака дрожали на ветру, осыпая землю лепестками. Тётя Лань снова начала напевать за работой, Чун перестал вздрагивать от каждого звука, и даже стражники у ворот стояли расслабленнее.

Екатерина сидела на кухне, перебирала фасоль и чувствовала себя почти спокойно.

Почти.

Мысли о Мэйлинь, о её шёпоте с тенью, о словах «я вернусь» – всё это тлело где-то на задворках сознания, не давая расслабиться до конца. Но она старалась не думать об этом. Она чинила вещи, помогала тёте Лань, и каждый день видела, как Линь Шэн становится сильнее. Этого было достаточно.

– Ты сегодня какая-то тихая, – заметила тётя Лань, помешивая суп. – Неужели по той стерве скучаешь?

– Очень, – фыркнула Екатерина. – Особенно по тому, как она разбивала посуду. Романтика.

Тётя Лань рассмеялась.

Она вышла во двор, чтобы отнести объедки курам, и замерла на пороге. Под сакурой сидел Линь Шэн. Чун стоял рядом, но генерал не нуждался в поддержке – он просто сидел, откинув голову, и улыбался солнцу.

Екатерина поспешила отвернуться, чтобы никто не заметил её улыбки.

А потом у ворот раздался голос стражника – растерянный, удивлённый.

В ворота входил монах.

Молодой, красивый, с пронзительными тёмными глазами. Чистая ряса, чётки на поясе, посох с лотосом. От него пахло благовониями – сладкими, тягучими.

Чун выбежал навстречу:

– Святой отец! Мы не ждали гостей...

– Я и не гость, – голос монаха был низким, бархатным. – Я пришёл спасти этот дом от скверны.

Екатерина замерла. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Монах обвёл взглядом двор. Скользнул по тёте Лань, по Чуну, по стражникам. И остановился на ней.

Он вскрикнул – громко, резко, так что голуби на крыше взлетели.

– Что это?! Что это за женщина?!

Чун растерянно обернулся:

– Это Мо. Наша служанка, мастерица...

– Молчи!

Монах оттолкнул Чуна плечом и шагнул к Екатерине. Схватил её за запястье – пальцы были ледяными. Печать на её коже нагрелась, обожгла.

– Метка! – закричал он. – Я вижу метку! Эта женщина – проводник зла! Она запечатывает души умерших в вещи! Посмотрите на её руки – они исцеляют мёртвое, но это магия крови!

По двору пробежал ропот. Слуги переглядывались, пятились. Кто-то зашептал молитву.

Екатерина вырвала руку:

– Я не знаю, кто вы. Я чинила вещи. Я помогала.

– Помогала? – монах рассмеялся. – Ты помогала душам уйти в мир иной! Каждый гребень, который ты починила, стал могилой!

Он шагнул к Линь Шэну. Генерал поднял голову. Повязка на глазах была неподвижна, но Екатерина чувствовала – он напряжён.

– Господин Линь Шэн, – монах говорил громко, торжественно. – Вы чувствуете, что вам стало лучше? Что боль ушла?

Линь Шэн медленно кивнул.

– А вы не задумывались, почему? – монах указал на Екатерину. – Потому что она высасывает вашу жизнь! Каждая восстановленная вещь забирает вашу силу!

Линь Шэн нахмурился, его пальцы сжали подлокотник.

– Мо, – голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. – Это правда?

Она смотрела на него и чувствовала, как мир рушится.

– Нет, – сказала она тихо.

– Значит ложь? – монах подошёл к столику, где лежал починенный гребень – драконы, перламутр, её работа. Схватил его. Поднял над головой.

– Смотрите!

Гребень упал на камни и разлетелся на куски.

Монах наклонился над осколками, провёл пальцем и вытащил один наиболее тёмный.

– Холодный и мёртвый. В нём заключена смерть.

Слуги отшатнулись от Екатерины. Кто-то вскрикнул. Тётя Лань побледнела и прижала руки к груди.

– Я всегда знала, что она странная, – прошептала одна из служанок.

– Она говорила на непонятном языке, – добавила другая.

Екатерина смотрела на них. На лица, которые ещё вчера улыбались ей. На страх в их глазах.

– Господин, – голос её дрогнул, но она заставила себя говорить. – Я не знаю этого человека. Я не забирала души. Я хотела помочь.

Линь Шэн молчал. Его рука на подлокотнике дрожала – он боролся с собой.

– Мо, – сказал он наконец. – Я не могу это увидеть. Я должен верить словам. И эти слова...

Он не договорил.

Монах шагнул вперёд:

– Господин Линь Шэн, эта женщина должна уйти. Немедленно! Я помогу вам очистить дом от скверны, но она не должна быть здесь.

Екатерина почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.

Она посмотрела на Линь Шэна. Он очевидно колебался.

– Господин, – сказала она, и в голосе её была только тихая просьба, – позвольте мне остаться до утра. Если за это время что-то случится – я уйду сама. Но дайте мне один день.

Линь Шэн молчал. Потом медленно кивнул.

– Один день, – сказал он. – Чун, отведи её в комнату. Она не выходит до утра.

Чун подошёл, взял её за локоть. Она не сопротивлялась. Только на мгновение задержала взгляд на монахе – он стоял у разбитого гребня и улыбался.

Она не сказала ни слова. Но запомнила эту улыбку.

Чун вёл её по коридору. За ними шёл стражник.

В каморке она села на топчан, обхватила колени руками. Холод был таким же, как в первый день. Но сейчас он казался ледяным.

«Ну и что ты будешь делать, Катя? – спросила она себя. – Тебя объявили демоном. Линь Шэн сомневается в тебе. И где-то в этом доме ходит человек, который хочет тебя уничтожить».

Она посмотрела на запястье. Печать тускло мерцала – красная полоска, которая привела её в этот мир.

«Если меня выгонят, я никогда не узнаю правду. И не увижу его».

Она закрыла глаза.

Ночью, когда в доме воцарилась тишина, она почувствовала знакомое жжение. Кости ломило, мир терял цвета. Она не сопротивлялась.

Она выскользнула из комнаты кошкой и побежала по коридорам. Запах благовоний вёл её в западное крыло.

У двери монаха она замерла.

За дверью был голос – не бархатный, проповеднический, а низкий, злой.

– ...она должна уйти. Если она останется, проклятие разрушится. Чжан Вэй не простит нам провала.

Второй голос – тихий, шелестящий, как шум листьев:

– Ты уверен, что она – та, кто чинит?

– Метка на её руке – печать. Но она не знает, как её использовать. Она слабая. Через день я добьюсь, чтобы её выгнали. А когда она уйдёт... Линь Шэн умрёт.

Екатерина отступила от двери. Сердце колотилось.

Чжан Вэй. Значит, этот монах – его человек.

Она побежала обратно, прижимаясь к стенам, стараясь ступать бесшумно.

В каморке она свернулась клубком на топчане.

«Я знаю правду, – подумала она. – Но я не могу сказать, я же кошка».

Она закрыла глаза.

«Я должна найти способ. Доказать, кто он. Защитить Линь Шэна. Даже если он больше не верит мне».

За окном шумел ветер. Лепестки сакуры кружились в ночи, падая на мокрую землю.

ГЛАВА 16. Тень в доме

ГЛАВА 16. Тень в доме

Ночь тянулась бесконечно.

Екатерина лежала на топчане, свернувшись клубком, и прислушивалась к звукам за стеной. Где-то в коридоре ходил стражник – шаги тяжелые, размеренные, как маятник. Где-то скрипнула дверь. За воротами лаяла собака.

Сон не шёл.

Мысли крутились вокруг одной картины: монах, его ледяные пальцы на её запястье, торжествующая улыбка над разбитым гребнем. И лицо Линь Шэна – напряжённое, сомневающееся, слепое.

«Он не видел, как я работала, – думала она. – Он только слышал слова. И слова этого человека были убедительнее моих».

Кулаки сжались, ногти впились в ладони.

«Но я знаю правду. И я должна доказать её. Даже если никто не хочет слушать».

Под утро она провалилась в тревожный сон, полный обрывков – сакура, красный свет, лицо Мэйлинь, смеющейся над разбитой чашкой. А потом голос Чуна, громкий и испуганный, вырвал её из забытья.

– Мо! Вставай!

Она села, моргая спросонья. За окном было ещё темно, только первые серые лучи пробивались сквозь туман.

– Что случилось?

– Монах требует, чтобы ты вышла во двор. Говорит, будет проводить очищение дома. Ты должна присутствовать. Господин согласился.

Внутри всё похолодело. Очищение. Ритуал, который должен окончательно убедить всех в её виновности.

– Я иду.

– Мо, – Чун шагнул ближе, понизил голос, – я не знаю, что происходит. Но я видел, как ты работала. Как спасла гребень, как чинила вещи, которые никто не мог починить. Я не верю ему. Но я не могу перечить господину.

В его глазах была тревога и что-то ещё – неловкая, смутная преданность.

– Спасибо, Чун, – сказала она тихо. – Это много значит.

Она вышла во двор.

Солнце ещё не поднялось, но небо уже светлело – бледное, холодное, с редкими облаками. В центре двора стоял монах. Без рясы, в простой белой одежде, с посохом в руке. Рядом с ним горела жаровня – в ней тлели травы, и дым поднимался вверх, пахнущий сладко и терпко, как чужие благовония.

Слуги стояли полукругом – испуганные, заспанные. В первых рядах тётя Лань, бледная, сжавшая руки в замок. Чун рядом, нахмуренный. Стражники по периметру.

Под сакурой сидел Линь Шэн. В тёмном халате, с неподвижной повязкой на глазах. Лицо спокойное, но Екатерина знала – он слушает. Он ждёт.

– Подойди, – монах указал на место перед жаровней.

Она подошла, остановилась в двух шагах. В воздухе пахло дымом, утренней сыростью и тем самым сладковатым запахом благовоний, который она чувствовала у его двери.

– Ты знаешь, зачем ты здесь? – спросил он.

– Чтобы вы доказали мою вину.

– Не вину, – поправил он, – присутствие скверны. Я проведу очищение. Если ты чиста – дым рассеется. Если нет – изменит цвет и укажет на тебя.

Она молчала. Она не знала, что за магию он использует, но была уверена – он найдёт способ сделать так, чтобы дым указал на неё.

– Господин Линь Шэн, – монах повернулся к генералу, – вы позволите?

Линь Шэн медленно кивнул.

Монах начал читать. Слова низкие, гортанные, похожие на песнопение. Посох двигался над жаровней, и дым поднимался всё выше, клубился, становился плотнее.

Екатерина стояла неподвижно, чувствуя, как нарастает напряжение. Воздух вокруг неё становился гуще, тяжелее, и где-то на границе восприятия улавливался странный звук – высокий, звенящий, как комар над ухом.

Дым внезапно потемнел.

Серый, потом чёрный – густая маслянистая копоть потянулась к ней, обвила руки, плечи, шею. Стало трудно дышать.

– Видите! – закричал монах. – Видите! Она – источник скверны!

Слуги зашептались. Кто-то вскрикнул. Тётя Лань шагнула вперёд, но Чун схватил её за руку.

Екатерина смотрела на свои руки, обвитые чёрным дымом, и чувствовала, как в груди разрастается холодная ярость. Это было подстроено. Он специально сделал так, чтобы дым указал на неё.

А потом она заметила странное.

Дым касался кожи – но не обжигал. Он был холодным, как туман. А внутри неё, там, где горела печать на запястье, начинало теплеть. Сначала едва заметно, потом сильнее. И чем плотнее становился дым, тем жарче становилась печать.

Она подняла руку.

Печать светилась – тускло, но отчётливо, как уголь в золе. И чёрный дым, обвивавший её, начал рассеиваться. Таял, как утренний туман под солнцем, исчезал, оставляя после себя чистый, прозрачный воздух.

Монах замер. Лицо его исказилось – удивление, испуг, ярость.

– Что... – начал он, но не договорил.

Екатерина стояла, чувствуя, как печать пульсирует под кожей. Она не понимала, почему печать отреагировала именно так. Но дым рассеялся. И все это видели.

– Чисто, – прошептал кто-то из слуг. – Она чиста.

– Нет! – закричал монах. – Это обман! Она использует магию!

– Тогда объясните, святой отец, – голос Линь Шэна прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь, – почему скверна исчезла, когда она коснулась её?

Монах открыл рот, закрыл. Глаза метались по сторонам, ища выход. И вдруг он улыбнулся – медленно, с торжеством, которого Екатерина не могла понять.

– Господин Линь Шэн, – голос его стал мягким, почти ласковым, – вы не знаете, что это за печать на её руке. Я знаю. Я видел такую раньше. Она была создана вашими родителями, чтобы защитить ваш род. Но если она активировалась от моего очищения... значит, проклятие уже коснулось и её. Она не источник скверны, она – её жертва.

Екатерина замерла.

– Что вы имеете в виду?

– Печать защищает её, – монах шагнул ближе, в глазах мелькнула победа, – но она не вечна. Если я уйду, проклятие, которое сидит в её крови, проснётся. Она умрёт в течение недели. Я могу снять его. Но для этого я должен остаться в этом доме.

Линь Шэн нахмурился. Рука его на трости дрогнула.

– Вы утверждаете, что можете спасти её?

– Я утверждаю, что могу попытаться. Но только если останусь. Если выгоните меня, она умрёт. И вы никогда не узнаете, правда ли это.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Он лгал. Она знала это. Но Линь Шэн не знал. И он не мог рисковать.

Линь Шэн молчал. Потом медленно кивнул.

– Оставайтесь. Но если вы причините ей вред, я убью вас собственными руками.

Монах улыбнулся и поклонился.

– Спасибо, господин. Я не подведу вас.

Когда он ушёл, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его за руку.

– Он лжёт, – сказала она тихо.

– Я знаю. Но я не могу рисковать.

Он сжал её пальцы.

– Сегодня вечером я приду к тебе. Мы поговорим обо всём.

Она кивнула.

Вечером она сидела в своей каморке и ждала. За окном садилось солнце, заливая комнату оранжевым светом. В доме затихали голоса, слуги расходились по комнатам, стражники менялись на посту.

А потом в дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Линь Шэн. Двигался увереннее, чем утром, – трость стучала по полу ровно, ритмично. На пороге остановился, прикрыл за собой дверь.

– Я обещал прийти.

– Я помню.

Он подошёл, протянул руку, коснулся её плеча.

– Я хочу попросить у тебя прощения, – голос его был тихим. – За то, что усомнился.

– Ты не мог поступить иначе. Если он...

– Он не говорит правду, – перебил Линь Шэн. – Я знаю это. Но я не могу позволить себе рисковать тобой.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло.

– Линь Шэн, – сказала она, впервые называя его по имени без титула, – я тоже хочу сказать тебе правду. Меня зовут Екатерина и я пришла из другого мира, через свиток, с печатью на руке. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться.

Он долго молчал. Потом опустил руку, взял её ладонь, сжал.

– Екатерина, – произнёс он, и имя это прозвучало странно, как музыка, – я не знаю, что такое другой мир. Но я знаю одно: ты здесь. И я рад, что ты здесь.

По щеке скатилась слеза.

– Спасибо, – прошептала она.

Они стояли в тишине, держась за руки. За окном заходило солнце, в саду падали лепестки сакуры.

Где-то в западном крыле человек, который не спал, перебирал чётки и думал о том, как уничтожить женщину, помешавшую его плану. Он улыбнулся в темноте.