Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)

Текст добавлен: 23 августа 2026, 18:30

Текст книги "Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)"

Автор книги: Стефания

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 11. Переполох

Всё началось с крика стражника у ворот – резкого, пронзительного, как удар колокола, от которого встрепенулись даже голуби на черепичной крыше. Екатерина в этот момент стояла на кухне и резала овощи, и когда крик донёсся до неё сквозь шум очага и голоса слуг, она замерла с ножом в руке, чувствуя, как по спине пробегает холодок, потому что в голосе стражника звучало не предупреждение об опасности, а извещение о прибытии важной персоны.

Тётя Лань, услышав этот крик, побледнела и выронила половник, который с глухим стуком упал на каменный пол, и Екатерина никогда не видела, чтобы невозмутимая тётя Лань теряла самообладание, но сейчас женщина стояла, прижав руки к груди, и шептала что-то, похожее на проклятие или молитву.

– Что случилось? – спросила Екатерина, но тётя Лань только покачала головой и выбежала из кухни, оставив её одну в растерянности.

Она вышла в коридор и увидела Чуна, который нёсся мимо с каким-то свёртком в руках, бледный и встревоженный, и когда она попыталась его остановить, он только бросил через плечо: «Мэйлинь! Сун Мэйлинь приехала! Живо, помоги убрать в восточной галерее!» – и скрылся за поворотом, оставив её стоять в коридоре с ножом в руке и чувствовать, как внутри всё обрывается от одного только этого имени.

Сун Мэйлинь. Невеста. Та, кто ушла. Та, кто бросила его умирать в одиночестве. Та, чьи отравленные подарки она находила в сундуке день за днём, счищая чёрную копоть и проклиная её жестокость. И теперь эта женщина вернулась, и слуги метались по дому, готовясь к её приёму, а она стояла посреди коридора и не знала, что делать – бежать, спрятаться или взять себя в руки и сделать то, что приказал Чун.

Она сунула нож за пояс передника и побежала в восточную галерею, где уже суетились другие служанки, протирая полы и разворачивая шёлковые ширмы, которые давно не вынимали из сундуков. В воздухе пахло суетой и страхом, и Екатерина чувствовала, как этот страх передаётся ей, хотя она не знала, чего именно боится – встречи с этой женщиной или того, что её присутствие разрушит ту хрупкую гармонию, что начала выстраиваться вокруг Линь Шэна за последние дни.

Она мыла полы в галерее, когда услышала топот копыт и скрип колёс на гравии за воротами, и, выглянув в окно, увидела, как во двор въезжает карета – чёрная, с бронзовыми украшениями, запряжённая парой белых лошадей, и выглядела она так, словно прибыла на праздник, а не в дом человека, которого предала. За каретой следовали слуги с сундуками и корзинами, Екатерина насчитала шесть человек прислуги и это показалось ей странным и неправильным, словно Мэйлинь приехала не с визитом, а с намерением остаться и командовать.

Из кареты первой выпрыгнула служанка – молодая, с острым лицом и быстрыми глазами, – она оглядела двор с таким видом, будто оценивала, достаточно ли чисто для её госпожи, и только потом распахнула дверцу, и на свет появилась сама Сун Мэйлинь.

Екатерина замерла у окна, прижавшись к стене, и разглядывала женщину, которая разрушила жизнь человека, которого она начала любить. Мэйлинь была красива – той холодной, безупречной красотой, которая не оставляет места для тепла, и в этом она походила на фарфоровую статуэтку: тонкие черты лица, белая кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом. На ней было платье из бледно-голубого шёлка с вышивкой – тонкой, почти невесомой, как паутина, – и накидка из белого меха, которую она носила так, словно это была мантия императрицы. Она двигалась плавно, даже величественно, но в каждом её жесте чувствовалась холодная надменность, и, когда она остановилась посреди двора и окинула взглядом дом, в котором когда-то жила, на её лице не появилось ни тени сожаления или грусти – только любопытство, как у человека, который осматривает вещь, которую собирается купить или выбросить.

Чун выбежал ей навстречу, низко кланяясь, и что-то заговорил – Екатерина не слышала слов, только видел, как он суетится и указывает рукой на главный вход, но Мэйлинь даже не взглянула на него, только махнула рукой в сторону своих сундуков, и он поспешил выполнять приказ, а она направилась в дом, не дожидаясь, пока её пригласят, словно была здесь хозяйкой.

Екатерина отступила от окна и быстро вернулась в галерею, где схватила тряпку и принялась тереть пол с таким ожесточением, словно хотела стереть само присутствие этой женщины из дома. Она слышала, как Мэйлинь прошла по коридору – шаги её были лёгкими, почти неслышными, но Екатерина знала, что это она, чувствовала её приближение, как зверь чувствует опасность. И когда тень упала на пол рядом с ней, она подняла голову и встретилась взглядом с Сун Мэйлинь.

Мэйлинь остановилась в двух шагах от неё и смотрела сверху вниз, и в её взгляде не было ни любопытства, ни злобы – только лёгкое, почти скучающее презрение, как у человека, который рассматривает насекомое, случайно заползшее на его дорогу. Она окинула Екатерину взглядом с головы до ног – её простую тёмную одежду, мокрые руки, передник, испачканный водой, – и на её губах появилась тонкая, едва заметная усмешка.

– Ты кто? – спросила она, и голос её звучал ровно и холодно, как зимний ветер.

– Мо, госпожа, – ответила Екатерина, опуская глаза, потому что знала, что в этом мире служанка не должна смотреть в глаза госпоже, и внутри её всё кипело от унижения, но она держала себя в руках.

– Мо, – повторила Мэйлинь, и в голосе её послышалась насмешка. – Странное имя. Странная одежда. Ты новенькая?

– Да, госпожа.

– И что же ты делаешь в этом доме?

– Работаю, госпожа.

Мэйлинь коротко и жестко усмехнулась и сделала шаг вперёд, и Екатерина почувствовала запах её духов, сладких и приторных, как гниющие цветы, и этот запах смешивался с той чёрной копотью, которую она счищала с вещей, и она вдруг поняла, что это был тот же запах, что и на отравленных предметах из сундука, и её пробрала дрожь.

– Ты плохо моешь, – сказала Мэйлинь, указывая на угол пола, где Екатерина уже проходила тряпкой дважды. – Здесь грязь. Переделай.

И она прошла мимо, не оборачиваясь, оставив после себя шлейф сладковатого запаха и чувство унижения, от которого Екатерина сжала тряпку в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела в спину уходящей Мэйлинь, на её идеальную причёску и дорогой шёлк, и внутри неё закипала холодная злоба, смешанная с презрением, потому что она знала, что эта красивая женщина с ледяными глазами была убийцей – не в том смысле, что держала меч, а в том, что разрушала души, и она делала это с улыбкой.

Она заставила себя перемыть угол, который Мэйлинь назвала грязным, хотя он был безупречно чист, и когда она закончила, вышла в коридор, где столкнулась с Чуном, который нёс поднос с чайной утварью, и лицо его было красным от напряжения. Он остановился, перевёл дух и сказал, что Мэйлинь приказала подать чай в восточной гостиной, и чтобы Екатерина отнесла его, потому что остальные служанки заняты. Она взяла поднос, чувствуя, как руки дрожат, и пошла в гостиную, где ждала Мэйлинь, и сердце её колотилось где-то в горле, потому что она знала, что эта встреча не будет последней.

Она вошла в гостиную и поставила поднос на низкий столик перед Мэйлинь, которая сидела на подушках, развалившись с таким видом, словно была здесь хозяйкой всю свою жизнь, и даже не взглянула на неё, когда та наливала чай. Екатерина протянула чашку, и Мэйлинь взяла её кончиками пальцев, поднесла к губам, сделала глоток, и в этот момент чашка словно выскользнула у неё из рук – упала на пол и разбилась с тонким, пронзительным звоном, разлетевшись на осколки, а горячий чай разлился по деревянному полу и обжёг Екатерине ногу через тонкую ткань обуви.

– Ты что, слепая? – голос Мэйлинь прозвучал ледяно и громко, так что служанки в коридоре замерли и затаили дыхание. – Ты даже чай не можешь подать как следует? Неуклюжая, безрукая дура.

Екатерина стояла, глядя на осколки, и чувствовала, как горячий чай впитывается в её юбку и обжигает кожу, но она не шевелилась, потому что знала – Мэйлинь сделала это нарочно, она специально уронила чашку, чтобы унизить её, чтобы показать, кто здесь хозяйка, и если она сейчас скажет хоть слово, если позволит себе хотя бы вздохнуть, эта женщина использует это против неё. Она опустилась на колени и начала собирать осколки, чувствуя, как пальцы дрожат, а внутри закипает такая злоба, какой она не чувствовала никогда в жизни, и она прикусила губу, чтобы не закричать.

– Убирайся, – сказала Мэйлинь, отворачиваясь, как от надоевшей мухи, и Екатерина поднялась, поклонилась и вышла, не оглядываясь, чувствуя, как её трясёт от унижения и ярости.

Она добежала до своей каморки, захлопнула дверь и прислонилась к стене, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нога горела от ожога, пальцы были порезаны осколками, но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что она чувствовала внутри – холодной, жгучей ненавистью к этой женщине, которая приехала в его дом, чтобы издеваться над теми, кто пытается его спасти, которая отравляла его вещи, а теперь унижала его слуг, и она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и клялась себе, что не позволит этой женщине сломать его снова.

Глава 12. Тень в ночи

Всю оставшуюся часть дня Екатерина избегала Мэйлинь. Она ушла в кладовую, закрылась там и работала до темноты, очищая одну вещь за другой, и каждое движение скальпеля, каждый слой копоти, счищенный с дерева, возвращал ей спокойствие, потому что, когда она работала, она не думала о том, как чашка разбилась у её ног и как Мэйлинь смотрела на неё с презрением. Она думала о Линь Шэне, о том, как он сидит в своих покоях и даже не знает, что его бывшая невеста вернулась, чтобы терзать его слуг и, возможно, его самого. Она думала о том, что должна защитить его от этой женщины, и что единственный способ сделать это – понять, зачем Мэйлинь вернулась на самом деле.

Когда солнце село и за окнами стало темно, она вышла из кладовой, прошла на кухню, где тётя Лань уже ужинала в одиночестве, и та, увидев её, только покачала головой и сказала, что Мэйлинь весь день ходила по дому, придиралась к слугам, требовала, чтобы ей подали то, чего нет, и жаловалась Чуну на плохое обслуживание. «Она вернулась не с миром, – сказала тётя Лань, и голос её дрожал от старческой обиды. – Она вернулась, чтобы причинить боль. Я чувствую это».

Екатерина молча кивнула, взяла миску с кашей, но есть не могла – кусок не лез в горло, потому что внутри неё зрело решение, которое она приняла ещё в гостиной, когда чашка разбилась о пол. Она должна была узнать, зачем Мэйлинь приехала, что она задумала, и единственный способ сделать это – проследить за ней ночью, в облике кошки, когда все спят и стены не имеют ушей.

Она легла в своей каморке, но не спала – ждала, прислушиваясь к звукам за стеной, к шагам в коридоре, к голосам, которые затихали один за другим, пока в доме не наступила та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда все спят и даже мыши затихают. И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а, наоборот, ждала этого момента, и когда мир потерял цвет и она стала кошкой, то выскользнула из комнаты и побежала по тёмным коридорам туда, где выделили комнату для Мэйлинь – в западном крыле, подальше от покоев генерала, но достаточно близко, чтобы она могла наблюдать.

Она бежала бесшумно, прижимаясь к стенам, и каждый её шаг был беззвучным, как у настоящей тени, и когда она добралась до двери в комнату Мэйлинь, то замерла, прислушиваясь. За дверью было тихо – слишком тихо для того, чтобы женщина спала, и Екатерина прижалась ухом к щели между дверью и полом, и услышала голос – негромкий, почти шёпот, но отчётливый.

– ...ты уверен, что он не догадывается? – это был голос Мэйлинь, и в нём не было той надменной холодности, что днём, – теперь он звучал настороженно, почти испуганно.

И вдруг второй голос – низкий, хриплый, как у человека, который говорит сквозь плотную ткань или из глубины колодца. Екатерина не могла разобрать слов, только интонации, но сердце её забилось чаще, потому что она поняла – Мэйлинь говорила не с одной из служанок, не с Чуном, а с кем-то другим, кого в доме не было, и голос этот звучал странно, словно исходил из пустоты, из самой тьмы, что сгустилась в углах комнаты.

– Он ещё жив, – снова голос Мэйлинь, и теперь в нём звучало раздражение. – Я чувствую, что проклятие ослабевает. Кто-то чинит вещи. Кто-то работает против нас. Найди эту женщину и избавься от неё.

Ответа не последовало – только тишина, но Екатерина почувствовала, как воздух вокруг стал холоднее, и шерсть на её спине встала дыбом, потому что она знала – в комнате с Мэйлинь был кто-то ещё, кто-то невидимый, кто-то, кто не был человеком, и этот кто-то говорил с ней о том, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, уничтожить её, Екатерину.

Она отступила от двери, стараясь ступать бесшумно, и побежала обратно в свою каморку, и сердце её колотилось так сильно, что она боялась – Мэйлинь услышит, хотя в кошачьем обличье её шаги были неслышны, но страх был сильнее разума. Она вбежала в свою комнату, свернулась клубком на топчане и долго лежала, прислушиваясь к собственному дыханию, пока не поняла, что её никто не преследует, что она в безопасности.

Но она знала теперь, что Сун Мэйлинь вернулась не просто так. Она вернулась, чтобы довести дело до конца, чтобы уничтожить Линь Шэна, и у неё был союзник – тот, кого она не могла видеть, но чей голос слышала в ночи, и этот союзник приказал уничтожить её, Екатерину, потому что она мешала их планам.

Она лежала в темноте, чувствуя, как внутри нарастает страх и одновременно решимость, и знала, что должна быть осторожной, но не может остановиться, потому что теперь на кону не только жизнь Линь Шэна, но и её собственная, и если она перестанет чинить вещи, если остановится на полпути, то всё будет потеряно, и Мэйлинь победит. Она закрыла глаза, пытаясь уснуть, и думала о том, как защитить себя и его, и знала, что ночи теперь будут такими всегда – полными страха и опасности, но она не боялась, потому что у неё была цель и был тот, ради кого стоило рисковать.

ГЛАВА 13. Осада шёлка и яда

Следующие три дня превратились для Екатерины в череду напряжённых, липких часов, когда каждый звук шагов в коридоре заставлял её вздрагивать, а каждый звон посуды – сжиматься в комок, потому что Сун Мэйлинь, казалось, была везде одновременно, и её присутствие ощущалось в доме как запах дыма после пожара – едкий, въедливый, от которого невозможно было избавиться.

В первый день после приезда Мэйлинь проснулась рано, задолго до рассвета, и потребовала, чтобы ей подали завтрак в восточной гостиной, а когда Чун принёс поднос с кашей, рисом и чаем, она отодвинула его с таким видом, словно ей подали отраву, и приказала приготовить заново, потому что каша остыла, а рис был слишком жёстким. Чун, побледневший от унижения, но не смевший перечить, поклонился и побежал на кухню, где тётя Лань, услышав это, разразилась такой яростной бранью, что Екатерина, стоявшая у очага, впервые услышала слова, которые даже в московском метро звучали бы неприлично.

Но это было только начало. После завтрака Мэйлинь объявила, что желает видеть генерала, и, когда Чун передал ей, что господин Линь Шэн не принимает гостей, она расхохоталась громко и неестественно, так что смех её разнёсся по всему коридору, и сказала, что она не гостья, она почти хозяйка, и если он не желает выйти к ней, она придёт к нему сама. И она действительно направилась к его покоям, но у дверей её остановили стражники, которые скрестили копья перед ней, не пуская внутрь. Екатерина, наблюдавшая за этим из-за колонны, видела, как лицо Мэйлинь потемнело от ярости, но та сдержалась, только усмехнулась и сказала, что не станет входить туда, где её не ждут, и развернулась, однако в голосе её звучала такая угроза, что Екатерине стало не по себе.

Тогда Мэйлинь решила действовать иначе. Она приказала своим слугам разобрать сундуки и начала заново обустраивать свою комнату, и вскоре по дому поползли слухи, что она привезла с собой не только одежду и украшения, но и подарки – дорогие вещи, которые, как она говорила, собиралась передать генералу, чтобы показать, что у неё нет к нему зла. Екатерина услышала об этом от тёти Лань, когда та вернулась с кухни после того, как Мэйлинь вызвала её и приказала принести ей свежего молока, хотя в доме не было коровы, и тётя Лань принесла ей козье молоко, а Мэйлинь вылила его на пол, сказав, что эта гадость пахнет козлом, и приказала тёте Лань убрать за собой.

– Она привезла вазу, – сказала тётя Лань, вытирая руки о передник, и голос её дрожал от гнева. – Такую красивую, голубую, с драконами. Говорит, хочет поставить её в покоях господина, чтобы показать, что она желает ему добра. А я знаю, что это не к добру. Я знаю эту женщину.

Екатерина замерла. Ваза. Драконы. Голубая. Она вспомнила сундук, вещи, покрытые чёрной липкой плёнкой, и до неё дошло, что если Мэйлинь снова начнёт оставлять свои подарки в комнате генерала, то весь труд, который она вложила в очищение его вещей, будет уничтожен. Она должна была помешать этому, но как – служанка не может запретить бывшей невесте дарить подарки, и если она скажет хоть слово, Мэйлинь использует это против неё, обвинит в непослушании или даже в воровстве.

Она решила действовать по-другому. Дождавшись, пока Мэйлинь вышла из своей комнаты, она незаметно прошмыгнула туда, притворившись, что убирает, и увидела эту вазу – она стояла на низком столике, красивая, бледно-голубая, с тонкими драконами, которые вились по её бокам. Времени было мало, и она не могла рисковать, потому что в любой момент могла вернуться Мэйлинь. Затаив дыхание, Екатерина провела пальцем по внутреннему краю вазы – и пальцы наткнулись на то самое липкое, маслянистое вещество, которое она уже научилась распознавать. Её захлестнуло отвращение, смешанное со страхом. Она убрала руку, выскользнула из комнаты и поняла, что Мэйлинь продолжает своё дело – она снова пытается отравить дом, и если ей позволят, она уничтожит всё, что Екатерина успела восстановить.

В тот же день Мэйлинь предприняла вторую попытку приблизиться к генералу. Она передала ему через Чуна письмо – надушенное, свёрнутое в трубочку и перевязанное шёлковой нитью. Екатерина, узнав об этом, затаила дыхание, гадая, что в этом письме, но догадываясь, что Мэйлинь попытается соблазнить его обещаниями, вернуть его доверие, чтобы снова получить доступ к его покоям и его жизни. Чун отнёс письмо, и генерал долго молчал, а потом сказал только одно: «Не читал. Сожги». Чун вышел из его покоев бледный и растерянный, и Екатерина почувствовала облегчение, но оно оказалось недолгим – через час Мэйлинь узнала об этом ответе, и ярость её была такой сильной, что она разбила зеркало в своей комнате, и осколки разлетелись по полу, поранив служанку, которая стояла рядом.

Но Мэйлинь не сдалась. На третий день она надела своё самое красивое платье – алое, с вышитыми золотыми драконами, – и вышла в сад, где знала, что генерал иногда сидит под сакурой. Екатерина видела её оттуда, где стояла у колодца, и Мэйлинь выглядела как прекрасный цветок, ядовитый и манящий одновременно. Она стояла среди ветвей сакуры, и в этот момент Екатерина заметила, что почки на дереве наконец лопнули, выпуская на свет первые розовые лепестки. Это было красиво и страшно одновременно, потому что она знала – Мэйлинь использует это.

Когда генерал вышел в сад – Чун помог ему добраться до скамьи, и Линь Шэн сел, прислонившись спиной к стволу дерева, – Мэйлинь шагнула к нему, и голос её звучал мягко, почти нежно, совсем не похоже на тот ледяной голос, которым она командовала слугами.

– Линь Шэн, – сказала она, и в голосе её слышалась торжествующая улыбка, – посмотри, сакура зацвела. В день моего приезда. Это знак, ты не чувствуешь? Даже природа радуется, что я вернулась к тебе. Даже ветер принёс весну вместе со мной. Разве ты не видишь, что это судьба? Что нам суждено быть вместе, и всё, что было раньше, – просто ошибка, которую можно исправить?

Она протянула руку, коснулась ветки, и розовый лепесток упал ей на ладонь, и она поднесла его к губам, словно целуя. Екатерина, наблюдавшая за этим, чувствовала, как грудь обжигает горькая ревность, смешанная с отвращением, потому что Мэйлинь использовала даже цветение сакуры как оружие, как доказательство своей правоты, как способ манипулировать человеком, который не мог видеть эту красоту собственными глазами.

Но Линь Шэн поднял голову, и хотя повязка скрывала его глаза, Екатерина знала – он смотрит на Мэйлинь так, как умел смотреть только он: спокойно, твёрдо, без страха.

– Сакура зацвела, потому что пришла весна, – сказал он, и голос его был ровным, как гладь воды перед бурей. – Она не имеет к тебе никакого отношения, Мэйлинь. Ты ушла, когда я лежал в лихорадке и не мог встать. Ты ушла, когда я просил тебя остаться. Ты ушла, чтобы вернуться с подарками, которые я не просил, и словами, которые я не хочу слышать. Цветы не возвращают предателей. И я не верю тебе. Если ты хочешь остаться в этом доме как гостья – оставайся. Но как только ты попытаешься войти в мои покои или снова заговоришь со мной о прошлом, я велю тебя выгнать. Ты меня поняла?

Мэйлинь побледнела – Екатерина видела это даже издалека, – и лицо её перекосила такая злоба, что она утратила всю свою красоту. Но она сдержалась, потому что перед ней был не просто Линь Шэн, а генерал, который, даже будучи слепым и больным, сохранил свою власть и свой авторитет. Она поднялась, поклонилась, как того требовал этикет, и вышла из сада с гордо поднятой головой. Но Екатерина знала – это ещё не конец, Мэйлинь просто ждёт своего часа, когда генерал ослабит бдительность или когда она найдёт другой способ навредить ему.

Но ночи в эти три дня были особенно тяжёлыми. Днём Екатерина работала до изнеможения – мыла полы, носила воду, терпела унижения от Мэйлинь, а по ночам, когда превращалась в кошку, бежала к покоям генерала, но теперь она боялась. После того разговора у двери, когда она услышала, как тень приказала Мэйлинь убить её, она чувствовала себя уязвимой, и каждый шорох в коридоре заставлял её шерсть вставать дыбом. Страх поселился в ней – она боялась, что за ней следят, что Мэйлинь расставила ловушки, что её могут поймать или даже убить, и тогда никто не сможет защитить Линь Шэна.

В первую ночь она всё же прибежала к нему, но он не спал – лежал с открытыми глазами под повязкой и смотрел в потолок. Когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он только тяжело вздохнул, и этот вздох был тяжелее всех слов, которые он мог бы сказать. Пальцы его вяло гладили её шерсть, и она чувствовала, что он думает о Мэйлинь, о её приезде, о её словах, и это отравляло его даже сильнее, чем чёрная копоть в его вещах. Ей хотелось мурлыкать, хотелось успокоить его, но даже мурлыканье выходило слабым, неуверенным, потому что внутри неё самой поселился страх, который она не могла прогнать.

Во вторую ночь она не пришла. Она лежала в своей каморке, свернувшись клубком, и прислушивалась к шагам в коридоре – ей казалось, что кто-то крадётся за стеной, что тень из комнаты Мэйлинь ищет её, что она в опасности. Она боялась, что если выйдет из комнаты, то не вернётся. Она пролежала так до рассвета, дрожа от холода и страха, и когда утром Чун разбудил её, она чувствовала себя разбитой, как будто не спала вовсе.

В третью ночь она снова пришла к нему, потому что не могла больше выносить эту пустоту, это чувство, что она предаёт его своим страхом. Она прокралась в его покои, и он спал – мирно, ровно. Когда она устроилась на его груди, он даже не проснулся, только рука машинально легла на её спину. Она лежала, слушая его дыхание, и понимала, что не может позволить страху победить, что она должна быть сильной ради него, даже если внутри неё всё дрожит.

Но когда она выходила из его комнаты под утро, она заметила в коридоре нечто странное – слабый след на пыльном полу, которого не было раньше. Отпечаток маленькой, босой, женской ноги. Дыхание перехватило, потому что она поняла – Мэйлинь или её служанки уже начали следить за ней. Они знали, что кто-то ходит по ночам, и они искали того, кто это делал.

Она вернулась в свою каморку и лежала, глядя в потолок, и понимала, что теперь каждая ночь будет игрой в прятки со смертью, и что она должна быть умнее, быстрее, осторожнее, чтобы защитить себя и его. Она поклялась себе, что не позволит страху остановить её, что будет продолжать приходить к нему, даже если за ней следят, потому что он был её целью, её причиной, её жизнью в этом мире.

Вечером следующего дня Екатерина, уже в облике кошки, снова прокралась к комнате Мэйлинь, но на этот раз она была вдвойне осторожна – она шла не по коридору, а по карнизам, высоко под потолком, где её никто не мог заметить. Сквозь дверь пробивался голос Мэйлинь – гневный, шипящий, обращённый к той же тени в углу.

– Он не поддаётся, – говорила Мэйлинь, и голос её дрожал от бессильной злобы. – Он стал сильнее. Кто-то чистит его дом. Кто-то отменяет нашу работу. Я чувствую, что моя магия ослабевает с каждым днём. Сакура зацвела, но он не поверил мне. Он сказал, что это просто весна. Что это не имеет ко мне отношения. Он ненавидит меня, я чувствую это.

И тень ответила – низким, рокочущим голосом, от которого у Екатерины шерсть встала дыбом: «Ты должна найти её. Женщину, которая чинит. Убей её. Иначе наша сила иссякнет, и Линь Шэн победит. И тогда ни цветы, ни весна тебе не помогут».

Екатерина отступила от двери и побежала обратно. Кровь застучала в висках так сильно, что она боялась – этот стук разбудит весь дом. Теперь она знала: Мэйлинь не просто опасна, она смертельно опасна, и она не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, ту, кто возвращает Линь Шэну его жизнь.

Она свернулась клубком на топчане и лежала, глядя в темноту, и понимала, что теперь её жизнь висит на волоске. Она должна быть вдвойне осторожной, потому что Мэйлинь не остановится, пока не убьёт её. Единственный способ победить – продолжать работать, продолжать чинить вещи, продолжать возвращать генералу его дом, его память, его силу, и верить, что это спасёт их обоих.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры, наконец распустившиеся, падали на землю, кружась в лунном свете. Где-то в доме спал человек, которого она любила, и она знала, что будет защищать его, чего бы это ни стоило, даже если ценой станет её жизнь.

Назад к карточке книги "Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)"