Текст книги "Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)"
Автор книги: Стефания
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Служанка для генерала или Кошка по ночам
ГЛАВА 1. Свиток и печать
ГЛАВА 1. Свиток и печать
Март в Москве – время, когда хочется залезть под одеяло и не вылезать до мая. За окном реставрационной мастерской хмурое небо месило снег с дождём, а внутри пахло старым деревом, клеем и чем-то сладковатым – то ли ладаном, то ли благовониями, которые Екатерина привезла с выставки и так и не выбросила.
Она сидела за столом, склонившись над очередным экспонатом. Спина затекла, глаза щипало, но отрываться не хотелось. Свиток был редким – эпоха Тан, в прекрасной сохранности, с уникальной глиняной печатью. Екатерина работала над ним уже четвёртый день и чувствовала то самое тихое возбуждение, которое всегда приходило, когда вещь начинала дышать.
– Ну что, древний, – прошептала она, берясь за тонкую кисточку. – Давай знакомиться.
Она была реставратором высшей категории, хотя выглядела скорее как аспирантка, забывшая про сон. Тридцать лет, вечно собранные в пучок русые волосы, пятна от клея на любимой кофте и полное отсутствие личной жизни – стандартный набор.
«Спасаю чужие артефакты, а свою жизнь спасти некому», – иногда думала она. Но обычно не думала. Работа не оставляла времени на рефлексию.
Свиток лежал перед ней, расправленный на бархатной подложке. Основной текст – каллиграфия, изящная, почти летящая – она уже очистила. Осталось самое сложное: печать.
Печать была странной. Не обычная квадратная с иероглифами, а круглая, с оттиском… кошачьей лапы. Мягкий рельеф подушечек, четыре выпуклых точки – явно кошачьи. Екатерина никогда не видела ничего подобного.
– Что же ты такое? – пробормотала она, осторожно поднося кисть к краю печати.
Глина высохла, потрескалась, но держалась крепко. Вокруг неё вилась тонкая надпись – иероглифы, которые она с трудом разобрала. Древний вариант, почти забытый. «Перерождение в зверя», кажется? Или «путь зверя»? Её китайский был средним, хватало для работы, но философские трактаты она не переводила.
– Ладно, бог с тобой, – сказала она и начала очищать глину специальным раствором.
Работа шла хорошо. Тихо, как она любила. Кисть скользила по краю печати, смывая многовековую грязь. Екатерина вошла в то состояние полугипноза, когда руки двигаются сами, а мысли текут где-то далеко.
Она думала о том, что неплохо бы завести кошку. Настоящую, живую. А то в мастерской только мёртвые экспонаты. «Но у меня аллергия, – тут же напомнила себе. – И времени нет. И вообще, кошки – это ответственность».
Печать очищалась медленно. Глина под слоями грязи оказалась ярко-красной – киноварь, очень дорогой пигмент. Екатерина присвистнула.
– Кто ж тебя таким баловством наградил?
Она взяла тонкий скальпель, чтобы аккуратно отделить кусочек потрескавшейся глины. Палец скользнул. Скальпель чиркнул по руке. Алая кровь брызнула – и мгновенно впиталась в тонкую трещину по центру печати
Кровь смешалась с киноварью. Запахло сакурой. Не цветами из супермаркета, а настоящей – горьковатой, свежей, как будто она стояла посреди сада в Японии.
Екатерина замерла. Голова закружилась. Стены мастерской поплыли.
– Что за… – только и успела сказать она.
Печать на свитке вспыхнула красным. Красный свет залил комнату. Екатерина закрыла глаза – и провалилась в темноту, полную розовых лепестков сакуры.
Она очнулась на земле.
Грязной земле. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то неуловимо чужим – жжёной глиной, рисом, дымом.
Екатерина открыла глаза. Над ней было небо. Не московское мартовское, а ярко-синее, с пушистыми облаками, как на картинке в учебнике «Окружающий мир».
– Я умерла? – спросила она вслух.
Голос звучал нормально. Руки-ноги были на месте. Она села и огляделась.
Дорога. Узкая, грунтовая, вся в колдобинах. Справа – поле с какими-то зелёными ростками. Слева – холм, поросший бамбуком. Вдалеке – городская стена, серая, массивная, с черепичной крышей.
Ни машин. Ни столбов. Ни антенн.
Екатерина моргнула. Потом ещё раз.
– Это не Москва, – сказала она себе. – Это похоже вообще даже не Россия.
Она посмотрела на свою руку. Та же кофта с пятном клея. Те же брюки. Но на запястье… она потёрла пальцем – красная полоска. Тонкая, как от царапины, но странно блестящая. Словно киноварь въелась в кожу.
– Ну, отлично, – вздохнула она. – Реставратор, мать его, высшей категории. Свиток меня засосал.
Она встала, отряхнулась. С собой – реставрационные инструменты в поясной сумке: скальпель, кисти, баночка с клеем, зажимы. Телефон исчез. Хорошо хоть не в грязи – он остался лежать на столе в мастерской.
– Телефон в двадцать шестом году, а я, блин, в древности, – пробормотала она, оглядываясь. – Только попаданства мне для полного счастья не хватало.
Мимо прошёл крестьянин в соломенной шляпе, с мотыгой на плече. Он уставился на неё, раскрыв рот. Екатерина улыбнулась и помахала рукой.
– Здравствуйте. Не подскажете, где тут метро?
Крестьянин попятился и быстро зашагал прочь, бормоча что-то про «чужую» и «злых духов».
– А я вежливо, – вздохнула Екатерина.
Она посмотрела на городскую стену, на бамбуковый холм, на бескрайнее синее небо. В груди разрасталась холодная, липкая паника.
«Я одна. В чужом мире. Без денег, без документов, без языка практически. И с какой-то красной хренью на запястье, которая, возможно, меня сюда и притащила».
Она сжала сумку с инструментами и сделала шаг по пыльной дороге – туда, где виднелись городские ворота.
«Ну что ж, Катя. Ты хотела приключений? Держи».
ГЛАВА 2. Объявление на столбе
ГЛАВА 2. Объявление на столбе
Город оказался ближе, чем казалось.
Через полчаса ходьбы Екатерина стояла перед массивными деревянными воротами. Над ними висела вывеска с иероглифами. Она прищурилась, напрягая память.
– «Цзиньчэн»? – прочитала она с трудом. – «Город золотых стен»? Красиво.
Внутри шумел рынок. Пахло специями, жареным мясом, свежей рыбой. Народ сновал туда-сюда – мужчины в длинных халатах, женщины в шёлковых накидках, дети с сахарными петушками. Кто-то торговал тканями, кто-то – глиняной посудой, кто-то – живыми курицами, которые отчаянно кудахтали в плетёных корзинах.
Екатерина чувствовала себя инопланетянкой.
Её брюки и кофта с надписью «I ❤ NY» привлекали внимание. На неё пялились. Шептались. Маленькая девочка ткнула пальцем и сказала громко:
– Мама, смотри, у неё странные штаны!
– Брюки, – поправила Екатерина. – Это классика, детка.
Девочка испугалась и спряталась за материнскую юбку.
Екатерина пошла дальше, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри нарастала паника. Она была одна. В чужом времени. В чужой стране. Без денег, без документов, без крыши над головой.
«Нужно что-то делать, – подумала она. – Работать. Здесь нужны деньги. И еда. И желательно не ночевать в канаве».
Она огляделась в поисках чего-то, что могло бы помочь. Рынок жил своей жизнью – торговцы перекрикивались, покупатели торговались, где-то звенели монеты, где-то ругались на повышенных тонах.
Взгляд упал на деревянный столб в центре площади. К нему были прибиты обрывки бумаги – объявления. Екатерина подошла ближе, всматриваясь в иероглифы. Большинство она не разобрала – слишком сложные, слишком быстрые. Но одно привлекло её внимание.
Крупные, простые знаки. Она прочитала их с трудом, по складам:
– «Требуется служанка в дом. Еда, кров, небольшое жалованье. Спрашивать Чуна».
Она перечитала ещё раз. Еда. Кров. Жалованье. Это было лучшее, на что она могла рассчитывать.
– Служанка, значит, – вздохнула Екатерина. – Ну, я чай наливала. И полы мыла. В институте, правда, но всё же.
Она содрала объявление со столба и спросила у прохожего – пожилого мужчины с корзиной рыбы – где найти дом, указанный в объявлении. Тот подозрительно оглядел её странную одежду, но всё же показал рукой направление.
– Спасибо, – сказала Екатерина и пошла по указанной улице.
Дом оказался огромным.
Не дворец, но и не хижина – богатая усадьба с черепичной крышей, резными воротами и двором, где росла сакура. Правда, сакура пока не цвела – стояли голые чёрные ветки, но почки уже набухали, вот-вот готовые лопнуть.
Екатерина постояла у ворот, собираясь с духом. Потом подошла и постучала.
Дверь открыл мужчина лет сорока – худой, с хитрыми глазами и жидкой бородкой. На нём был добротный халат тёмно-синего цвета. Он окинул её быстрым, цепким взглядом.
– Ты кто? – спросил он. – И почему у тебя странная одежда?
Екатерина замялась. Говорить, что она из будущего – глупо. Говорить, что она из Москвы – тоже, потому что никто здесь не знает, где это. Она сунула ему в руки объявление.
– Я по объявлению, – сказала она. – На работу.
Мужчина взял бумажку, мельком глянул.
– Чун, – представился он. – Я главный слуга. А ты?
– Мо, – сказала она. Это было первое, что пришло в голову. Сокращение от «Москва». – Меня зовут Мо.
– Странное имя, – Чун нахмурился. – И одежда странная. И говоришь ты с акцентом. Откуда ты?
– Из далёких земель, – Екатерина решила придерживаться полуправды. – Путешественница. Мою одежду там не понимают, так что… – она развела руками.
Чун смотрел на неё недоверчиво. Но потом его взгляд упал на её руки. Он вдруг шагнул ближе и взял её ладонь, рассматривая пальцы.
– У тебя руки мастерицы, – сказал он. – Чем занималась раньше?
– Реставрацией, – честно ответила Екатерина. – Чинила старые вещи. Свитки, вазы, картины. Склеивала трещины, восстанавливала иероглифы.
Чун заинтересовался. Он отпустил её руку и задумался, потирая бородку.
– Реставрация, – повторил он. – Это может нам пригодиться. У нас в доме много старых вещей. Некоторые разбиты, другие потрёпаны. А чинить некому.
– Я умею, – сказала Екатерина. – Очень хорошо умею.
Чун помолчал, разглядывая её. Потом кивнул.
– Тогда проходи. Но сначала работа служанкой. Будешь убирать, подавать, приглядывать за порядком. А в свободное время – чинить вещи. Справишься?
– Справлюсь, – кивнула Екатерина.
– Жалованье – три монеты в месяц. Еда – общая. Кров – комната в восточном флигеле. Там холодно, но других нет.
– Идёт, – согласилась Екатерина.
Она не знала, сколько стоят три монеты, но выбирать не приходилось.
Чун провёл её через двор к восточному флигелю – длинному низкому зданию с земляным полом и узкими окнами под потолком. Открыл одну из дверей.
– Вот твоя комната.
Екатерина заглянула внутрь. Топчан с соломенным тюфяком. Тощее одеяло. На стене – старый свиток с пейзажем гор. Больше ничего. Ни стола, ни стула, ни сундука. Только голые стены и холодный пол.
– Устраивайся, – сказал Чун. – Ужин через два часа. Будешь помогать на кухне. Вопросы?
Екатерина покачала головой.
Чун ушёл, оставив её одну.
Она вошла в комнату, прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
«Ну и что ты будешь делать, Катя? – спросила она себя. – Ты в древнем Китае. Без денег, без документов, без языка практически. Ты – служанка. И у тебя на руке какая-то красная хрень, которая, возможно, тебя сюда и притащила».
Она посмотрела на запястье. Красная полоска блестела даже в полумраке – тонкая, как волосок, но странно живая. Словно внутри неё пульсировал слабый свет.
– И свиток этот, – продолжала она. – «Перерождение в зверя». Что за чушь? Я не хочу перерождаться ни в какого зверя. Я хочу домой.
В ответ – тишина. Только где-то за стеной пискнула мышь.
За окном темнело. Солнце село, и воздух в комнате стал ледяным. Екатерина натянула тощее одеяло до подбородка и села на топчан, поджав ноги.
– Холодно-то как, – пробормотала она. – В Москве батареи были. А здесь… – она чихнула. – Здесь я замёрзну насмерть.
Она закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но сон не шёл. Мысли путались: Москва, мастерская, свиток, красный свет, лепестки сакуры. И это лицо – Чун с его хитрыми глазами. И голос за стеной, где кто-то ходил и кашлял.
«Я служанка, – думала она. – Я – Мо. Я буду мыть полы и чинить старые вещи. И, может быть, когда-нибудь я пойму, что здесь происходит».
Она закрыла глаза и попыталась уснуть.
За окном шумел ветер. Где-то далеко лаяла собака. А в комнате пахло старой глиной, пылью и почему-то сакурой.
Весна ещё не пришла по-настоящему, но воздух уже был полон её обещания.
ГЛАВА 3. Хозяйство дома
ГЛАВА 3. Хозяйство дома
Чун разбудил её на рассвете.
Он постучал в дверь и громко крикнул, не дожидаясь ответа:
– Мо! Вставай! Работы много!
Екатерина села на топчане, моргая спросонья. Холодная комната встретила её сырым утренним воздухом. Соломенный тюфяк не держал тепло, и она продрогла за ночь до самых костей. Она потянулась, хрустнула шеей и натянула поверх своей футболки потрёпанный халат, который нашла в углу комнаты.
– Иду, – сказала она хрипло.
Чун ждал её в коридоре. В руках у него была стопка тёмной одежды.
– Твоя одежда странная, – сказал он, протягивая ей свёрток. – Никто в городе такого не носит. Наденешь это. Форма служанки нашего дома.
Екатерина приняла одежду. Ткань оказалась грубой, но чистой. Тёмно-синяя юбка до щиколоток, светлая кофта с длинными рукавами и широкий передник. Никаких украшений, никаких узоров – простая, добротная одежда для тех, кто работает руками.
– Примерь, – сказал Чун. – Если не подойдёт – скажешь.
Она натянула одежду прямо там, в коридоре, не стесняясь. Юбка оказалась чуть длинноватой, но это легко поправить. Кофта села хорошо. Передник закрывал почти всю грудь – удобно для грязной работы.
– Подходит, – сказала она.
Чун одобрительно кивнул.
– Теперь слушай. В доме ты новенькая, поэтому будешь делать то, что скажут. Сначала – кухня. Там тётя Лань. Она тебя научит, что к чему. Будешь помогать с завтраком, потом – уборка, потом – стирка. Если останется время – занимайся своими инструментами. Генерал велел показать, что у тебя есть.
– Генерал? – переспросила Екатерина.
Она вспомнила: в объявлении ничего не говорилось о хозяине. Только «служанка в дом».
– Господин Линь Шэн, – ответил Чун, понижая голос. – Он болеет. Почти не встаёт с кровати. Ты его увидишь, когда будешь разносить еду. Пока он не нуждается в личной прислуге. Но вещи велел починить – значит, скоро позовёт.
– А что с ним случилось? – спросила она.
– Не твоего ума дело, – отрезал Чун. – Делай, что говорят. Идём. Покажу кухню.
Он повернулся и зашагал по коридору, не оборачиваясь. Екатерина поспешила за ним.
Кухня оказалась огромной.
Каменный очаг занимал полстены. В нём горел огонь, над которым висели чугунные котлы на толстых крюках. Вдоль стен стояли длинные деревянные столы, заставленные мисками, ножами, разделочными досками, глиняными горшками и связками сушёных трав. В углу громоздились мешки с крупой и мукой. Пахло дымом, жареным маслом и чем-то сладковатым – кашей, которая варилась с мёдом.
У плиты суетилась полная женщина лет пятидесяти. Её руки были вечно мокрыми, лицо – красным от жара. Она окинула Екатерину быстрым взглядом и фыркнула.
– Новая? – спросила она. – Худющая. Кормить тебя надо.
– Тётя Лань, – представил её Чун. – Главная на кухне. Будешь слушаться её беспрекословно.
– А она кто? – тётя Лань кивнула на Екатерину.
– Мо, – ответила та.
– Мо, – тётя Лань покачала головой. – Странное имя. Ну да ладно. Иди рис промой. Сначала – до прозрачной воды, потом ещё раз. И не жалей воды.
Екатерина подошла к столу, взяла деревянную чашку с рисом и принялась за работу. Тётя Лань смотрела, как она движется, и что-то бормотала под нос – кажется, одобрительно.
– Руки ловкие, – сказала она наконец. – Не служанка, а мастер. Чем раньше занималась?
– Чинила старые вещи, – ответила Екатерина, не поднимая глаз. – Свитки, вазы, шкатулки.
– Реставратор, – тётя Лань кивнула. – У нас таких не было. Чун говорил, у тебя инструменты с собой?
– Да, – Екатерина вытерла руки о передник и показала поясную сумку. – Скальпель, кисти, клей, зажимы.
Тётя Лань подошла ближе, заглянула в сумку. Хмыкнула.
– Всё чужое, – сказала она. – Не наше. Но смотреть интересно. Генерал обрадуется. Он вещи любит старые, дорогие. Когда-то у него был целый сундук с хламом – разбитые вазы, треснувшие чашки, свитки с выцветшими иероглифами. Всё жалко выбросить, но и чинить некому.
– Я могу посмотреть, – сказала Екатерина. – Если разрешат.
– Разрешат, – тётя Лань махнула рукой. – Когда работы поменьше будет. А пока – иди, накрой стол для завтрака.
Екатерина накрыла стол. Тётя Лань показала ей, где взять посуду, как ставить чашки, как раскладывать палочки. Всё было просто, но требовало точности – ни одной лишней вещи, ни одного неверного жеста.
– У нас строго, – предупредила тётя Лань. – Генерал – военный, привык к порядку. Если что не так – может и наказать. Но он добрый, когда не болит.
– А что у него болит? – спросила Екатерина.
– Нога, – тётя Лань вздохнула. – И глаза. Не видит он, бедный. Уже несколько лет. Колдун проклял. Такие дела.
Она замолчала и отвернулась к плите, не желая продолжать.
После завтрака Чун показал ей дом.
Он водил её по коридорам, открывал двери и коротко объяснял назначение комнат.
– Это восточная галерея, – говорил он, указывая на длинный проход с колоннами. – Здесь живут слуги. Твоя комната в конце. Здесь – кухня, уже знаешь. Здесь – кладовая, не суйся без спроса. Здесь – покои генерала. Туда без приказа не ходить.
– А что там? – спросила она, кивая на массивную резную дверь с бронзовыми петлями.
– Скоро сама увидишь, – ответил Чун. – Не торопись.
Он показал ей двор – большой, с каменными плитами, поросшими мхом. В центре стояла сакура. Голая, чёрная, с набухшими почками.
– Зацвёт через пару недель, – сказал Чун. – Тогда красиво будет. А пока – работать, работать и ещё раз работать.
– Что нужно делать? – спросила Екатерина.
– Всё, – Чун развёл руками. – Мыть полы, вытирать пыль, перебирать крупу, носить воду, стирать бельё, разносить еду. Если что сломалось – позвать тебя. Если надо починить – скажешь.
– Поняла, – кивнула она.
– Распорядок такой: встаёшь до рассвета, идёшь на кухню, помогаешь с завтраком. Потом уборка в восточной галерее и в покоях, которые свободны. Обед – в полдень. После обеда – стирка или работа в мастерской. Ужин – перед закатом. После ужина – свободное время. Если есть силы – чини. Если нет – спи.
– Свободное время? – переспросила она.
– Два часа, – улыбнулся Чун. – До отбоя. Зато без работы.
– Хорошо, – сказала Екатерина. Она не привыкла к такому чёткому расписанию, но решила, что справится.
Весь день она работала. Мыла полы, вытирала пыль, носила воду из колодца, чистила овощи. Руки опухли от холодной воды, спина ныла, но она не жаловалась. Тётя Лань поглядывала на неё и одобрительно кивала.
– Работящая, – сказала она Чуну за обедом. – Таких немного. Ты хорошо выбрал.
– Она странная, – ответил Чун. – Но руки у неё золотые. Посмотрим, что из неё выйдет.
К вечеру Екатерина устала до изнеможения. Она едва дотащилась до своей комнаты, рухнула на топчан и натянула одеяло до подбородка. Холод в комнате был ледяным – воздух пробирал до костей, и даже одежда служанки не спасала.
– Холодно, – прошептала она. – Как же холодно.
Она закрыла глаза, но сон не шёл. Тело болело. Пальцы дрожали – от усталости и от холода.
«Завтра будет новый день, – сказала она себе, как учил её генерал. Но потом одёрнула себя: – Какой ещё генерал? Я его даже не видела».
Она перевернулась на другой бок, пытаясь согреться. Бесполезно. Соломенный тюфяк не держал тепло. Одеяло было тонким, как бумага.
– Если я не согреюсь, я заболею, – пробормотала она. – Если заболею, меня выгонят. Если выгонят – я умру.
Мысли путались. Где-то за стеной кто-то кашлянул – тот самый звук, который она слышала в первую ночь. Где-то вдалеке залаяла собака. И вдруг её пальцы начали зудеть.
Сначала она не поняла – показалось. Но зуд усилился, превратился в жжение. Кончики пальцев светились – слабым красным светом, как угли в костре.
– Что за… – начала она.
И тут её скрутило.
Боль была нечеловеческой. Она хотела закричать – но не смогла. Тело сжималось, кости трещали, перестраивались. Глаза застилало пеленой – мир тускнел, терял цвета, но запахи становились острее, ярче. Кожа покрывалась шерстью. Позвоночник выгибался. Мир перевернулся – потолок стал полом, стены разъехались в стороны.
А потом боль прошла.
Она лежала на топчане, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. Комната казалась огромной – потолок ушёл куда-то вверх, двери стали шире, стены длиннее. Запахи ворвались в ноздри – солома, пыль, глина, мышиный помёт, холодный воздух с улицы. И где-то далеко – тепло. Живое, пульсирующее, манящее.
Екатерина попыталась встать на ноги – и чуть не упала. Лапы. У неё были лапы. Четыре. С мягкими подушечками и острыми когтями.
Она посмотрела вниз. Белая шерсть. Пушистая.
– Мяу? – попробовала сказать она.
Получилось «мяу».
Екатерина озадаченно села и осознала для себя три вещи.
Первое: она превратилась в кошку. Белую, пушистую, с длинным хвостом.
Второе: в комнате было адски холодно, а шерсть грела плохо.
Третье: где-то в доме наверняка должно быть тепло. Не могут же все жильцы мириться с таким морозом.
Она посмотрела на свои лапы – на мягкие подушечки, на втянутые когти. Потом на хвост – длинный, пушистый, нервно дёргающийся.
– Мяу, – сказала она решительно и потрусила к двери.
