Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)

Текст добавлен: 23 августа 2026, 18:30

Текст книги "Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)"

Автор книги: Стефания

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 8. Имя

Перемены начались незаметно. Сначала Екатерина подумала, что ей кажется. Но день за днём становилось очевидно: Линь Шэн менялся.

Он стал есть больше. Раньше хозяин едва прикасался к еде, отодвигал миски после нескольких глотков. Теперь тарелки опустевали до последней ложки, и Чун начал приносить добавку. Ночные стоны, которые девушка слышала сквозь стены, почти прекратились – раньше Линь Шэн метался на кровати, тихо, сдавленно, словно боролся с кем-то во сне. Теперь в его покоях стояла тишина.

А потом хозяин начал выходить.

Впервые Екатерина увидела это на восьмой день своей службы. Она несла поднос с завтраком, но дверь в его спальню оказалась распахнута настежь, а внутри никого не было. Застыв на пороге, девушка растерянно оглядела пустую комнату – и вдруг услышала голос Чуна. Он доносился снаружи, со стороны внутреннего двора.

Она вышла на галерею и замерла.

Линь Шэн сидел в кресле под старой сакурой. Дерево уже начинало розоветь – первые бутоны набухали, готовясь раскрыться, и тонкие ветви тянулись к солнцу, словно живые. Хозяин откинул голову назад, подставив лицо утреннему свету, и повязка на глазах казалась ослепительно-белой на фоне неба. Руки лежали на подлокотниках расслабленно, без того напряжения, что обычно чувствовалось в каждом его движении.

Чун стоял рядом, готовый подхватить в любую минуту, но Линь Шэн не нуждался в поддержке. Он просто сидел и дышал.

Екатерина спряталась за колонной, не решаясь подойти. Сердце колотилось где-то в горле.

«Он вышел, – подумала она. – Впервые за много месяцев».

Ветер шевелил его волосы, и первые розовые лепестки падали на плечи, на колени, на руки, лежащие на подлокотниках. Линь Шэн не двигался, не говорил. Просто вдыхал воздух, напоённый весной.

Чун заметил девушку и помахал рукой.

– Мо! Иди сюда, поставь поднос!

Она подошла на цыпочках, стараясь не нарушить тишину этого момента. Поставила завтрак на низкий каменный стол. Линь Шэн повернул голову в её сторону.

– Это Мо? – спросил он.

– Да, господин, – ответила она, опуская глаза.

– Я узнал твои шаги, – голос его звучал спокойно и тепло. – Ты ступаешь легко, словно боишься потревожить воздух. И пахнешь цветами. Оставайся. Я хочу, чтобы ты поела со мной.

Девушка замерла. Чун удивлённо поднял брови.

– Господин, я служанка...

– Я знаю, – мягко перебил Линь Шэн. – Садись.

Екатерина села на край скамьи, чувствуя себя неловко и неуместно. Хозяин взял чашку с чаем, поднёс к лицу, вдохнул аромат, сделал глоток.

– Чун показывал мне гребень, – заговорил он, отставляя чашку. – Говорит, работа выполнена так искусно, будто вещь никогда и не ломалась. Я бы хотел увидеть это сам, но... – он чуть повёл рукой в сторону повязки, – ...увы. Мне остаётся только верить на слово. И я верю.

Екатерина молчала, не зная, что ответить.

– Я слышал, ты чинишь вещи для слуг, – продолжил Линь Шэн. – Разбитые чашки, треснувшие вазы, сломанные шкатулки. Говорят, твои руки – золотые. И работаешь ты по ночам, при свете масляной лампы, когда все уже спят. Это правда?

Она подняла глаза, удивлённая тем, что он знает так много. Линь Шэн словно почувствовал её недоумение.

– В этом доме мне рассказывают всё, – пояснил он с лёгкой усмешкой. – Даже то, что я не прошу рассказывать. Слуги любят сплетничать, а я люблю слушать. Это единственное развлечение, которое у меня осталось.

Помолчал, потом повернулся к ней. Слепые глаза под повязкой, казалось, смотрели прямо на неё.

– У тебя есть имя? – спросил он неожиданно. – Настоящее? Не Мо – это просто прозвище, которое дал тебе Чун. У тебя было имя до того, как ты пришла в этот дом?

Девушка замялась. Настоящее имя? Екатерина. Но что она могла сказать?

– Меня звали Катя, – сказала она тихо. – Но здесь все зовут меня Мо. Я уже привыкла.

– Катя, – повторил Линь Шэн медленно, словно пробуя слово на вкус. – Странное имя. Красивое. Оно звучит как ветер в листве. Я буду звать тебя Катя. Если ты не против.

Она подняла глаза. Он не мог видеть её, но она смотрела на его лицо, на повязку, на руки, обхватившие чашку.

– Зачем, господин?

– Потому что ты заслуживаешь имени, – просто ответил он. – Ты не просто служанка. Ты мастерица. Ты возвращаешь к жизни то, что я считал потерянным навсегда. Это не каждому дано.

Девушка опустила глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло. Никто не называл её по имени с тех пор, как она попала в этот мир.

«Катя, – пронеслось в голове. – Он назвал меня Катя. Значит, он видит во мне человека».

– Спасибо, господин, – сказала она.

– Не благодари, – усмехнулся Линь Шэн, поднимая чашку. – Просто продолжай делать то, что умеешь. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Вечером Екатерина сидела в своей каморке и работала над вещами отца Линь Шэна. Свиток с порванным краем был уже склеен – аккуратно, почти незаметно. Теперь она взялась за шкатулку: петля сломана, дерево треснуло у замка.

Кисть двигалась привычно, нанося тонкие слои клея. Струбцины зажимали трещины. Пальцы работали почти автоматически, но мысли блуждали далеко.

«Зачем я здесь? – спрашивала она себя. – Почему меня отправили в этот мир? Чтобы чинить чужие вещи? Чтобы влюбляться в человека, который даже не знает, кто я?»

Она остановилась и подняла глаза к тёмному потолку.

«Я попала сюда через свиток и печать. Но кто-то создал этот свиток. Кто-то написал заклинание. Зачем? Почему именно я?»

Ответа не было. Но внутри теплилась надежда, что когда-нибудь он появится.

Девушка вернулась к работе. Шкатулка почти готова – оставалось вставить новую петлю и отполировать крышку.

«Я не знаю, зачем я здесь, – думала она, – но я не могу уйти. Пока он не выздоровеет. Пока не пойму, что происходит».

Ночь уже наступила – она почувствовала знакомое жжение в кончиках пальцев. Отложила шкатулку в сторону.

Кошкой выскользнула из комнаты и побежала по коридору.

В покоях Линь Шэна было темно и тихо. Свет луны пробивался сквозь приоткрытое окно, ложась серебряными пятнами на пол. Хозяин стоял у окна, опираясь на трость, лицом к ночному небу.

Она запрыгнула на подоконник и тихо мурлыкнула.

– Ты сегодня рано, – сказал он, не оборачиваясь, но в голосе послышалась улыбка. – Я ждал тебя.

Девушка спрыгнула на пол, подошла к его здоровой ноге и потёрлась о неё. Линь Шэн опустил руку, погладил по спине.

– Сегодня я вышел во двор, – заговорил он, и голос звучал ровно и спокойно. – Сидел под сакурой, пил чай, дышал воздухом. Мне было хорошо. По-настоящему хорошо. Я почти забыл, что такое – чувствовать ветер на лице.

Она мурлыкнула громче, прижимаясь к его руке.

– Я говорил с Мо, – продолжил Линь Шэн. – С той женщиной, что чинит вещи. Она странная – тихая, спокойная, смотрит в пол. Но не боится меня. И пахнет цветами. Как ты.

Она замерла, но тут же расслабилась.

– Я узнал её имя, – сказал он задумчиво. – Катя. Странное имя, но красивое. Она улыбнулась, когда я назвал её так. Я не видел, но я чувствовал – она улыбается редко.

Прижалась к его ноге сильнее, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

– Ты знаешь Мо, кошка? – спросил Линь Шэн, и в голосе послышалась лёгкая надежда. – Ты чувствуешь её запах, когда она проходит мимо? Иногда мне кажется, я схожу с ума – но я не могу избавиться от мысли, что вы очень похожи.

Она не могла ответить. Только мурлыкнула. Линь Шэн вздохнул и покачал головой.

– Глупости, – сказал он с лёгкой самоиронией. – Кошка не может быть женщиной. Но я слишком долго жил в одиночестве и темноте. Наверное, я начинаю видеть то, чего нет.

Он повернулся и медленно пошёл к кровати. Она шла рядом, касаясь его ноги.

Хозяин лёг, и она запрыгнула на одеяло, устроившись у его бедра.

– Я рад, что ты есть, – сказал он, поглаживая её. – Ты единственная, кто не предал меня.

Она лизнула его палец.

– Завтра я снова выйду во двор, – голос его потеплел. – Буду сидеть под сакурой. Может быть, ты тоже захочешь прийти?

Она мурлыкнула в ответ.

Линь Шэн закрыл глаза и заснул, а она лежала на его груди и слушала, как бьётся его сердце.

Закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его тепло окутывает её.

ГЛАВА 9. Чёрная копоть

Чун нашёл её на кухне, где она стояла у очага и перебирала фасоль, чувствуя, как кости ломит от утренней сырости, а пальцы уже начали привыкать к грубой работе. Тётя Лань что-то напевала, помешивая суп, и на кухне было почти уютно, но когда Чун появился в дверях с озабоченным лицом и нахмуренными бровями, Екатерина сразу поняла, что просто так он не пришёл.

– Мо, ты нужна мне, – сказал он, и в голосе его прозвучало что-то новое, почти деловое, словно он наконец решился на что-то, о чём думал уже несколько дней.

Она вытерла руки о передник и пошла за ним, и он повёл её через двор к восточному крылу, не в её каморку, а дальше, в ту часть дома, где она ещё не бывала. Коридор здесь стал уже и темнее, пахло затхлым деревом и сыростью, и в конце его Чун остановился перед низкой деревянной дверью с бронзовым кольцом, отодвинул засов и толкнул её внутрь, и оттуда пахнуло холодной пылью и временем, которое остановилось много лет назад.

Внутри было темно, и только узкий луч света из коридора выхватил из мрака старый сундук, обитый почерневшим железом, и рядом с ним ещё три сундука поменьше, на которых громоздились свёртки и тёмные предметы, укрытые тканью, и всё это выглядело как забытое кладбище вещей, которые когда-то были дороги господину Линь Шэну, а теперь просто ждали, когда их выбросят или спасут.

– Это всё, что осталось от прошлой жизни господина, – сказал Чун, и голос его прозвучал глухо, почти с сожалением, словно он сам не знал, хорошо ли делает, что показывает ей этот тайник. – Вещи, которые господин Линь Шэн не велел выкидывать и которые никто не хотел чинить, потому что не умел или боялся прикоснуться к чужой боли.

Он подошёл к большому сундуку, откинул крышку, и внутри оказались предметы, аккуратно завернутые в выцветший шёлк, и Екатерина подошла ближе, заглянула внутрь и почувствовала, как сердце ёкнуло от узнавания, потому что даже в полумраке она увидела ручку старинной шкатулки, край треснувшей вазы и угол свитка с иероглифами, и всё это когда-то было дорогим, даже роскошным, а теперь лежало мёртвое, сломанное и забытое.

– Господин сказал, чтобы я показал тебе этот сундук, – сказал Чун, и почему-то понизил голос, словно боялся, что стены услышат его слова. – Он хочет, чтобы ты попыталась починить то, что сможешь, потому что говорит, если у тебя руки золотые, пусть работают на благо дома, а не только на кухне. Господин Линь Шэн давно не давал никому доступа к этим вещам, но в последние дни он словно почувствовал, что кто-то может вернуть им жизнь.

Екатерина провела пальцами по краю шкатулки, которая лежала сверху, и дерево оказалось тёмным, почти чёрным, с тонкой резьбой по краям, но на ощупь оно было шершавым, словно его покрыли чем-то липким и въевшимся, что не должно было быть на старом дереве.

– Можно мне взять это? – спросила она, указывая на шкатулку, и Чун кивнул, добавив, чтобы она была аккуратнее, потому что всё это было личным и господин Линь Шэн долго не разрешал никому прикасаться к этим вещам, а потом вышел, оставив её одну в пыльной кладовой.

Она постояла мгновение, вдыхая запах старого дерева и сырости, потом бережно достала шкатулку и завернула её в край своей юбки, чтобы не уронить, и пошла в свою каморку, чувствуя, как внутри разрастается странное, почти болезненное любопытство к тому, что она увидела.

В каморке она разложила на топчане чистую тряпицу, которую нашла на кухне, поставила на неё шкатулку и зажгла масляную лампу, и жёлтый дрожащий свет упал на тёмное дерево, высвечивая каждую трещину и каждый скол, которых оказалось больше, чем она заметила с первого взгляда. Она села на корточки перед топчаном и принялась рассматривать шкатулку, и даже при тусклом свете лампы было видно, что вещь когда-то была красивой, с перламутровой инкрустацией на крышке, которая местами выпала, с резными драконами на боковых стенках, которые вились вокруг какого-то цветка, но петля была сломана, замок заржавел, а на одной из стенок зияла длинная трещина, уходящая вглубь дерева.

Екатерина взяла скальпель и начала аккуратно счищать грязь с краёв трещины, и работа пошла привычно, пальцы двигались сами, потому что она любила эту стадию, когда руки знают, что делать, а мысли блуждают где-то далеко, и она думала о Шэне, о том, как он сидел под сакурой и назвал её Катей, о том, как его пальцы дрожали, когда он гладил её в кошачьем обличье, и тут же одёрнула себя, мысленно обозвав дурой, потому что сейчас надо было работать, а не витать в облаках.

Она провела пальцем по внутренней стенке шкатулки, и вдруг пальцы наткнулись на что-то липкое, и она вздрогнула, потому что такого быть не должно – старое дерево должно быть сухим и шершавым, а не влажным и маслянистым. Она поднесла руку к свету и увидела на подушечках тёмный, почти чёрный след, который пах сладковато, но с примесью горечи, как прогорклое масло или старый лак, но не деревянный, а какой-то другой, чужой.

Она взяла ветошь, смочила её в своём реставрационном растворе, который всегда помогал в мастерской, и осторожно провела по внутренней стенке, но чёрная грязь не смылась, а только растеклась, въевшись глубоко в поры дерева, словно была частью его структуры, и это было странно, потому что она никогда не сталкивалась с такой стойкостью. Она попробовала другой растворитель, тот, что использовала для удаления старых клеев, но результат оказался таким же, и тогда она взяла скальпель, пытаясь соскоблить эту плёнку, но тонкая въевшаяся корка не поддавалась, и она поняла, что если продолжит, то повредит дерево, и тогда шкатулка будет потеряна навсегда.

Екатерина откинулась на пятки и долго смотрела на шкатулку, на трещину на стенке, на липкую чёрную плёнку внутри, на выпавшую инкрустацию, и что-то в этом было неправильное, не просто время, не просто небрежное обращение, а что-то другое, целенаправленное, словно кто-то специально хотел уничтожить эту вещь изнутри, сделать её негодной, сломанной до самого основания. «Это похоже на порчу», – подумала она, и внутри похолодело, потому что слово пришло само собой, из какого-то древнего инстинкта, который она не знала, что у неё есть, и она вдруг вспомнила слова Линь Шэна о том, как Сун Мэйлинь ушла от него, оставив его одного в темноте и боли, и её пронзила догадка, что всё это могло быть связано.

Она убрала шкатулку под топчан, решив, что завтра начнёт с чистого листа, но сон не шёл, и она лежала на соломенном тюфяке, глядя в тёмный потолок, и в голове крутились обрывки мыслей о Сун Мэйлинь, о невесте, которая ушла, о Шэне, который ослеп, и о вещах, покрытых чёрной липкой грязью, которую невозможно было отчистить. «У меня нет доказательств, – сказала она себе, – но я знаю, что это не просто так, и я должна узнать правду, потому что радинего я не могу остановиться».

И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а только вздохнула с облегчением, потому что тело сжалось, мир потерял цвет, запахи стали острее, и она выскользнула из комнаты кошкой, побежала по тёмным коридорам к покоям генерала, и там было тихо, жаровня почти потухла, но воздух оставался тёплым и тягучим, а Линь Шэн спал, но не мирно, он метался на кровати, что-то бормотал и сжимал одеяло в кулаке.

Она запрыгнула на кровать, устроилась у его бедра, прижимаясь пушистым боком к его ноге, и он вздохнул, накрыл её рукой, сжал пальцы на её шерсти не больно, но крепко, и сквозь сон прошептал: «Мэйлинь… зачем ты… зачем ты…» И Екатерина замерла, потому что сердце её, или то, что у кошек считалось сердцем, забилось чаще, и она поняла, что он зовёт невесту во сне, но не с любовью, а с горечью и болью, и это было страшнее, чем если бы он звал её с тоской.

Она осторожно лизнула его запястье, там, где бился пульс, и он вздрогнул, но не проснулся, только рука на её спине сжалась чуть крепче, словно он искал опору во сне. Она лежала на его груди, слушала, как бьётся его сердце, и думала о чёрной липкой грязи внутри шкатулки, о том, как она въелась в дерево и как невозможно было её отчистить, и она не знала, что это такое, но знала одно – она должна узнать, должна понять, кто и зачем это делал, потому что это была не просто грязь, это была порча, и порча была направлена на него, на Шэна, на его дом, на его вещи, на его память.

«Я не знаю, что это такое, – думала она, прижимаясь носом к его рубашке, от которой пахло благовониями, лекарствами и чем-то тёплым, живым, – но я узнаю, я должна узнать, ради него, ради того, чтобы он перестал звать её во сне с такой болью». Она закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его сердце бьётся ровно под её ухом, как его дыхание становится глубже и спокойнее, и за окном шумел ветер, а почки на старой сакуре набухали, готовясь лопнуть, и где-то далеко, за городской стеной, в ночи кралась опасность, но здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и она была рядом с тем, кто перестал быть для неё просто генералом и давно уже стал Шэном – человеком, которого она хотела спасти.

ГЛАВА 10. Яд в деталях

На следующее утро Екатерина проснулась раньше обычного, ещё до того, как Чун постучал в её дверь, и это было странно, потому что никогда раньше она не просыпалась сама – её всегда будил холод или голос главного слуги, – но сегодня её разбудила мысль о той маслянистой копоти, что въелась в дерево и не поддавалась ни одному из её растворов. Она села на топчане, поёжилась от утреннего холода и сразу полезла под топчан за шкатулкой, завернутой в тряпицу, и долго рассматривала тёмное дерево при тусклом свете масляной лампы, пытаясь понять природу этой субстанции, которая отказывалась исчезать.

Работа на кухне тянулась бесконечно долго – все её мысли были заняты шкатулкой и той липкой плёнкой, что не смывалась, – и она мыла посуду и чистила овощи механически, почти не замечая собственных движений. Тётя Лань поглядывала на неё с подозрением и несколько раз спрашивала, не заболела ли она, но Екатерина только качала головой и улыбалась, стараясь не выдать нетерпения. Когда наконец наступил полдень и основные работы были закончены, она попросила у Чуна разрешения снова пойти в кладовую, и он, удивлённый её рвением, но явно довольный, кивнул и даже сказал, чтобы она брала всё, что нужно, потому что господин Линь Шэн лично распорядился не отвлекать её от реставрации.

Она провела в кладовой почти три часа, перебирая вещи из сундука одну за другой, и каждая находка подтверждала её догадку. Ваза с трещиной, внутри которой обнаружилась та же маслянистая копоть, въевшаяся в глину. Шкатулка для украшений с выпавшими перламутровыми вставками и липким налётом на внутренней стенке. Старая чернильница с засохшей тушью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась смешанной с чем-то тёмным и маслянистым. И даже свиток с каллиграфией, на котором проступили странные потёки, похожие на следы от какой-то жидкости. Все эти вещи были повреждены изнутри, и повреждения выглядели не как результат времени или небрежности, а как целенаправленная работа – кто-то специально втирал эту тёмную субстанцию в каждую трещину, в каждый стык, в каждую пору материала, чтобы разрушить его изнутри.

Она сидела на корточках посреди кладовой, окружённая разложенными на полу предметами, и по спине бежал холодок, потому что перед ней вырисовывалась картина, которую не хотелось принимать, но нельзя было отрицать. Вспомнились слова тёти Лань, оброненные как-то за ужином, когда Екатерина спросила про Мэйлинь. Тётя Лань тогда сказала, что молодая госпожа была красивой и капризной, любила дорогие вещи и часто переставляла их в своей комнате, а ещё у неё был свой будуар, куда слугам входить не разрешалось. И ещё тётя Лань упомянула, что некоторые из этих вещей потом стояли в покоях генерала, потому что Мэйлинь говорила, будто хочет украсить его комнату, чтобы ему было уютнее, и он, ослеплённый любовью и доверием, соглашался.

«Она делала это специально, – пронеслось в голове Екатерины, и внутри всё похолодело. – Она не просто ушла от него. Она сначала разрушила всё, что ему принадлежало. Она отравила его вещи. Она отравила его дом. Она хотела сломать его дух, чтобы он не мог сопротивляться».

Она взяла в руки вазу и поднесла её к свету, разглядывая тёмный налёт на внутренней стенке, и вдруг осознала, что это не просто грязь и не просто порча, а нечто более страшное – яд, который въедался в материал и постепенно разрушал его изнутри, и если яд был в вещах, то он мог действовать и на человека, который эти вещи трогал, которому они принадлежали, который жил среди них. Вспомнилось, как Линь Шэн говорил ей, что после ухода Мэйлинь он чувствовал себя всё хуже, что его окружение словно сжималось вокруг него, что он терял не только зрение и ногу, но и память, и надежду, и волю к жизни. Теперь это обретало страшный смысл – это было не просто следствием отравления, это было следствием того, что всё вокруг него пропиталось этой чёрной липкой ненавистью.

Она решила попробовать очистить одну из вещей, самую простую – старую деревянную расчёску, что лежала на дне сундука. Работа заняла больше часа: она действовала осторожно, в несколько этапов, нанося тонкие слои растворителя, соскабливая плёнку скальпелем в самых трудных местах, полируя поверхность мягкой тканью. И каждый раз, когда тёмный налёт отходил и под ним появлялось чистое, светлое дерево, её наполнял странный прилив сил, словно вместе с грязью она счищала что-то тяжёлое, давящее, что мешало дышать. Когда расчёска была готова, она положила её на ладонь и долго смотрела, как гладкое дерево поблёскивает в свете масляной лампы, и вдруг заметила, что голова, которая ныла весь день, перестала болеть, а дышать стало легче, словно она сама освободилась от какой-то тяжести.

Вечером, когда она вышла из кладовой и направилась на кухню помогать тёте Лань, в коридоре она столкнулась с Чуном. Он выглядел озабоченным, но не тревожным – скорее удивлённым, – и, увидев её, остановился и сказал, не скрывая изумления в голосе:

– Мо, ты не представляешь, но у господина сегодня впервые за много месяцев нет лихорадки. Он спокоен, не мечется во сне, даже попросил принести ему книгу. Я не знаю, что ты делаешь, но продолжай, ради всех богов, продолжай.

Екатерина замерла, чувствуя, как внутри разливается тепло, потому что вдруг поняла – это не совпадение. Каждая очищенная вещь, каждый предмет, освобождённый от тёмного налёта, возвращал Линь Шэну частицу его самого. Она стояла в коридоре, слушая Чуна, и знала, что теперь у неё есть цель, которая важнее всего на свете.

Ночью, когда она снова стала кошкой и прибежала в его покои, он уже не метался во сне. Он лежал ровно, дыхание было глубоким и спокойным, и когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он даже не вздрогнул – только рука машинально легла на её спину. Сквозь сон на его губах блуждала лёгкая улыбка, и это была первая улыбка, которую она видела на его лице с тех пор, как пришла в этот дом. Она закрыла глаза, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце, и думала о том, сколько работы ещё предстоит – в сундуке оставалось больше двадцати предметов, каждый из которых требовал очищения, и каждый приближал его к исцелению. Она знала, что будет делать это, сколько бы времени ни потребовалось, потому что теперь видела связь между своей реставрацией и его жизнью, и эта связь была реальнее всего, что она знала раньше.

Она лежала на его груди, слушала его дыхание и думала о Сун Мэйлинь, о женщине, которая была его невестой и которая целенаправленно отравляла его дом, его вещи, его жизнь. Внутри закипала холодная злость – она не могла понять, как можно сделать такое с человеком, который любил тебя, который доверял тебе, который был готов отдать тебе всё. «Ты не просто ушла, – думала она, прижимаясь к его рубашке, – ты хотела его уничтожить. Ты хотела, чтобы он сгнил заживо в своём доме, окружённый твоими отравленными подарками». И в этот момент она поклялась себе, что восстановит всё, что можно восстановить, вернёт ему каждый предмет, который у него отняли, очистит его дом от этой чёрной липкой ненависти, и не успокоится, пока он не станет свободным.

Назад к карточке книги "Служанка для генерала или Кошка по ночам (СИ)"