Текст книги "Цена доверия (СИ)"

Автор книги: Renat Sakhib

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 30

Сколько себя помнила, Айрил готовила документы всю свою жизнь – сначала при своём отце, который вёл записи, управляя своей небольшой базарной лавочкой, потом здесь, уже на заставе, куда её взяли писарем семь лет назад, когда отец умер зимой от лёгочной хвори и Айрил не знала куда податься и чем заняться. За эти годы, проведённые на заставе, она научилась смотреть на служивших здесь не так, как обычно они смотрели сами друг на друга, а как человек, который записывает каждое слово за говорящим и потому невольно замечает за ними то, на что сами говорящие не обращают внимания.

Ердена она научилась уважать и довольно высоко ценила – не той почтительностью, что обычно положена коменданту исключительно по занимаемой им должности, а намного иначе и глубже. Айрил видела, сколько бумаги он мог перевести, переписывая слово за словом, прежде чем остаться довольным найденной формулировкой, и понимала, что эта его дотошность – вовсе не форма занудства, а словно проявление его заботы о людях, чья судьба порой зависела от точности применённого комендантом слова в отчётах и прочих документах. Она также видела, что его одиночество было осознанным выбором, сделанным им однажды и с тех пор поддерживаемым исключительно усилием воли, и по всей видимости это усилие в последние дни, впервые на её памяти, начало давать слабину.

Джарггала она знала как человека, которого легко можно было бы недооценить, если судить только по его внешней небрежности, довольно часто проявляемой им в повседневности – циничного, любящего всякие мелкие вольности вроде подарка в виде вяленого мяса, курта или табака от мелких торгашей, но при этом обладавшего тем видом практической служебной честности, что бывает поважнее любой иной показной безупречности. А после того как она узнала о его признании коменданту, которое он сделал несколько дней назад будучи наедине с Ерденом, Айрил в очередной раз пересмотрела своё мнение о Джарггале, соотнося его с тем самым уважением, что не принято выражать вслух, держа при себе.

О караванщике Факире она думала со сложными чувствами, ведь он по сути был для неё незнакомцем, оттого в её суждениях не было ни капли осуждения, но и сочувствием называть это было никак нельзя. Она достаточно долго вела документы заставы Дымчатого Перевала, чтобы знать: почти каждый человек хоть раз в жизни да и выбирал возможность не задавать вопрос, ответ на который был бы неудобен, и Факир не был ни первым, ни последним в этом смысле. Но несмотря на это она всё же записывала его объяснения только сегодня утром у камня весов и явственно слышала в его уставшем старом голосе слой честности, что позволил ей поверить в то, что купец достаточно искренен и не пытается с помощью лжи или полуправды вывернуться, понимая, что часть ответственности лежит полностью на нём.

Данияра она и вовсе поначалу приняла, как и все присутствовавшие, за простого охранника караванного груза, но уже после его первой же бесстрастной речи, произнесённой у камня весов, испытала нечто похожее на смешанное профессиональное восхищение, разбавленное большим бурдюком тревоги. Айрил сама всю свою жизнь привыкла работать над точностью записываемых ею формулировок в документы Дымчатого Перевала и за семь лет службы научилась ценить не только свои навыки, но и чужое мастерство в таком деле, несмотря на то, что действия и документы Данияра были в данном случае направлены против интересов заставы. Его встречный протест, который она перечитала несколько раз, практически был составлен безупречно – в нём не было ни одной лишней запятой, ни одного ненужного слова или пространной формулировки, за которое можно было бы хоть как-то уцепиться, чтобы отклонить его рассмотрение. Противостоять такому опытному человеку означило в их ситуации только одно – потребуется от всех на заставе работать вдвое, а может и вчетверо, тщательнее установленных на заставе обычных стандартов, и часть личности Айрил – та, которая в своё время восхитилась условиями службы и полюбила досмотровую работу с текстами различных документов больше, чем конечный результат – находила в данных сложившихся обстоятельствах какое-то мрачное удовольствие.

Что касается начальника гарнизона заставы Батыра, то она старалась не думать о нём слишком долго, но вовсе не потому что обычно вообще не думала о Батыре, а потому что полёт её мысли в эту сторону она тщательно контролировала, не позволяя им ничего лишнего, чтобы они не смогли хоть как-то отразиться на её лице, особенно в те ситуации когда он появлялся рядом с ней. Но Айрил, конечно, не могла не отметить суровость и опытность Батыра, двенадцать лет службы которого в досмотровой службе выработали в нём вымуштрованную размеренность и основательность, с которой он, как правило, расставлял посты и разговаривал с младшими бойцами, краткость докладов, когда он заходил к Ердену, и вот уже сколько зим сдерживаемый им интерес, так и не позволивший ему начать с ней разговор, который вряд ли хоть как-то касался их общей службы. Она чувствовала и знала за ним этот интерес, но тем не менее держала уже саму себя в руках, как привыкла держать драгоценные записи внутренних протоколов или прямых распоряжений Ердена, словно подшивая их в отдельную папку, которую не должны были увидеть ни Батыр, ни кто-либо ещё, но к которой она возвращалась время от времени.

Впрочем, в сложившейся ситуации все эти мысли здесь и сейчас, несомненно, отступили на второй план, ввиду срочности самого дела, стоящего перед их досмотровой службой. Непосредственно Ерден дал ей чёткую задачу – составить встречное донесение в Куорлу и она взялась за её исполнение с той же собранностью и методичностью, с какой готовила документы по изъятию груза в караване Факира до самого утра бралась, перед которой даже накопившаяся усталость последних дней была чем-то незначительным и не требующим хоть маломальского внимания с её стороны.

Для начала Айрил приступила не с формулировок в документе, а с перечня имеющихся фактов, которые нужно было изложить в строгой логической последовательности, чтобы каждый предыдущий подчёркивал и усиливал следующий. С этого ракурса следовало указать на подлинность собранных досмотровой службой улик в виде расхождение в датах маршрута и подтверждённое совпадение оттиска печатника на грузах разных лет. Затем стоило привести данные предыдущих подобных дел, найденных Сербеком в архивах заставы и предоставить полные показания Факира, данные им на добровольной основе. И, наконец, акцентировать на сам факт обращения Ксеррата напрямую к имперской администрации в обход процедуры рассмотрения в торговой палате, который если следовать логической последовательности, выстраиваемой Айрил, выглядел в больше степени как признание слабости их позиции, чем уверенность в их правоте, поскольку при абсолютной законности своих действий было бы маловероятным даже рассматривать вариант поиска обходных путей влияния на возникшую ситуацию. Она постаралась записать этот напрашиваемый вывод отдельной строкой максимально чётко, избавив формулировку деталями, которые можно было бы считать неким рассуждением и насытив её так, что вывод звучал как очередной факт среди других выявленных заставой фактов.

Ерден зашёл в кабинет, где Айрил корпела над первым черновым наброском, спустя примерно в полтора полена в костре, сел напротив неё, взял черновик и молча стал вчитываться в строчки, слово за словом, с тем же обычным вниманием, с каким читал любой документ, оформляемый на заставе. Айрил, глядя на его знакомое ей уже семь лет сосредоточенное лицо, поймала всё же саму себя на мысли, что примерно также выглядит и она сама, когда, читая, оценивает чужой текст и чужие формулировки на применимость в той или иной ситуации, ища логические трещины в документе, чтобы перекрыть их прежде, чем их найдёт противоположная сторона.

– Кхм… Вот здесь, Айрил, – сказал он, указывая указательным пальцем на середину текста в черновике, – слишком уж похоже на неуклюжее оправдание. Мы не должны дать и камешка неуверенности, будто оправдываясь, мы исключительно докладываем – чётко, сухо, по существу, без возможности иной трактовки.

Айрил молча кивнула и тут же при Ердене переписала указанный им абзац, убирая интонацию защиты, заменяя содержание на хладнокровные и неоспоримые факты – умение, которое она выработала за годы своей службы в досмотровой службе, чтобы правда в заковыристых строках документа звучала неопровержимо, а не жалобно словно бездомный котёнок, перо под её рукой уверенно выпрямляло каждую фразу, не меняя при этом общей направленности документа и не внося сумятицу в ранее изложенные факты.

– Уже намного лучше, да, – удовлетворенно сказал Ерден, дочитав новый вариант переписанного Айрил абзац. – Стоит также добавить вот здесь ещё одну строчку ближе к концу, прямо указав на вмешательство юридического представителя гильдии, включенного с непонятно какой целью в числе охраны каравана с самого начала, при том что у него с собой была грамота имперской палаты. Пусть чиновники в Куорлу при ознакомлении с нашим документом зададутся логичным вопросом – зачем обычному купеческому грузу требуется поверенный настолько высокого уровня, причем заранее приставленный под видом охранника к грузу.

Айрил также вписала и эту подсказанную Ерденом деталь, перо было на миг замерло над бумагой, когда Айрил задумалась над формулировкой почётче, а затем аккуратно легло на неё нужной и понятной строкой, при этом Айрил отметила про себя, что именно эта фраза, короткая и буквально на первый взгляд вполне себе второстепенная и даже малозначащая, если смотреть ситуацию, изучаю каждую её деталь отдельно, может в конце концов оказаться возможно самой убедительной во всём подготовленном ею документе – тонкость, которую приметил точный глаз и досмотровое чутьё коменданта, а она сама чуть было не упустила, немного увлёкшись перечислением более очевидных улик.

Когда документ был готов и подписан, а чернила на последней строке ещё блестели, не успев впитаться, Ерден вышел вместе с ней во двор, где на насестах, устроенных специально для этой цели, содержались двое тогрулов заставы – крупные, с тяжёлым немигающим взглядом, привыкшие к рукам людей настолько, насколько вообще может привыкнуть хищная птица, то есть не до конца и никогда.

За ними ухаживал один из младших помощников Толеу – молодой парень по имени Ербол, немногословный, целиком поглощённый своим делом настолько, что даже не поднял взгляда, когда комендант с писарем подошли ближе, продолжая деловито проверять ремни на лапе одной из птиц.

– Этого готовь, – сказал Ерден, указывая на более крупного и, судя по перьям, более выносливого тогрула. – Куорлу, срочно, без остановок в пути, если погода позволит.

Ербол молча кивнул, отставил корм в сторону и первым делом провёл пальцем по тонкому медному кольцу на лапе птицы – простому плетению, из тех, что заставский кузнец обновляет раз в сезон для дальних гонцов: снимает часть тяжести долгого перелёта с крыльев, позволяет тогрулу дольше обходиться без корма и питья в пути. Кольцо чуть заметно отозвалось теплом под пальцами – чары ещё держались, не выработались со времени последнего полёта. Только после этого он принялся закреплять на другой лапе птицы небольшой прочный футляр, куда Айрил, сложив документ вчетверо и обернув его вощёной тканью для защиты от влаги, вложила донесение сама, лично проверив, что печать заставы не повредилась.

– Коли ветер не успеет снова перемениться, нойон, то тогрул долетит за два дня, – сказал наконец Ербол, впервые за всё это время подав свой молодой звонкий голос.

Ерден кивнул ему в ответ, одновременно наблюдая за тем, как Ербол ещё раз проверяет крепление футляра, а затем, коротким обученным движением руки, отправляет птицу вверх. Послышался тяжёлый взмах крыльев, необходимый разгон, и вот уже тогрул досмотровой службы набирает нужную высоту над стенами заставы Дымчатого Перевала, стремительно уходя в сторону перевала, туда же, куда несколько поленьев в костре назад, по всей видимости, ушёл и гонец Данияра.

Айрил ещё долго с нескрываемым восхищением посмотрела вслед улетающей птице, пока та не превратилась в едва-едва различимую точку на фоне серого и стремительно темнеющего неба, а потом и вовсе растворилась на нём без какого-либо следа, будто птица слилась с сами небом в единое целое. Прекратив пялиться на небо, Айрил подумала о том, что теперь исход их спора по грузу в караване Факира зависит не только от точности подготовленных ими бумаг и не только от твёрдости и выдержки коменданта, но и от простой, и можно сказать, почти случайной вещи – от того, какой из тогрулов долетит быстрее и чьё донесение ляжет на стол имперского чиновника первым.

– Что ж мы проделали хорошую работу, Айрил, – сказал Ерден, стоявший всё это время рядом с ней, в отличие от Айрил он всё ещё разглядывал небо, куда улетела птица, будто бы его взгляд мог хоть как-то ускорить её полёт.

– Обычная работа, нойон, – ответила она, чуть кивая, хотя в груди Айрил будто что-то тёплое отозвалось на эту, казалось бы, самую простую обычную похвалу больше, чем того следовало бы, но она тут же мысленно одёрнула саму себя, посчитав за недостойное проявление слабости, как впрочем одёрнула бы любого другого, если бы находилась поблизости и поняла это по внешним проявлениям и признакам.

Она развернулась и поспешила уйти со двора, чтобы вернуться к своему столу и доделать копии для архива, ведь привычную работу никто не отменял, тем более сам Ерден, который строго следил за этим. Краем глаза она успела увидеть невдалеке от насестов с тогрулами Батыра, идущего через двор в их сторону видимо к Ердену с очередным докладом о постах или по более обыденному поводу, и заставила себя не задерживать взгляда на нём дольше, чем позволяла себе в другое время, снова возвращая собственные мысли к предстоящей работе.

Глава 31

Весть о произошедшем на заставе дошла до Нуршата уже на второй день после зачитывания отчета у камня весов – не тогрулом, а обычным гонцом, вернувшимся с торгового тракта, с которого слухи расходятся быстрее самой почты, если знать, у кого и что спрашивать, и умеешь считывать недосказанное между чужими словами. Он спокойно выслушал доклад в своей конторе – тесной комнате при складе Ксеррата в приграничном небольшом городке, заваленной описями и расчётными книгами настолько плотно, что дневной свет из единственного окошка ложился на стол узкой, вечно занятой бумагами полосой, будто даже солнечному свету здесь было тесно среди чужих и непонятных солнцу цифр – не выразив ни удивления, ни какой-либо особой тревоги. Только лишь знакомая тяжесть в груди от этой новости дала знать о себе, но с ней Нуршат довольно давно свыкся, как с возрастом привыкают с застарелой боли в спине: она вроде и не мешает работать, при этом никогда полностью не отпуская, не спеша тлея, точно кучки угля, прикрытые золой от прогоревших поленьев.

Груз в караване Факира по всей видимости был заподозрен и перехвачен досмотровой службой. Комендант заставы оказался намного дотошнее, чем рассчитывали в гильдии, которая, отправляя груз через горный перевал, и не думали, что камень, который должен был просто лежать на обочине, вдруг подпрыгнул и попал под колесо телеги. Благо, что заранее приставленный к грузу Данияр действует по обычному уже отработанному протоколу – протест, поверенный, тогрул в имперскую администрацию, а не торговую палату. Всё, о чем сообщили Нуршату, в целом укладывалось в знакомую уже схему, как укладывается обычная нить в руках опытного портного в уже протоптанный им узор давно заученного назубок орнамента: согласованный план действий и его реализация, неожиданная помеха, переросшая в реальную проблему, эскалация отчёта досмотровой службы через предварительно подготовленную юридическую защиту посредством направления встречного протеста, прямое обращение к вышестоящим связям гильдии в имперской администрации – механизм, который всегда срабатывал одинаково безотказно и уже не раз, сколько бы гильдия его не применяла в проблемных ситуациях, которые были очень редки. Сам Нуршат мог бы, наверное, рассказать не менее половины этой спланированной гильдией последовательности действий наперёд, спроси кто-нибудь его мнение перед началом всей этой затеи с грузом для мятежников, спрятанного в караван Факира. Но, конечно же, его мнения никто и никогда не спрашивал – ни в этот раз, ни в прошлые, и он уже давно перестал чего-либо ожидать от руководства гильдии, как человек, который перестал ожидать получения адресованных лично ему писем, поскольку знает, что его адрес давно потерян теми, кто знал его и мог бы хоть что-то ему написать.

Немного размяв затекшие плечи, он, не спеша, налил себе в пиалу любимый им кхандский чай, остывшей уже час назад и подёрнутый тонкой масляной плёнкой, но не ставший от этого невкусным, неутративший своего изысканного тонкого аромата – вместе с тем пить его остывшим Нуршату не хотелось, но пустые незанятые ничем собственные руки в такие минуты, когда кучно навалились проблемы, раздражали приказчика даже больше, чем чуть-чуть горчащая жидкость высушенной чайной травы – и сел у самого окна, поглядывая на пыльную мощеную гладким камнем улицу торгового квартала. Там за окном уже начинался обычный суетливо-крикливый день: мелкие торговцы и вполне себе зажиточные купцы открывали свои лавчонки со скрипом, похожим на зевок, разносчики всего, что можно себе представить и нельзя, кричали о своих товарах наперебой, перебивая друг друга, где-то в самой тёмной глубине улицы заскрипела несмазанная тележная ось ремонтника обуви и всяческой мелочи – голос хоть и небольшого, но густонаселенного городка, абсолютно равнодушный к тому, что где-то там далеко-далеко на Дымчатом Перевале решается сейчас судьба ценного для гильдии груза, способного стоить десятка, а то и сотни человеческих жизней в горах Хорасата, если всё же дойдёт до места назначения, к его интересанту. И от этого безразличия шумной улицы Нуршату становилось немного не по себе, только лишь тишина его собственной конторки хоть как-то спасала его душевное равновесие.

Пять вёсен назад, когда его только-только ввели в этот малый и сокрытый от посторонних глаз круг дел, Нуршат изначально воспринимал свою роль несколько иначе – как некую временную ступень, лишь необходимую для того, чтобы как-то подняться выше в структуре Ксеррата, доказывая между делом свою собственную полезность нужным людям, чьих имён впрочем он даже толком и не знал, только изредка слышал о них в посторонних разговорах вышестоящих лиц гильдии, тут же обрывавшихся, стоило ему заглянуть или войти в комнату или кабинет, будто бы дверь, служившая естественным барьером перед входом внутрь, еще и несла на себе некую магическую печать «не для твоих ушей». Ещё тогда он думал, что буквально через весну-вторую его таки переведут на более чистую и благородную работу – торговлю заморскими тканями, сеятельным зерном, даже обычными грузами, где не приходится извиваться, вилять и не договаривать, лишь бы нанимать купцов для сопровождения сомнительных, а то и вовсе запрещенных грузов, да и не приходится ему после смотреть на то, как эти люди, доверившиеся его увещеваниям или алчно сглупившими из-за предложенных им денег, теряют свою репутацию, уносясь словно щепки под напором бурного течения туда, куда их несёт шквал бесконтрольной воды, а вовсе не туда, куда они сами хотели бы плыть.

И вот уже прошли эти пять вёсен, а никакого перевода не случилось, при этом сам Нуршат всё глубже увязал именно в этой части дел гильдии весьма сомнительного вида. Такие дела не принято было заносить в открытые книги учёта, о них говорили обиняками или вкользь даже между своими, словно опасаясь, что если назвать эти вещи прямыми словами без экивоков, то это может повлечь возложение определённой ответственности на самого говорящего. Он в целом уже давно перестал что-то уточнять или спрашивать о тех, кто именно принимает решение об отправке каждого конкретного груза, кто выбирает и согласовывает маршрут следования каравана с грузом, кто привлекает печатников для оформления документации так, чтобы нельзя было хоть как-то придраться. Он был всего лишь голосом гильдейских воротил, через который принятые ими решения доходили в конце концов до людей вроде того же Факира – всего-навсего посредственным передаточным звеном огромного механизма, чья работа заключалась исконно в том, чтобы вовремя говорить нужные слова, подбирая нужный тон к беседе, не больше, но и не меньше, как тот же колокол бьёт не по своей собственной воле, а лишь по воле того, кто дёргает верёвку.

«Вам нет нужды знать больше, чем в них написано» – именно эту фразу он произнёс при встрече с Факиром три недели назад, отработанным за прожитые вёсны тоном, каким произносил её десятки или сотни раз прежде, совершенно разным людям, по разным поводам, да в отношении разных грузов, если верить заранее оформленным бумагам. Фраза эта давно уже перестала ощущаться им как просто обычными словами и стала для Нуршата чем-то вроде своеобразного ключа, который принято проворачивать в одном и том же замке строго заведённым образом, даже не задумываясь больше о форме бородки. Иногда, впрочем, он задумывался: понимают ли те, к кому он обращается с этой фразой, что произносит он её вовсе не по собственной воле, а по указанию гильдейцев сверху, слово в слово, почти как заученный назубок текст – или же они считают его самого истинным автором сего обмана, тем, кто решает и придумывает хитроумные планы, а не просто-напросто выполняет чью-то навязанную чужую волю с сугубо профессиональной, холодной, отработанной вежливостью, отполированной почти что до блеска, и за которым уже вовсе трудно разглядеть, где кончается сама служба гильдии и проявляется человек, сам Нуршат.

Он и вправду давно перестал искать в себе хоть какие-то зачатки морального превосходства над теми, кто отдавал ему прямые приказы. Первые пару зим он ещё может быть и убеждал самого себя, что несёт заметно меньшую ответственность, нежели настоящие хозяева этой системы, о которых Нуршат мог лишь догадываться – ведь он по сути своей всего-навсего лишь передавал их слова, не выбирая груз, не назначая маршрут, не решая, кому именно лгать. Он лишь определял способ этой лжи, прямой она будет или косвенной, витиеватой и трудноуловимой или прямой и неприкрытой ничем. Но со временем даже это столь малое самооправдание Нуршата истончилось само собой и кануло в небытие – нет, не под грузом чьих-то чужих (и несомненно ложных) обвинений, а под своим собственным взглядом, обращённым Нуршатом внутрь самого себя, в самую свою суть, именно тем взглядом, от которого никак и некуда не спрячешься даже за закрытой дверью его конторки. Он полагал, что даже передаточное звено, знающее, что передаёт через себя ложь, виновно далеко не меньше того, кто эту изначально ложь придумал – просто виноватость эта иная, другого рода, она тихая и без открытого злого умысла, но от этого она не становится менее реальной, ведь скрытый яд действует далеко не слабее явного, а только лишь медленнее, незаметнее, исподтишка.

И тем не менее он продолжал делать вверенную ему работу, несмотря ни на что – не потому что находил в ней особенное удовлетворение, а просто потому что альтернатива или отказ была немыслима для Нуршата чисто практически: у него ведь была своя семья, какие-никакие обязательства, некоторое положение в том небольшом обществе, в котором он крутился день ото дня, и которое он выстроил не в одночасье – терять всё это Нуршат принципиально не собирался. Кто он собственно такой, чтобы теперь, спустя пять долгих зим, начать сопротивляться выстроенной и отлаженной ещё до него системе, частью которой в своё время он сам всё же стал добровольно, без угроз или увещеваний, пусть, конечно, и не до конца понимая тогда, на что именно он соглашается, точно человек, впервые ступивший на лёд, не зная, насколько он может быть тонок, а после уже и не может никак сойти назад, не рискуя провалиться под лёд.

Затем Нуршат вспомнил другой свой разговор уже трёхлетней давности. В то время он был лишь посредником в другом деле, вовсе не главным действующим лицом, но помнил тот разговор с досмотрщиком на другой равнинной заставе, будто это было вчера. Досмотрщик тогда отказался от предложенных им денег, он помнил даже интонацию того отказа этого лысого кхандца – обыденно-сухую, без гнева, без раздражения, будто человек просто отклонял невыгодную ему сделку, а не предложение, способное поломать ему карьеру на службе, если обстоятельства станут достоянием гласности и попадут к его руководству. Отказ этот был по сути его хоть и небольшой, но неудачей, ведь ему после пришлось искать другой маршрут для каравана. Теперь же, столкнувшись с ещё одним случаем, когда досмотровая служба становится камнем преткновения уже на другой заставе, Нуршат будто ощутил лёгкий, почти что философский холодок, когда просматривая список людей, причисленных к заставе, увидел имя того самого досмотрщика. Всё же верно говорит молва, что мир тесен, точно комната без окон, да и решения, принятые несколько лет назад, могут вернуться годы спустя.

Данияр же, судя по полученному Нуршатом донесению, уже сделал практически всё, что ему и предписывал протокол на такой случай – протест, юридические претензии, обращение к связям в имперской администрации Куорлу. Эти действия были выше уровня самого Нуршата, так как организация подобных обращений шла напрямую от вышестоящих или от их имени, минуя роль Нуршата целиком, как вода порой минует камень, огибая его и не спрашивая никакого согласия. Ему оставалось только доложиться наверх о произошедшем и ждать дальнейших указаний, заранее зная, что они придут в форме неподлежашего обсуждению приказа, а не совета, точно та же погода, которую можно и предсказать, но нельзя переспорить.

Он допил уже совсем остывший за этими размышлениями чай одним глотком, даже не поморщившись, отставил чашку и потянулся за чистым листом, чтобы составить собственное донесение. Не о том, что случилось на заставе: это уже известно вышестоящим через Данияра напрямую. А о том, какие последствия это может иметь для прочих маршрутов гильдии, о них знал он сам, но едва ли знал в подробностях кто-то наверху.

Составляя это письмо, Нуршат поймал себя на мысли, которую давно уже перестал произносить даже мысленно, как правило, обрывая её на середине прежде, чем она моглу успеть оформиться в нечто, требующее решения. Что было бы если бы у него хватило когда-то смелости отказаться от этой роли в гильдии, как отказался тот безымянный лысый досмотрщик от его предложения? Может быть вся его жизнь пошла бы иначе? Беднее, что вероятнее всего, менее устроеннее, но без накапливающейся с годами тяжести, без необходимости каждый раз находить новые слова для одной и той же лжи, произносимой разным людям на разный лад в разных городах.

Мысль эта, впрочем, как и всегда, никуда далеко его не увела. Она обычно оседала внутри, рядом со всеми прочими подобными мыслями, накопленными за эти годы, ложась в тот же осадок, что и все предыдущие. Нуршат дописал своё донесение, аккуратно запечатал его, как делал это уже сотни раз прежде, немного прижав печать чуть дольше обычного, и отправил его с гонцом дальше – туда, где решения принимались теми самыми людьми, чьих лиц он даже представить не мог хоть с какой-то долей уверенности.