Текст книги "Цена доверия (СИ)"

Автор книги: Renat Sakhib

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 18

Нурлан не любил, когда ему давали поручение, смысла которого не объясняли до конца. Ерден сказал «вдвое внимательнее, каждую телегу, записывай любую мелочь» – и всё, дальше без вопросов, а Нурлан слишком уважал коменданта, чтобы переспрашивать «зачем», хотя внутри вопрос сидел, как заноза.

Он решил не думать об этом и просто делать так, как велено – методично, без спешки, будто у него и правда появился новый порядок работы, введённый после какого-то случая на прошлой неделе, о котором сам он, разумеется, ничего не знал, но говорить об этом должен был с полной уверенностью.

Начался первый день досмотров после собрания, устроенного Ерденом и Джарггалом. Первую телегу в это утро Нурлан досматривал два часа – там, где обычно управлялся за двадцать минут. Снимал рогожу, сверял каждый предмет с описью по счёту, взвешивал повторно то, что уже было взвешено при въезде, ощупывал доски дна на предмет пустот, хотя плетение на его руке уже показало бы тайник само, если бы он там был. Погонщик, приставленный к этой телеге – молодой, из тех, что победнее прочих, судя по одежде, – сперва терпел молча, потом не выдержал.

– Долго ещё? – спросил он, переминаясь с ноги на ногу на привычном здесь Дымчатом Перевале утреннем холодке. – Обычно всегда быстрее бывало.

– Новый порядок, – коротко ответил Нурлан, не отрываясь от описи. – С этой недели так у всех. И вчера было также, и позавчера.

– Из-за чего порядок-то новый?

– Не могу знать. Не мне решать, мне исполнять.

Погонщик хмыкнул, но больше не спрашивал – по крайней мере не в лоб. Через некоторое время он снова заговорил, уже другим тоном – не с раздражением, а с той доверительной болтливостью, какой пытаются разговорить скучающего человека на долгом досмотре.

– А ты сам-то откуда родом? Из клана Тау-Кут, поди, как и комендант?

– Он из клана, я – нет, – коротко бросил Нурлан, продолжая пересчитывать тюки и давая понять, что в эту тему не склонен углубляться.

– Небось невесело тут, на перевале-то. Дымы одни да ветер.

– Служба такая, – сказал Нурлан и, не поднимая головы от описи, добавил: – Сколько у вас на этой телеге тюков по описи? Тут двадцать два, а у меня в бумаге двадцать три.

Погонщик несколько растерялся, забормотал что-то о том, что мог и обсчитаться писарь при погрузке, и разговор сам собой съехал с личного на деловое – Нурлан именно этого и добивался, хотя не сказал бы прямо, зачем: не хотел ни рассказывать о себе чужим людям, ни поддерживать разговоры, которые могли бы позже всплыть где-то не там.

К третьей телеге погонщики уже начали переговариваться между собой о порядке досмотра – не зло, скорее с усталым любопытством. Один спросил напрямую:

– А правда, что у вас на заставе что-то нашли? Слышал краем уха.

– Ничего не слышал про находки, – ровно ответил Нурлан. – Досмотр как досмотр, только тщательнее. Если у вас есть вопросы к порядку – это к старшему досмотрщику или к коменданту, я человек маленький, мне велели проверять, я проверяю.

– А к коменданту как попасть?

– Через старшего досмотрщика. Но он сейчас занят, – сказал Нурлан, и это было чистой правдой, хотя правдой, за которой стояло совсем не то, что мог вообразить спрашивающий.

Так повторялось у каждой телеги, с небольшими вариациями: кто-то пытался расспросить его о заставе, кто-то – о нём самом, кто-то просто ворчал на медлительность, а один, постарше, попробовал зайти с другой стороны – предложил ему выпить с ними вечером, по-соседски, раз уж всё равно стоят тут третий день.

– Служба, – снова сказал Нурлан, отказываясь так же ровно, как отвечал на все прочие попытки разговорить его. – Не положено с караванщиками во время досмотра.

Ближе к вечеру он добрался до той части каравана, где, по словам Джарггала, держалась отдельная охрана – пятеро, не из общей караванной обслуги. Нурлан заметил их сразу: стояли поодаль от костров, ели отдельно, ни с кем не переговаривались, и когда он подошёл к телеге рядом с их местом стоянки – телега как телега, ничем не примечательная по описи, – один из пятерых поднял голову и посмотрел на него так долго и так внимательно, что Нурлан невольно ускорил свои движения, хотя старался этого не показывать.

Он не стал задавать ни одному из этих пятерых ни одного вопроса, хотя они прям крутились на языке, но Нурлан почувствовал практически сразу, что взгляд у них явно не располагает ни к ответам на его вопросы, ни даже к пустой болтовне о погоде и дороге. Досмотрщик просто-напросто сверил опись груза, камнем сверил вес, ощупал у телеги доски дна – намного быстрее, чем предыдущие телеги, и это несмотря на прямой приказ Ердена – и поспешил уйти дальше к другим телегам. Нурлан постарался уйти так, чтобы со стороны это не выглядело как бегство, а было более похоже на то, что к вечеру он утомился от своих прямых обязанностей, поэтому проверку провёл менее формально, чем того требовали правила.

Уже вечером Нурлан, дополнив свои записи по нескольким мелким несовпадениям, он интуитивно, до конца не осознавая, также приписал снизу отдельной строкой: «Телега с отдельной охраной осмотрена бегло, но не по своей воле. При осмотре ничего не найдено, но осмотр следует провести повторно».

Глава 19

Вечером, после того как застава стихла после второго дня досмотров до привычного ночного шума – поскрипывания ворот от редкого ветра, завываний степных дахгаллов, негромких голосов дозорных да возни лошадей в загонах, – Ерден сидел в своём кабинете, разложив на столе все документы, что накопились за этот день, выстроив их не по порядку поступления, а по важности, как если бы он раскладывал документы в качестве доказательств для суда.

Запись Джарггала – сбоку, отдельно: ночная погрузка у частного причала, вместо обычных доков; пятеро охранников, не из каравана, приставленные ещё до выезда к одной-единственной телеге; двойная плата погонщикам за то, чтобы не задавали вопросов. Каждая деталь сама по себе – почти ничего не значила. Ночная погрузка бывает и у честных купцов, если спешат успеть до закрытия причала засветло. Особая охрана к ценному грузу – вещь обычная, если груз действительно ценен и не более того. Двойная плата – просто щедрость нанимателя или компенсация за спешку.

Но втроём эти мелочи переставали быть случайностями. Ерден давно заметил за собой эту особенность своего ума: он не умел верить одной улике, даже самой убедительной, но стоило трём независимым мелочам указать в одну сторону, и сомнение исчезало, будто его и не было.

Рядом – записи досмотров, осуществленных Нурланом. Несовпадения в счёте тюков на двух телегах, на единицу-две – тоже мелочь, спишется на ошибку писаря при погрузке, если спрашивать напрямую. Но приписка внизу, про пятую телегу, ту, что охраняли отдельно, цепляла взгляд Ердена больше самой находки. Значит, кто-то там, у той телеги, посмотрел на Нурлана так, что тот сократил досмотр вопреки прямому приказу. Вряд ли бы он ослушался его без весомой причины – и причина эта, судя по всему, была не в бумагах, а именно в глазах или поведении этой охраны груза, стоявшей рядом.

Ерден отложил записи и потёр переносицу. Всё это ещё не доказательство – ни одна деталь по отдельности не выдержала бы разбирательства перед имперским чиновником. Но он давно перестал ждать, пока соберётся полное доказательство: в их деле глупо надеяться на абсолютную уверенность – зачастую приходится действовать на основании того, что вероятнее прочего, и быть готовым ответить за ошибку, если она всё же случится, поскольку чутьё на этот раз подвело.

Он придвинул к себе лист и начал набрасывать порядок собственных мыслей, не для протокола, а для самого себя, чтобы упорядочить мысли: расхождение в датах маршрута – это по-прежнему главная, самая твёрдая улика, единственная, что можно предъявить как факт, а не как впечатление. Всё остальное – от Джарггала и Нурлана – подкрепление, но не основание для официального протокола. Ерден понял, что основание пока что должно оставаться одно – несоответствие даты печати с датой формирования каравана. Всё остальное можно попробовать использовать в разговоре с Факиром как определённый рычаг, но не как доказательство в отчёте перед начальством.

Погружённый в эти мысли Ерден, не сразу понял, что в дверь постучали – не робко, но и не так настойчиво и громко, как стучал бы кхандец, привыкший уже входить к Ердену практически без стука, оправдываясь своим возрастом и забывчивостью.

– Да, войди, – откликнулся Ерден на очередной стук, но не отрываясь от просмотра своих записей на листе.

Вошёл молодой Сербек, всё с тем же своим прищуром и стопкой старых листов в руках, уже потемневших по краям, часть явно были выдраны из архивных переплетённых книг учёта, часть лежали в виде отдельных записей самого Сербека.

– Я нашёл, нойон, – сказал он вместо приветствия, но в голосе его не звучало оттенков удовлетворения или радости от находки, скорее какая-то тяжесть, будто то, что Сербек нашёл в архивах, было какой-то непосильной ношей.

– Хорошо, садись и рассказывай, – серьезно ответил Ерден и отодвинул свои заметки в сторону, освобождая место на столе для листов Сербека.

– Нойон, вы попросили меня поднять архивные записи по этому печатнику за прошедшие пять лет, – начал Сербек, раскладывая листы по порядку, который знал он сам. – Я проявил небольшую инициативу и просмотрел не пять, а семь прошедших лет, на всякий случай, всё равно ведь рылся в архиве. Вот то, на что я наткнулся в своих поисках.

Он аккуратно и последовательно разложил перед Ерденом три записи.

– Три года назад – тот случай, о котором говорил Джарггал. Пять лет назад – также был случай, груз шёл через Узкий перевал, не через наш, я нашёл эту запись вообще случайно, по перекрёстной ссылке в реестре пошлин. И был ещё один груз, полгода назад – этот уже через нас проходил, только тогда никто не заметил нестыковки, потому что искать её было некому: маршрут короткий, караван небольшой, оснований для сверки дат не было.

Ерден молча смотрел на три листа, разложенных перед ним, будто на три отдельных дня одного и того же преступления, растянутого на годы.

– То есть это не два случая, а как минимум четыре, включая нынешний, – сказал он, скорее себе, чем Сербеку.

– Может, и больше, – ответил тот. – Я смог поднять только те архивы, где сохранились полные записи. Архив порой ведётся не так тщательно, как хотелось бы, особенно по мелким караванам с Узкого перевала – там, может быть, и чаще возили таким образом, просто следов не осталось, да и вряд ли они уже найдутся.

– Что с нанимателем? Везде одно лицо? – спросил Ерден.

Сербек покачал головой.

– Формально – нет, нойон, каждый раз в документах значится разная контора. Но при этом почерк один и тот же, – он показал на подпись под каждым документом, – и вот это ещё, – он ткнул пальцем в нижний угол каждой записи, где стоял оттиск печати, – эта пометка встречается на всех трёх старых делах. Это даже не подпись, нойон, а просто некий значок или отметка, будто кто-то ставит специально оставляет свой знак поверх официальной подписи и печати – может быть для себя либо для учёта своих же грузов, чтобы отличать их от других.

Ерден пристально вгляделся в листы – действительно метка была едва заметной, если не присматриваться, то можно было вообще легко принять за случайную кляксу, оставленную нерадивым писарем из-за немного поврежденного пера.

– Есть соображения, что это за метка?

– Нет, нойон, – признался Сербек. – Но этот знак одинаков на всех трёх предыдущих грузах. Что касается текущего груза, я точно не помню, потому что не искал до этого специально данную отметку. Думаю, что нам надо будет сверить документы каравана ещё раз, но уже днём.

Ерден, согласившись, кивнул головой и удовлетворенно откинулся на спинку стула, всё еще поглядывая на разложенные перед его взором листы – еще не с торжеством дознавателя, будто поймавшего наконец-то долгожданную ниточку, чтобы распутать сложное дело, а с той тяжестью в мыслях, что приходит на ум вместе с подтверждением самого худшего из всех возможных подозрений. Ерден понимал, что то с чем они столкнулись – это вовсе не разовая ошибка одного печатника и неслучайное согласие человека, попавшего в трудное положение. Это было похоже на некую уже устоявшуюся систему, работавшую годами по всей империи через разных мелких (и не очень) подставных нанимателей, определяемой по одной и той же едва заметной отметке – и тот же караван Факира, стоявший сейчас на карантинной площадке, был всего-навсего очередным винтиком этой системы.

– Ну что же хорошая работа, молодой, – похвалил он Сербека. – Завтра попробуй найти мне эту метку на документах груза Факира, если она там есть, конечно.

Сербек молча кивнул и начал собирать листы обратно, аккуратно, по порядку дат – с привычкой человека, для которого порядок в бумагах был не меньшей ценностью, как и для самого Ердена.

Оставшись один, Ерден снова придвинул к себе собственные заметки. Прежняя формулировка – «официальный протокол через несоответствие дат в путевых записях каравана» – оставалась верной, единственно возможной с точки зрения закона. Но теперь, глядя на три чужих дела, разложенных перед ним минуту назад, он понимал: то, что он собирался сказать Факиру завтра, будет значить для этого купца немногим больше, чем значило для трёх предыдущих – и, вероятно, для стольких же будущих, – и это знание не облегчало предстоящий разговор, а лишь делало его тяжелее.

Глава 20

Третий день карантина начинался у Факира как и два предыдущих: просыпался караванщик по старой памяти и по самой старости, добравшейся до его костей, еще до света, лежал какое-то время неподвижно, глядя на полог шатра, и заново, будто в первый раз, прокручивал в голове тот разговор с Нуршатом три недели назад.

«Инструменты и части механизмов» – так значилось в описи, и Нуршат произнёс эти слова так спокойно, так буднично, что тогда, в тёплой комнате Торгового дома Ксеррат, за чашей ароматного чая, вопрос на эти слова показались Факиру почти неуместными, чуждыми самой ситуации. Двадцать лет он возил грузы через границы – металл, ткани, зерно, однажды даже партию редких благовоний для имперского двора, – и никогда прежде не задумывался, стоит ли переспрашивать нанимателя дважды.

«Вам нет нужды знать больше, чем в них написано», – сказал тогда Нуршат, и в этой фразе было что-то, что Факир, если бы был честен с собой уже тогда в той комнате, должен был бы счесть неким предупреждением, а не просто вежливым отказом вдаваться в подробности. Но плата была вдвое выше обычной, а лишние вопросы к нанимателю не в его интересах – так он подумал после услышанного, и так же подумал ещё раз, когда товары грузили ночью, у частного причала, а не на обычных доках, на виду – где Факир всегда предпочитал вести дела.

Он не был дураком, не зря он занимается этим делом уже двадцать лет. Он понимал уже тогда – не умом, а той самой чуйкой, что вырабатывается с опытом, неудачами и сединой в дороге, – что что-то здесь не так, не как обычно. Но чуйка, тем не менее, не доказательство, а доказательств у него не было ни тогда, ни сейчас, да и в другие смутные моменты своей карьеры впрочем тоже. Только недосказанное, тягостное чувство, что он в очередной раз выбрал не задавать вопрос нанимателю, чтобы не побеспокоить его или потому что ответ мог бы стоить ему контракта, в то же время, заданный вовремя вопрос, мог стоить именно что только контракта, но не карьеры или, чего хуже, жизни.

Теперь, лёжа в шатре на третье утро карантина, он думал уже не о том, виновен ли он, а о том, что будет с его именем, если груз будет признан досмотровой службой не тем, чем он назван в имеющихся у него бумагах. Двадцать лет репутации – уважаемый, честный своему слову торговец, с которым можно иметь дело без лишних расписок, – всё это могло рассыпаться за один лишь досмотр, даже если сам Факир не приказывал прятать что-то незаконное под видом инструментов и частей механизмов. «Не знал» – слабое оправдание для купца его уровня; от него как раз и ждут, что он знает точно, что он везёт, знает это наверняка. А незнание в его ремесле не только не снимает вины, оно её фактически удваивает: значит, либо ты сообщник, либо ты настолько неосторожен, что не проверяешь собственный груз, – и второе, пожалуй, было для репутации не намного лучше первого.

Парсиец нервно поднялся с лежака, наскоро оделся и вышел из шатра – у входа, уже ждал один из «немых», прозванных так погонщиками, но немыми они были настолько, насколько сам Факир был благородной девицей.

Факир с самого их появления в караване не спрашивал их имён – не то чтобы боялся, скорее чувствовал, что вопрос снова будет неуместен, встретит ту же вежливую стену, что и вопросы к Нуршату. Этот, что стоял сейчас перед ним, был среднего роста, ничем не примечательный лицом, из породы тех людей, кого невозможно описать после того, как они уйдут, но скорее всего из мазаров как и комендант заставы, – но незаметность «немого» пугала Факира больше, чем испугала бы явная угрожающая внешность.

– Уже третий день, – сказал «немой» без предисловий, тем же ровным тоном, каким, вероятно, произнёс бы что угодно другое. – Наниматель недоволен задержкой.

– Застава ведёт досмотр по своим правилам, я не властен над этим, – ответил Факир, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как звучал всегда при разговоре с равными по положению купцами. Получалось хуже, чем хотелось бы.

– Наниматель не интересуется, властны вы или нет. Наниматель интересуется, когда караван выедет.

Факир почувствовал, как в груди что-то сжалось – не страх перед конкретной угрозой, ни единого слова с недвусмысленной угрозой, так и не прозвучало, – скорее из-за осознания того, что перед ним человек, для которого его, Факира, двадцатилетняя репутация не значит вообще ничего, да что уж темнить – сам Факир также ничего не значит. Для этого человека Факир был не купец, а вещь или инструмент, который перестал работать исправно.

– Комендант заставы – человек дотошный, – сказал Факир, тщательно подбирая слова, – но справедливый, впрочем как и весь народ мазаров. Если груз в порядке, а он в порядке, если верить вашим бумагам, задержка будет только формальностью, которую этот дотошный комендант будет выполнять со всей тщательностью. Я не первый день разговариваю с ним, объясняю нашу спешку, ищу способ ускорить дело.

– Ищите быстрее, – сказал «немой», и в этих двух словах не было угрозы в привычном смысле – только ровное, почти безразличное напоминание о том, что терпение нанимателя не безгранично, и что о последствиях его исчерпания Факиру знать не полагается заранее, только по факту.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – ответил Факир, и сам услышал, как неуверенно это прозвучало – не как заверение купца, привыкшего держать слово, а как оправдание человека, который знает, что его силы, возможно, не имеют никакого значения в этом деле.

«Немой» ещё мгновение смотрел на него – не с угрозой, а с той же безучастностью, с какой оценивают инструмент, прежде чем решить, стоит ли его чинить или проще заменить, – и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл обратно, в сторону дальних телег, туда, куда сам Факир старался лишний раз не заглядывать.

Оставшись один, Факир ещё долго стоял у входа в шатёр, глядя туда же, куда ушёл «немой». Он думал о том, что за двадцать лет дороги впервые чувствует себя не хозяином собственного каравана, а человеком, чьё согласие однажды купили, даже не спросив цену как следует, и что теперь эту цену придётся платить постепенно, по частям, начиная, кажется, именно с этого утра.

Глава 21

Ерден назначил встречу не в своём кабинете и не в шатре Факира, а на нейтральной территории – у камня весов, там, где досмотр обычно и происходил. Место выбрано было не случайно: разговор, который предстоял, должен был выглядеть как продолжение обычной процедуры, а не как вызов на допрос. Ерден слишком хорошо знал, что человек, получающий обвинения в свой адрес, начинает защищаться раньше, чем услышит хоть одно слово по существу, а ему нужен был не оправдывающийся Факир, а тот, кто ещё способен услышать и мысленно взвесить выгодное предложение, которое ему как раз и предлагал сделать Ерден.

Факир пришёл вовремя, минута в минуту – что само по себе было ещё одной маленькой деталью в пользу того, что перед Ерденом человек, привыкший держать слово даже в мелочах, даже когда это ему невыгодно. Он выглядел не выспавшимся, но держался ровно, с той профессиональной вежливостью, что вырабатывается за двадцать лет ведения дел с людьми, которые тебе не подчиняются, но от которых зависишь.

– Комендант, – сказал он первым, слегка склонив голову. – Надеюсь, сегодня будут добрые новости о карантине.

– Новости есть, – ответил Ерден, не тратя времени на предисловия, которые тот, возможно, ожидал. – Не уверен, что вы назовёте их добрыми, но это зависит от того, как мы оба решим ими распорядиться.

Он раскрыл на камне весов две бумаги – не подлинники, копии, снятые Айрил накануне вечером, – и разложил их рядом, одну поверх другой, так, чтобы даты были видны сразу, без объяснений.

– В ваших документах, Факир-ага, есть существенная ошибка. Так, путевые записи отмечают стоянку каравана в приграничном городке империи Куорлу. Но спустя всего два дня, если верить тем же записям, тот же караван уже проходил имперский досмотр в сотне вёрст оттуда. Такое расстояние с гружёными телегами не пройти меньше чем за пять дней. Это никак невозможно сделать, и вы как человек опытный в своём деле прекрасно это знаете.

Факир смотрел на бумаги, и Ерден внимательно наблюдал за его лицом – не за словами, которые тот скажет, а за тем, что произойдёт на лице караванщика раньше слов. В конце концов он увидел ожидаемый эффект: не удивление над абсурдными обвинениями со стороны коменданта, а короткую и немного усталую гримасу человека, боявшегося начинать именно этот разговор на такую неоднозначную тему, но с другой стороны испытывавшего в данный конкретный момент что-то схожее с облегчением, потому что это тягостное ожидание наконец закончилось.

– Возможно, здесь всего то ошибка в расчёте маршрута, – произнёс Факир, но голос караванщика звучал не как уверенного в своей правоте человека, больше было похоже на то, что он произнёс эту фразу оттого, что ему нужно было хоть что-то ответить Ердену.

– Да, такое, конечно, возможно, – тут же согласился Ерден спокойно, без нажима. – Но я вызвал вас для беседы не для того, чтобы спорить о логистике маршрутов каравана и пытаться сопоставить несопоставимые даты и цифры. Я думаю, что мы оба прекрасно понимаем, о чём на самом деле будет сегодняшний разговор, не так ли?!

Факир напряжённо помолчал несколько долгих мгновений, пару раз кинул взгляд на разложенные перед ним бумаги так, будто бы надеялся, что при очередном взгляде цифры в них сложатся как-то иначе.

– Так что же вам нужно лично от меня, комендант? Извольте прояснить этот момент, – сказал он наконец, и в заданном им вопросе было больше человеческой усталости и некоторого смирения, нежели страха.

– Мне нужна правда, Факир-ага, – твёрдо ответил Ерден, глядя купцу в глаза. – Без какого-либо протокола. Только для меня лично.

После этих слов Ерден видел, как Факир внутри себя мысленно взвешивает как ему поступить – речь не шла о какой-то его вине в случившемся, а какую часть правды он мог бы себе позволить произнести вслух для ушей коменданта заставы, не подписав при этом самому себе собственный приговор.

– Я не знаю точно, что везу, – сказал купец наконец, тщательно подбирая слова, будто произносил их не в первый раз мысленно, а лишь впервые вслух. – Мне сказали – инструменты и части механизмов. Я не переспрашивал глубже. Плата была вдвое выше обычной, груз грузили ночью, у причала, которым я прежде не пользовался, – и я предпочёл не задавать вопросов, потому что ответ мог стоить мне контракта, а молчание – только неудобства.

– А теперь? – спросил Ерден.

– А теперь я понимаю, что молчание стоило мне куда больше, чем контракта, – тихо сказал Факир. – Что там, в телегах, комендант? Я хочу услышать это от вас, раз уж вы, судя по всему, знаете точнее меня.

Ерден смотрел на него ещё мгновение, прежде чем ответить, – не потому что не знал, говорить или нет, а потому что хотел увидеть реакцию до того, как слова будут сказаны, а не после.

– Полагаю, что там оружие, – сказал он. – Предназначено оно мятежному Хорасату. Заказано и оплачено Торговым домом Ксеррат или их нанимателями. Ксеррат, в свою очередь, нанял уже вас, сознательно не сообщив, что вы повезёте на самом деле.

Факир закрыл глаза на секунду – не театрально, а так, как закрывает глаза человек, физически ощутивший тяжесть подтверждённого страха. Когда он медленно открыл их снова, лицо его перестало излучать то спокойствие, с которым он изначально пришёл на эту встречу с Ерденом.

– Значит оружие для мятежного султаната, – тихо повторил он, будто впервые пробуя эти странные слова на слух и вкус. – Комендант, полагаю, что если об этом станет известно на официальном уровне, то меня могут казнить за измену. Вся моя репутация, все эти двадцать лет, посвященные купеческому делу, моё честное и доброе имя – всё это будет обесценено и уничижено только лишь одним этим словом – «измена».

– Да, Факир-ага, хорошо, что это понимаю не только я, но и вы сами, – спокойно ответил Ерден. – Поэтому я предлагаю вам не произносить этого слова вовсе.

Факир внимательно посмотрел на Ердена – впервые за всё время этого разговора в этом взгляде караванщика мелькнуло, что-то похожее на осторожную, но надежду.

– Что вы имеете в виду, комендант? О чём речь?

– Хорошо, выложу свои карты на стол. Я могу внести в отчёт одно-единственное единственное документальное обоснование, которое будет принято начальством как неоспоримое – несоответствие даты печати дате формирования каравана, – сказал Ерден. – Это не измена и не сговор с мятежниками империи. Всего-навсего – нарушение порядка оформления. Но оно достаточно, чтобы задержать и конфисковать груз на законных основаниях, а далее груз будет пылиться на наших складах. Что касается вашего имени, то этот случай, конечно, ударит по вашей репутации, но не посягнет на вашу жизнь.

– А что будет дальше? – спросил Факир, в его вопросе слышалась не только тревога, но и понимание, что простых решений в подобных делах не бывает.

– Главное, что груз не дойдёт до Хорасата, – ответил Ерден прямо. – Дело будет закрыто мной как техническое нарушение оформления груза. Маловероятно, что Ксеррат будет оспаривать и пробовать изымать его с хранения – это не только дополнительные траты, но и еще сверка груза и опись его состава в присутствии представителя имперской торговой гильдии. Если мои догадки касательно оружия верны, то всего этого не будет. Но вы, конечно, потеряете этот контракт и груз, и в дополнение вероятно, несомненно, доверие Ксеррата на будущие сделки. Да и слухи разойдутся быстрее любого официального протокола, какие бы аккуратные формулировки я не использовал при его оформлении, но ваше имя, Факир-ага, не будет никак связано с изменой в архивах империи, а это, на мой взгляд, дорогого стоит, учитывая обстоятельства.

Факир снова продолжительно молчал, глядя куда-то мимо Ердена, в сторону карантинной площадки лагеря, туда, где среди прочих телег несли свою службу те самые «немые», с одним из которых он имел разговор этим утром.

– А что Ксеррат? – спросил он наконец Ердена. – Если они узнают, что я предварительно беседовал с вами. А после узнают, что груз перехватили из-за документальной нестыковки, которую я, по их мнению, должен был скрыть или как-то разрешить с вами.

– Боюсь, Факир-ага, что это уже ваша забота, а не моя, – сказал Ерден, спокойным тоном не жёсткости, ведь он не собирался обещать Факиру того, чего на самом деле никак не мог прогарантировать. – Со своей стороны, я оформлю документы так, чтобы формально это выглядело как моя собственная бдительность, о которой давно все наслышаны, а не ваша оплошность или даже содействие заставе. Но полностью скрыть тот факт, что задержан груз, находившийся в вашем ведении в рамках этого караванного маршрута, я, увы, не в силах – это станет известно в любом случае.

Факир согласно покивал головой, признавая верность слов коменданта, а также будто бы одновременно взвешивая оставшуюся часть пути, которую ему предстояло пройти после этого разговора – и по всей видимости этот остаток дороги, судя по всему, был немногим легче, чем тот, который он уже прошёл.

– Хорошо, комендант, – сказал он наконец. – Готовьте протест, я не против, и не буду спорить с заставой по выявленным нарушениям.

– Хорошо, но перед этим хотел бы прояснить ещё один вопрос, – сказал Ерден, до того как купец успел развернуться, чтобы уйти. – Те пятеро из охраны, приставленные отдельно к одной из телег каравана. Кто они такие?

На лице у Факира после вопроса что-то промелькнуло, но Ерден не разобрал что именно.

– Думаю, что это люди Торгового дома Ксеррат, – сказал он тихо. – Они не мои и никогда ими не были. Я знать не знаю даже их имён, они мне не представлялись, комендант. Впрочем вряд ли у меня есть хоть какое-то желание узнать их имена. Думаю, что не имеет смысла указывать об этом в оформляемых вами документах. Не хочу, чтобы стало известно, что это я вам о них рассказал…

Он не стал договаривать, хотя договаривать и не было никакой нужды, Ерден всё понял и без этих слов.

– Обещаю, Факи-ага, что об этом не будет ни слова, – сказал Ерден. – Пусть это останется только между нами.

Факир снова кивнул – уже коротко и устало – и на этот раз уже действительно повернулся, чтобы уйти, но не тем уверенным в себе купцом, что недавно пришёл на встречу минута в минуту с комендантом Дымчатого Перевала, а человеком, которому только что показали, во что именно ему обошёлся его двадцатилетний опыт не задавать лишних вопросов нанимателю.

Ерден смотрел вслед удаляющему караванщику, убирая с поверхности камня весов бумаги. В целом разговор с Факиром прошёл по его мнению так, как Ерден и планировал, – без криков, без открытых обвинений, с более-менее справедливым, на взгляд Ердена, исходом, если понятие справедливости вообще можно было как-то соотнести с этой ситуацией. Но тем не менее удовлетворения Ерден, увы, не ощущал – в мыслях была всё та же тяжесть, что накатывала на него при изучении документов, найденных Сербеком. Факир уходил свободным, но в то же время и опозоренным, а Торговый дом Ксеррат, который не будет даже указан в официальном документе, составлением которого придётся заняться заставе, вероятно, сразу после задержания груза начнёт обдумывать, как и каким путём провести следующий скрытый груз.