Текст книги ""Л" значит Лили. Часть I (СИ)"

Автор книги: otium

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Лили? Какими судьбами?

13. Об ирландцах, Вирсавии и праздничных разборках на пять персон

Быстро отделаться от Поттера не удалось. Он принялся допытываться, что она тут делает, отчего у нее такое лицо, кто ее расстроил, и даже пригрозил вздуть ее обидчиков – но потом Лили взяла себя в руки и поинтересовалась: а что, собственно, здесь делает он сам? Ведь они уже давно договорились считать это место terra nullius и не устраивать поблизости никаких разборок.

Поттер стушевался и пробормотал, что просто хотел поговорить с Ню… то есть со Снейпом – но Лили решительно заявила, что Снейп подождет, а вот дела – нет, и раз уж она так удачно зашла, надо уточнить кое-что насчет праздника для оставшихся в школе малышей. И уже через пару минут вздохнула с облегчением: исправился там Поттер или нет, но все предрождественские хлопоты по-прежнему легли на плечи Оливии Гуссокл, а этот жизнерадостный балбес даже не удосужился выяснить, готовы ли поздравительные открытки.

Они расстались у ворот. Поттер уныло пообещал, что сейчас же отправится к хаффлпаффцам и все узнает, и Лили аппарировала в Коукворт. На душе было тошно и горько – напускная бодрость схлынула, оставив только сосущую пустоту и мучительную растерянность. Как же так вышло, что они с Северусом опять поссорились? Неужели ему и правда наговорили про нее гадостей? Подсунули какое-то зелье и сказали, что это якобы от нее? Но почему он поверил им, а не ей, ведь она же ясно сказала, что ничего такого не делала!

Ладно, хватит ломать над этим голову. Что умерло, то умерло.

Трансфигурировав зимний плащ в пальто, Лили вдохнула сухой и колючий воздух родного города. Родители, должно быть, уже заждались, но домой идти не хотелось, и она решила по пути заглянуть в кондитерскую мистера О'Доэрти. Правда, сам ее хозяин давно вернулся на родину – когда начались ирландские погромы, он продал бизнес и перебрался к родственникам, но его имя осталось и накрепко прилипло к магазинчику. И там по-прежнему продавался самый вкусный шоколад: толстые горьковатые плитки, которые проще сломать, чем разгрызть, нашпигованные дробинками орехов. Лучшее средство от хандры и уныния.

Сунув руки в карманы, она углубилась в лабиринт темных улочек, ведущих в «чистые» кварталы. По городу растекались свинцово-сизые сумерки, стирая из глаз и небо, и трещины в мостовой, и даже фабричную трубу, торчащую над крышами воздетым перстом, и казалось, что во всем мире не осталось ничего, кроме пустоты и серости.

Но в домах одно за другим зажигались окна, гроздями звездочек помаргивали рождественские гирлянды; там смеялись, слушали музыку и готовили ужин – до Лили доносились обрывки мелодий и запах жареного лука… Чужая радость, чужой праздник.

Наконец она вышла к центру города. Огней здесь было больше, и ярко освещенные витрины заманивали припозднившихся покупателей, а черная мостовая выгибалась под ногами, точно хребет неведомого чудовища. Мимо неспешно прошуршала ярко-зеленая машина, и две девчонки поспешили на другую сторону улицы, где уже нетерпеливо пританцовывала их третья подружка. Лили миновала магазин готового платья – манекены в водолазках и брюках-клеш проводили ее пустым взглядом едва намеченных глаз, чем-то неуловимо напоминая хогвартские рыцарские доспехи. Впереди уже замаячила темно-красная дверь кондитерской, как вдруг между домами шевельнулась темнота.

– Пода-а-айте милостыньку на пропитание, – затянул хриплый прокуренный голос. – Ради праздника, Христова праздника – пода-а-айте хоть пару пенсов…

Лили моргнула – то, что она сначала приняла за груду тряпок, оказалось человеком. Только каким-то слишком уж низеньким, словно сидящим прямо на земле.

Рука машинально потянулась к кошельку… но нет, сначала сладости, а то девчонки расстроятся – она всегда привозила им с каникул что-нибудь маггловское. Да и себе надо взять хотя бы пару плиток. Впрочем, одно другому не помеха – наверняка потом у нее останется какая-то сдача, как раз для этого бедняги…

– Извините, но сейчас я вам дать ничего не могу. Сначала мне нужно кое-что купить… – начала было она – и тут же осеклась, потому что нищий выбрался – выкатился – из своего закутка.

Он передвигался на чем-то вроде грубо сколоченной тележки, и свет уличных фонарей обрисовал обрубки его ног, и надвинутую на лоб замызганную шапчонку, и седую клочковатую бороду, и глубоко посаженные глаза – в них горела такая злоба, что на ум невольно пришли Красные колпаки и экзамен по ЗОТИ на третьем курсе…

– Что, насосала и ходишь тут королевой? – его лицо, темное и сморщенное, как печеное яблоко, скривилось в брезгливой гримасе. – Да подавись ты, шлюха, своими деньгами! Чтоб ты сдохла, ведьма ирландская, чтоб у тебя зенки полопались и язык отсох! Приперлись сюда, сучьи дети, отбираете работу у честных людей – чтоб вас черти в кипятке сварили…

Он брызгал слюной и грозил кулаком, воняя мочой и алкоголем, а потом оттолкнулся рукой от земли, и тележка довольно шустро покатилась вперед, скрипя несмазанными колесами… Лили попятилась. За что? Она же правда собиралась отдать ему мелочь! И с чего он взял, что она ирландка? У нее и акцента-то нет… Неужели из-за цвета волос и глаз? Но показывать слабину было нельзя – сощурившись, она задрала подбородок и прошипела:

– Поосторожнее с проклятиями, жалкий смертный. Или ты и впрямь хочешь поссориться с могущественной ведьмой? Учти, я могу заставить все это сбыться… в отличие от тебя.

И, усмехнувшись в его перекошенную рожу, Лили развернулась и зашагала к кондитерской. Ненавидящий взгляд ножом впивался в спину, от внезапной тишины звенело в ушах, а в груди, точно злое зелье, закипал смех.

Как он там ее назвал? Ирландской ведьмой? Он, должно быть, и сам не понял, что именно ляпнул. Просто брань, которая случайно попала в точку. Смешно – оказывается, она почти забыла, что для магглов это ругательство. Что таких, как она, здесь тоже ненавидят. Слишком привыкла считать свое происхождение преимуществом – как же, дитя двух миров, возможность жить и тут, и там! А на деле вышло наоборот. Чужая и для тех, и для других – кого родословная не устроила, кого цвет волос и глаз… И хотелось бы задрать нос и заявить – да что они понимают, эти придурки, зачем на них равняться! – но… а кто тогда умный? Если даже Северус принял их сторону? Поверил чужим наветам и прогнал ее, не слушая оправданий?

На пороге магазинчика она остановилась. Покосилась на старенькую табличку «ирландцам не продаем» – вдвойне парадоксально, учитывая прежнего владельца, – сморгнула набежавшие слезы и решительно толкнула тяжелую крашеную дверь.

Шоколадка. Полцарства за шоколадку.

* * *

Рождественское утро началось со скандала – тихого, но от этого не менее яростного. Потому что Поттер прислал ей поздравительную открытку, а Петунья ее заметила. И, кажется, не поверила, что это вышло случайно, и резонно возмутилась: а если б сова попалась на глаза не мне, а Вернону? Как бы ты это объясняла с учетом вашего распрекрасного Статута? Лили возразила, что не может отвечать за идиотов-сокурсников – она просила не писать ей на каникулах, и Мэри с Ремусом даже вняли и прислали свои открытки обычной почтой, – но сестра все равно надулась и демонстративно с ней не разговаривала.

Дальше Петунье чем-то не угодило трансфигурированное пальто – Лили так и не смогла ее убедить, что еще вчера ходила в нем в церковь, и эти чары не снимаются ни экзорцизмами, ни молитвами, ни святой водой. Пришлось возвращаться и переодеваться в другую одежду, слишком легкую для такой погоды – так что в церкви она не столько молилась, сколько грелась, и не столько слушала священника, сколько старалась не стучать зубами от холода.

Потом они вернулись домой, и отец с Верноном отправились в гостиную, обсуждать какие-то свои мужские дела, а мама с Петуньей упорхнули на кухню, колдовать над праздничным обедом. Лили оказалась предоставлена сама себе – правда, ненадолго, потому что ей поручили немного прибраться и накрыть на стол. Воровато оглянувшись на дверь – судя по зычному голосу Вернона, он еще долго будет ругать иммигрантов и штрейкбрехеров, – она нащупала в кармане палочку. Всего один взмах – и пол засиял чистотой, на венке из остролиста вздрогнули красные ягоды, а на скатерти исчезло пятнышко; Лили аккуратно расправила тяжелые складки – и вдруг в окно кто-то постучал.

На ветке дуба сидел пестрый филин. Пучки перьев у него над глазами выразительно топорщились, смахивая то ли на ставшие торчком уши, то ли на брови «домиком». К его лапе был привязан конверт – с такого расстояния красная сургучная печать казалась пятном крови. Какого черта, неужели это опять Поттер? Решил не ограничиваться одним поздравлением, чтобы уж наверняка устроить ей неприятности?

Филин подскочил поближе и снова примерился к стеклу, и Лили, замахав на него руками, поспешно приоткрыла оконную створку. С улицы дохнуло холодом, и нахальная птица перепрыгнула на подоконник, а оттуда на край стола, комкая только что разглаженную скатерть. Хорошо хоть не нагадил – то-то было бы крику…

– Ты что, камикадзе? – покачала головой Лили. – Попадешься моей сестре – она из тебя чучело набьет, да и из меня за компанию. Так что давай сюда письмо, пока нас никто не застукал.

Не будь все ее внимание поглощено филином, она бы наверняка заметила, что голоса в гостиной смолкли, и услышала приближающиеся шаги. Но вредный почтальон не спешил протягивать лапу, и, когда Лили уловила в коридоре смутное шевеление, было уже поздно.

Мимо открытой двери проплыл Вернон Дурсль, пыхтя и пофыркивая, как перегруженный пароход, и паркет вздрагивал и скрежетал у него под ногами: топ – скри-и-п, топ – скри-ип… и еще раз скри-и-п, и тишина. Пароход врубил полный стоп.

Заметил или нет? Лили замерла, судорожно придумывая хоть какое-то объяснение… потом сообразила – схватила чертову птицу в охапку и сунула под стол, отчаянно надеясь, что свисающая до пола скатерть скроет любое движение. К счастью, возмущенный филин от такой наглости потерял дар речи – только больно клюнул ее в палец, и тут уже едва сдержалась сама Лили. Но к тому моменту, как ее будущий зять выполнил сложный маневр разворота и снова заглянул в комнату, она успела склониться над скатертью, делая вид, что пытается ее разгладить.

Вот только он не ушел – так и остался топтаться на пороге, морща тяжелый лоб, и Лили осторожно спрятала пострадавшую руку под кружевной манжетой.

– Эм-м… Лили? – наконец решился Вернон. – Возможно, мой вопрос покажется вам странным, но мне на мгновение показалось… вы случайно не видели… по-моему, тут на столе сидело что-то вроде… птицы?

Лили подняла голову, постаравшись придать лицу самое невинное выражение.

– Что, простите?

Видимо, у нее получилось, потому что Вернон стушевался и густо покраснел.

– Э-э… да, возможно, я ошибся… то есть совершенно точно ошибся. Извините, да…

Еще один сложный маневр – и он развернулся спиной к двери, каким-то чудом ничего не задев. Его шея, багровыми складочками нависающая над воротником рубашки, блестела от пота; Вернон машинально расстегнул верхнюю пуговицу и возобновил неторопливое движение по коридору: топ – скри-ип, топ – скри-ип…

Кажется, пронесло, решила Лили, прислушиваясь к его шагам, и приподняла скатерть. Филин все еще сидел под столом – желтые глаза округлились, пестрые перьевые «уши» стояли торчком… Будь он человеком, она бы приняла их за изумленно приподнятые брови.

– Ну извини. Не могла же я позволить, чтобы он тебя увидел. Это, знаешь ли, запрещено.

– Кууу-кууу-кууу, – убежденно заявил филин, переступая с лапы на лапу. Распушил хвост и только что не покрутил крылом у виска. – Куу-куу.

Потом он расправил крылья и опасливо выбрался из-под стола, перелетел на подоконник и сунул письмо практически ей под нос. И застыл живой статуей, исполненной оскорбленного достоинства.

– Куу-ку?

Лили взяла в руки конверт. Черт с ним, с Поттером, надо хотя бы выяснить, чего он хочет, раз его посланец так старался… Сургучная печать легко сломалась пополам, но вместо плотного листа пергамента внутри оказалось что-то тонкое, неожиданно шуршащее…

Газетная вырезка? Но кто ее прислал? И зачем? Ничего не понимая, Лили пробежала статью глазами: скандал в почтенном семействе, брошенный жених проявил необычайную сдержанность, его родители глубоко потрясены случившимся… И в самом конце, аккуратно обведенное красными чернилами: «Местонахождение невесты остается неизвестным».

Взгляд сам собой скользнул выше, зацепился за знакомую фамилию: «мистер и миссис Макмиллан предпочли воздержаться от комментариев». О Боже, родители Эммы! Так это она невеста? Они решили выдать ее замуж, и она сбежала из-под венца? Дичь какая-то… Лили помотала головой, но дурацкая заметка и не думала исчезать. Даже после проверяющих чар. Выходит, Эмма действительно сбежала с Саймоном? Что же они теперь будут делать – поженятся в Гретна-Грин, как в дурных викторианских романах? И родителям придется принять выбор блудной наследницы?

– Куу-куу-куу, – напомнил о себе филин. – Куу?

– Да, конечно, – спохватилась Лили. – Сейчас я тебе что-нибудь принесу…

Она убрала газетную вырезку обратно в конверт и сделала пару шагов к двери, но филин отчаянно защелкал клювом, раздувая белую грудь, и почти зашипел.

– Но еда есть только на кухне… Нет? Дело не в этом? Тогда я не понимаю.

Он разразился целой серией своих «куу-куу» пополам с щелканьем и бульканьем, но наконец сдался и махнул на нее лапой. В два прыжка оказался рядом, выхватил конверт у нее из рук, тяжело захлопал крыльями и каким-то образом умудрился просочиться в неплотно прикрытое окно. Лили осталось только растерянно глядеть ему вслед – он что, не захотел оставлять в ее руках возможную улику? Столько предосторожностей, и все ради того, чтобы их с Эммой переписку нельзя было отследить?

– Смотрите, мистер Эванс! – послышался возбужденный голос Вернона. – Филин, и какой здоровый! Откуда он тут взялся? И что это у него в клюве, какая-то бумажка?

Лили захотелось побиться головой о стол. Петунья ее точно убьет – ну или как минимум покусает, чтобы заразить своим петунизмом. Бедный мир, он просто не вынесет двойной дозы такого совершенства! Честно говоря, он и одну-то с трудом выносит…

Но в глубине души она все равно обрадовалась тому, что Эмма прислала ей весточку. И желала им с Саймоном удачно добраться до Гретна-Грин или куда они там собираются.

* * *

Стараниями папы и Вернона у рождественского обеда появился неожиданный привкус. Душновато-занудный привкус большой политики – много внешней и щепотка внутренней. Прошлая война с Исландией, будущая война с Аргентиной, жестокие южноафриканцы и неблагодарные родезийцы, Национальный фронт, бастующие пекари и пожарники – все это смешалось в таких причудливых пропорциях, что было совершенно непонятно, как они сами в этом не путаются. Мама вздыхала и незаметно подкладывала мужчинам добавки, а Петунья то хмурилась в тарелку, то сердито косилась на Лили, не в силах простить ей того филина. Не сработали даже похвалы ее кулинарным талантам – сестра оставалась молчалива и непреклонна.

На каком-то Джереми Торпе, который то ли пытался, то ли все же не пытался кого-то убить,(6)6
  О Джереми Торпе и связанном с его именем скандале:
  https://en.wikipedia.org/wiki/Jeremy_Thorpe


[Закрыть] Лили окончательно потеряла нить рассуждений. А заодно и аппетит – как они могут говорить об этом… так спокойно, что ли? Как о погоде или театральной постановке. Это же страшно – когда один человек нанимает другого, чтобы причинить вред третьему… и еще страшнее – когда этот нанятый близкий тебе человек, и во всем остальном он в общем-то неплохой и неглупый, но тебя все равно не послушает. И ты сидишь и точно знаешь, что до преступления осталось каких-то шесть часов, но ничего не можешь поделать. Только гадать, кому эти террористы собираются подлить Северусово зелье. Какому-то политику, чтобы дискредитировать его в глазах избирателей? Хорошо, если так – потому что если это, допустим, окажется аврор, который перепутает преступников с мирными обывателями…

Может, стоит написать в отдел охраны правопорядка? Анонимно сообщить им о том, что задумал Малфой… ага, и молиться, чтобы тот не выдал Северуса. Там ведь тоже не дураки работают, наверняка раскопают, кто сварил ему зелье…

– …а я говорю, что таких надо вешать! – повысил голос Вернон, и Лили вздрогнула, снова прислушиваясь к общей беседе. – Вместе со всем их потомством – все равно ничего путного из них не вырастет!

– Ну, как раз потомства-то у них и не будет, – хмыкнул отец, а мама возмутилась:

– Джордж! Ну не при девочках же! – и глазами показала на них с Петуньей.

Заинтересовавшись, Лили отложила в сторону вилку и нож.

– Но вы подняли любопытный вопрос, – продолжал отец. – Можно ли наказывать ребенка за грехи его родителей? За тот, так сказать, стартовый капитал, с которым он начинает свою жизнь?

Вернон отправил в рот кусочек жареной индейки, тщательно прожевал, положил себе еще соуса и лишь тогда ответил:

– Тут все решено до нас и за нас. Еще в Писании сказано: «Да падут грехи отцов на головы детей».

Отец оживился, в его глазах полыхнул азарт человека, севшего на любимого конька:

– Второзаконие, как же, как же… Однако точная цитата звучит иначе. «Ненавидящих Меня», не забыли? То есть речь идет о наказании детей, которые впали в тот же грех, что и их родители.

– Я о том же, – пожал плечами Вернон. – У некоторых грех в крови – ничем не вытравишь.

– И как вы будете отличать этих «некоторых»? – увлекшись, отец взмахнул вилкой, точно дирижер – палочкой. – Чтобы не быть голословным, давайте я приведу пример. Один человек любил чужую жену. Казалось бы, банальная житейская ситуация, но он не смирился с ее выбором, а воспользовался подвернувшейся возможностью, чтобы избавиться от соперника чужими руками. Подстроил его смерть, чтобы заполучить вдову. Которая, между прочим, ждала ребенка. Как бы вы решили судьбу этого преступника?

– А что тут решать? Убийца – он убийца и есть… – хмыкнул Вернон, вытирая усы салфеткой.

– Ты забыл упомянуть, что Вирсавия была беременна вовсе не от мужа, а как раз от Давида, – кисло заметила Петунья, хмуря белесые, тщательно подрисованные брови. – Кроме того, они были наказаны: плод их греховной связи долго не прожил.

Отец кивнул, признавая ее правоту.

– Однако в конечном счете Господь простил своего избранника и снял с него грех, как только тот раскаялся. Он остался царем, и именно от них с Вирсавией ведет свой род Иисус Христос. От Соломона, сына грешной Вирсавии – не красавицы Ависаги, не Мелхолы, первой жены Давида, и не Ахиноам, которая родила ему первенца. Окажись Вирсавия верной супругой – и мы, возможно, остались бы без Спасителя. И уж точно без царя Соломона.

Петунья поджала губы – прямая и чопорная в своем закрытом черном платье. За спиной у нее сверкала и переливалась огнями нарядная рождественская елка.

– Пути Господни неисповедимы. В своей бесконечной милости Он способен даже самое дурное обернуть к благу, – заявила она, с такой силой ткнув вилкой в кусочек индейки, что зубчики скрипнули по тарелке.

Лили выронила нож, даже не успев его толком взять. Кажется, Петунья достигла новых высот в своем петунизме… А Вернон и глазом не моргнул – только погладил ее по руке, и на его широком, грубоватом лице застыло немое восхищение.

Отец пригубил яблочный сидр, пряча усмешку за высоким бокалом.

– Самое дурное, вот как? Но ты же не будешь отрицать, что женщина прежде всего ищет в своем мужчине опору и защитника. Того, кто способен обеспечить семью, того, с кем меньше хлопот, – в его глазах плясали смешинки. – Урия Хеттеянин был для нее недостаточно хорош: ни денег, ни внешности, ни особых перспектив, кроме как сгинуть в очередной войне. Если верить Нафану, она и оставалась с ним только потому, что с детства его знала. Он не мог предложить ей безбедную жизнь или дать положение в обществе – в отличие от всеми обожаемого царя, за которого… как это говорится? «Любая бы ухватилась»? – он пожал плечами. – Так что с вашей женской точки зрения выбор очевиден.

Петунья молчала, держась за руку Вернона. Ее щеки медленно заливала краска.

– А по-моему, она его просто не любила, – выпалила Лили – и смутилась, когда к ней обратились все взгляды. – В смысле, этого Урию. Своего мужа. Иначе она бы… не выбирала. Ну, между ним и царем. Потому что когда любишь… когда и правда любишь – даже в голову не приходит, что можно по-другому. А со Спасителем… ну, Господь и сам бы разобрался. Хорошему же не обязательно рождаться из дурного, верно?

Ответа она так и не дождалась. Петунья цеплялась за жениха, как утопающий за соломинку – ничего не понимая, Лили опустила глаза и увидела на тарелке новую порцию индейки с овощами. Ну вот, стоило только на секундочку отвлечься, как ей уже подсунули добавки.

– Рекомендую попробовать утиный паштет, – нарушила тишину мама, обводя весь стол внимательным взглядом. – Не хлебом единым – это, конечно, хорошо, но и забывать о хлебе насущном тоже не стоит.

После этого разговор как-то сам собой съехал на более приземленные материи. Сначала сравнивали цены на продукты в Коукворте и в Лондоне, отец немного рассказал о делах на фабрике, а Вернон похвалил мамин яблочный сидр. Потом все перешли в гостиную – включили радио и сначала слушали музыку, а затем обсуждали выступление королевы. Высокие напольные часы пробили четыре – Лили взглянула на них, машинально отметив, что до назначенной Северусом встречи остается совсем мало времени, и надо что-то решать с авроратом. Но в этот момент мама принесла десерт, и уйти, не попробовав ее пудинг и печеные яблоки, было просто немыслимо.

Наконец настал черед подарков, и Лили поймала себя на том, что неприязненно косится на сестриного жениха. Насколько все было бы проще, встречай они Рождество без него! Тогда бы она смогла рассказать, что мамина поварешка – волшебная, и сама помешает кипящий суп и не даст его пересолить. А отцовские носки заколдованы сообщать владельцу, когда их пора стирать, и сами запрыгивают в корзину с грязным бельем, если он их туда не положит.

Однако при Верноне объяснения были невозможны. А ведь он еще и комментировал, и отпускал неприятные шуточки! В конце концов она схватила свои подарки (сережки от родителей, перьевая ручка от Петуньи) и под тем предлогом, что хочет убрать их на место, сбежала в свою комнату. Не зажигая свет, подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Деревянный подоконник под ладонью был твердым и гладким – и волокнисто-шершавым там, где краска успела облупиться. Внизу продолжал о чем-то говорить Вернон; его голос накатывал басовитым рокотом, точно гул машин или шум прибоя…

На лестнице скрипнула ступенька, по ковровой дорожке прошуршали осторожные шаги. Щелкнула дверная ручка.

– Лили? – позвала мама. – Пожалуйста, не сердись на Петунью. Вернон не хотел тебя обидеть, ему просто не хватает такта. Она с ним обязательно поговорит и попросит его так больше не делать. Но… тебя гложет что-то еще, верно? Ты весь вечер была сама не своя.

Лили обернулась.

Мама стояла в коридоре, комкая носовой платок. Торшер светил ей в спину – длинная юбка струилась и отливала полночной синевой, мягкими складками обрисовывая фигуру.

– Доченька, что случилось? – нахмурившись, мама шагнула вперед. Платок белой пеной лег на ковер. – Кто…

– Мам, это из-за Северуса, – шмыгнув носом, перебила Лили. – Помнишь, я тебе рассказывала, что мы больше не разговариваем? Ну вот, мы недавно помирились, и он мне так помог с моим проектом… А потом опять рассорились, почти на ровном месте, и я ужасно боюсь, что он влипнет в неприятности. Он их как магнитом притягивает – вон сколько в Больничном крыле пролежал…

– В Больничном крыле? – мама покачала головой. Шурша длинной юбкой, подошла ближе – в льющемся из окна лунном свете ее лицо казалось молочно-белым, как у хогвартских привидений. – Бедный мальчик. Он что, заразился от матери?

Что? Лили показалось – она ослышалась или не так поняла… Под ложечкой засосало, душа провалилась куда-то в пятки…

– От матери? Ты хочешь сказать, что миссис Снейп… была больна? – как издалека, услышала она собственный голос.

Мама смутилась. Опустила глаза:

– Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, она до сих пор… не очень хорошо себя чувствует.

Лили схватила ее за руку:

– Мамочка, пожалуйста! Ты не представляешь, как это важно!

– Ну ладно, ладно… – она наморщила лоб, вспоминая детали. – Мы с ней случайно разговорились – она шла со станции и остановилась у нашего дома немного передохнуть. Как я поняла, бедняжка долго лежала в больнице и выписалась только сегодня – и зря, честно говоря, ей бы не помешало еще подлечиться… Милая, что с тобой?

Мир разлетелся на части и завертелся перед глазами – все ускоряясь и ускоряясь, как колода карт из «Алисы», а потом ее обняли теплые мамины руки, и круговерть прекратилась, собираясь в новый узор.

Миссис Снейп больна. Пустой дом, переполненный почтовый ящик, склянки с общеукрепляющим зельем, выстроившиеся в ряд на полке, странное поведение Северуса, тот сентябрьский пророческий сон, который, оказывается, нужно было понимать буквально – все это сложилось наконец в единую картину, высветилось в памяти с ужасающей ясностью…

Как он сказал? «Ты отдала мне зелье и книгу, чтобы я ее спас»? О, Господи… Она ведь действительно оставила ему эликсир Чистой крови и свою копию «Дневников наблюдений». Не было никакого фальшивого подарка от ее имени – он принял за подарок случайно оставленное лекарство, потому что у его матери темная скверна. От которой он ее вылечил – добавил в зелье собственную кровь, у них же нет других прямых родственников…

Но тогда получается, что его душа чиста? Несмотря на темную магию и зелье Перевернутой реальности? Так вот почему он сравнивал себя с Сириусом Блэком!

О Боже, Блэк! С ним все носились, прыгали вокруг него на задних лапках, а Северус был один, совсем один! Его никто не звал развеяться в Лондон, не сочувствовал его беде, не поддержал в трудную минуту, и финансовых возможностей Блэков у него тоже не было. Потому он и связался с этими фанатиками, чтобы заработать денег и оплатить больничные счета – он ведь так и заявил, почти прямым текстом…

А она не рассказала ему о своем сне. Не предупредила, что с его зельем сделают что-то ужасное.

– Ох, мамочка… Как же я в нем ошиблась… – пробормотала Лили, уткнувшись в мамино плечо. От ее блузки пахло зеленым лесом и отчего-то свежими персиками.

– Ничего, милая. Не переживай, мы все ошибаемся. У тебя доброе сердце – уверена, Северус это знает, – мама погладила ее по спине, немного отстранилась и заглянула в лицо. – Что? Ты хочешь уйти с праздника? К Северусу?

Не доверяя собственному голосу, Лили кивнула. Шмыгнула носом, борясь с подступающими слезами. В глазах все двоилось и расплывалось – прямоугольник лунного света на полу, смутно белеющие по углам островки мебели…

После недолгого колебания мама уступила:

– Ну хорошо. Раз ты просишь… Только не засиживайся у них, ладно? Чтоб к девяти уже была дома!

Лили не утерпела – обняла ее и звонко чмокнула в щеку:

– Спасибо, мамочка! Я мигом!

– И постарайся не докучать миссис Снейп. Помни о ее здоровье.

– Я им вообще-то помочь хотела, – заметила Лили, доставая из ящика стола свою волшебную палочку. – Зелья сварить или в доме прибраться. Северусу тяжело одному, а я, в конце концов, уже взрослая колдунья.

– Ладно, ладно. Туше, – проворчала мама. – Иди уже, взрослая…

Но ее глаза смеялись.

* * *

Переодеваться не было времени. Лили достала из сундука зимний плащ и накинула его поверх праздничного наряда, на цыпочках спустилась по лестнице, прислушиваясь к журчащей в гостиной беседе, обула теплые ботинки и незаметно выскользнула из дома.

На крыльце она остановилась. Вдохнула холодный воздух. У кого-то играло радио, в конце квартала бахали хлопушки. В соседнем доме надрывно верещал ребенок. Улица сияла огнями – в мокром зеркале мостовой плыли разноцветные точки, и от развешенных повсюду гирлянд было светло как днем. Чтобы не попасться никому на глаза, пришлось зайти за угол – на последнем шаге Лили крутанулась, позволяя себе раствориться в вихре аппарации.

Миг схлопывания в точку – и желудок заплясал джигу. Лили моргнула, привыкая к темноте. Слева и справа тянулись одинаковые ряды невзрачных домиков – никаких украшений и гирлянд, только горящие кое-где фонари и нависающая над крышами фабричная труба, угольно-черная на фоне антрацитового неба. В Паучьем тупике даже пахло по-другому: не корицей и имбирными пряниками, а жареной рыбой и вареной капустой. Но смех и музыка были и здесь – правда, довольно специфические: от визгливых трелей губной гармошки Лили хотелось не пуститься в пляс, а поскорее заткнуть уши.

В нужном ей доме горело только одно окно, на кухне. Сквозь кружевные занавески пробивался теплый свет. Поднявшись по ступенькам, Лили постучала в дверь и почти удивилась, когда услышала внутри шаги и щелчок замка.

Миссис Снейп стояла на пороге – неестественно худая и темная, с забранными в высокий пучок волосами. В руке она держала свечу.

– А, это ты, – язычок пламени отклонялся и трепетал от холодного дыхания улицы, выхватывая из темноты то тяжелый подбородок, то скупую линию рта, то слишком выступающие скулы, и от этого казалось, что выражение ее лица постоянно меняется. – Северус еще в школе. Разве он не сказал тебе, что будет только к девяти?

– И… извините, – пробормотала Лили, отступая на шаг. Ее учили здороваться со старшими, но как быть, если старшие сами не здороваются? – Наверное, я перепутала время… э-э… и с Рождеством вас, вот!

Миссис Снейп хихикнула – этот тихий, по-девичьи кокетливый смешок совершенно не вязался с ее строгим обликом.

– И тебя тоже, – мягко сказала она. – И тебя тоже.

И, взмахнув свечой, словно палочкой, с тихим «Нокс», закрыла за собой дверь.

Разочарованная, Лили побрела оттуда прочь – через темный двор на узкую улочку, и опомнилась только рядом с фонарем, когда впереди показалась какая-то подвыпившая компания. Рыжая лампочка роняла на мостовую пятно маслянисто-ржавого света – самое неудачное место для аппарации, какое только можно придумать. Это надо же так влипнуть, а… Вот что ей мешало включить голову и аппарировать от дома Снейпов?

Один из той компании – коротышка в мешковатом свитере явно с чужого плеча – что-то сказал другим и пальцем показал в ее сторону. Лили решила не дожидаться, пока они подойдут ближе, и нащупала в кармане палочку, вызывая в памяти башни Хогвартса.

На этот раз перемещение вышло еще более неприятным – она согнулась пополам и несколько секунд пыталась отдышаться. Те магглы точно видели, как она исчезла… впрочем, даже если они кому-то расскажут, кто этим забулдыгам поверит? Мало ли что им с перепою привиделось…