Текст книги "Спортивная.Выход на правую сторону (СИ)"

Автор книги: Motoharu

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Хотелось курить, Костя открыл окно и достал одной рукой пачку из бардачка, покрутил в пальцах. Лаврив слегка вздрогнул, открыл глаза и выпрямился. Он громко выдохнул, явно раздосадованный перспективой зависнуть в пробке.

– Ты в этот четверг свободен?

Костя смотрел на Лаврива и видел, как тот нескрываемо удивлённо округляет заспанные глаза. У самого глаза, наверное, были не лучше. Это же… ****ец! Костя же только подумал, он совершенно не хотел говорить этого вслух. И никогда не стал бы! И вообще уже жалеет. Лаврив сейчас поржёт над ним и забудет. Да, это было бы самым лучшим решением.

– У меня занятия в спортзале в этот четверг, – ответил он и улыбнулся привычной кусачей улыбкой. Костя почувствовал, как волоски встали на загривке от ощущения приближающегося апокалипсиса. А значит, сейчас он будет делать глупости и говорить всякий бред, потому что Остапа уже понесло.

– А в пятницу? В субботу? В воскресенье?

Лаврив улыбнулся шире, и Костя увидел эти чёртовы блестящие вампирские клыки. Слишком много солнца, дурацкое лето, дурацкий пидарас, дурацкая ситуация. Ну блин, скажи уже «да»!

– То есть ты уже не гомофоб? – продолжал издеваться он и придвинулся к Косте. Сощурил глаза от яркого солнца, светившего в лобовое стекло, и, понизив голос, прошептал: – Может, ты меня и поцелуешь тогда, Костя-чемпион, в знак смирения?

Костя повернул голову и посмотрел на нескромно лыбящегося Тутти-Фрутти. Тот явно не верил, что произойдёт то, о чём спрашивает. Только не у них. Это же полный абсурд. Целоваться с пидарасом, потому что тот спровоцировал, посмеялся. Возомнил себя невъебенным психологом, кошкой, которая поймала мышку и наступила ей на хвост. И та дёргается в агонии, нелепая, глупая мышка, верящая в чудо. Костя очень бы хотел, чтобы единственным его желанием было врезать Лавриву, вот прям так, неожиданно, чтоб больше не улыбался, чтобы даже не думал, что над Костей можно смеяться. Но он не врезал. Резко вскинул руку и, крепко схватив Лаврива за шею одной рукой, притянул к себе. Тутти-Фрутти растерялся, на секунду глаза его стали большими и испуганными, как у маленького ребёнка, которого впервые побили и тот не понимает, за что. И уже чувствует, что ни за что, что просто больше ничего не осталось, последняя мера. Неопытность родителей, их страх, их слабость… а он тут совершенно ни при чём. Он просто оказался не в то время, не в том месте. Жертва.

Костя никогда не целовался так отчаянно и грубо, так сладко и больно, стукаясь зубами, кусая мягкие горячие губы, так, что хотелось бы умереть, но только не отрываться. Звуки смолкли, красок не было. Мир сузился до точки, до нуля, схлопнулся, превращая всё в ничто. Всё, кроме ощущения твёрдых плеч под руками, гладкой щеки, пьянящего конфетного запаха кожи. И всё равно, что ему не отвечают, всё равно, что Лаврив пытается вырваться и не может дышать от страха. А потом вдруг смиряется, расслабляется, позволяет лапать себя в машине, в пробке, подставляется и даже смеётся. Он смеётся всё громче и громче, и именно этот болезненный истерический смех заставляет Костю прийти в себя и остановиться. Оттолкнуть.

– Костя… настоящий чемпион, ха-ха… – сквозь всхлипы прорываются слова, и взгляд напротив горит ненавистью и презрением. Лаврив вытирает искусанные губы кончиками дрожащих пальцев. Кажется, на них выступила кровь. Но Косте уже пофигу. Ему уже всё пофигу. Это полный конец, мир не развернулся, он остался нулём, точкой, ничем. Опять сорвался, опять вёл себя как последняя свинья. Но сейчас он трезвый и свалить всё на алкоголь нельзя. Можно свалить на ненавистного пидараса с наивным пушком и розовыми мочками ушей. Это всё Лаврив, опять всё из-за него. Нельзя вернуться к прежнему состоянию равновесия, нельзя остановиться.

– Заткнись, – устало выдохнул Костя и вырулил на освободившуюся полосу. – Если не прекратишь смеяться, я тебя выебу прямо здесь.

Лаврив замолчал и брезгливо поморщился. Отвернулся к окну. Руки его по-прежнему дрожали.

– Сука, – бросил он, поправляя одежду. – Подлая, трусливая сучка.

Костя свернул в подворотню и остановил машину. Внутри всё горело и тряслось. Ехать на работу в таком состоянии было нельзя – слетит с моста и поминай как звали. Теперь уже точно конец. Невозможно находиться рядом с Лавривым. Мира не будет, ни худого, никакого. Костя его раздавит, убьёт. А потом и себя.

– Прости… – тихо, одними губами.

Лаврив сидел на месте, не двигаясь. Дышал тяжело. Если бы Костя знал его чуть меньше, подумал бы, что он плачет. Но тот никогда не позволит себе разреветься в Костином присутствии, теперь уже никогда.

– Без проблем, Костя-чемпион.

– Господи, как же всё достало! – Костя стукнул раскрытыми ладонями по рулю и посмотрел на безучастного Лаврива, облизывающего верхнюю губу. Дрожащие пальцы опять как-то нелепо покраснели, как гусиные лапки, и весь его вид был вызывающе отстранённым и закрытым. Костя опять хотел сделать какую-нибудь гадость. Довести начатое до конца, чтобы уж точно никогда больше не видеть Лаврива. Костя знал, что тот напишет по собственному завтра же, если позволить себе окончательно слететь с катушек. Вот и выход. – Больно?

Лаврив повернул голову и в упор посмотрел на Костю. Верхняя губа слегка распухла, и розовый язык медленно скользил по ней, собирая ярко-алые капли. Как самый настоящий вампир. Только кровь была не жертвы… он сам оказался жертвой. На стороне Кости всегда была сила, которой он никогда прежде не пользовался. Даже и не знал, насколько она опасна.

– Ты вообще можешь хоть раз повести себя не как мудак?

– Я же извинился! Что мне ещё сделать?! – закипал Костя, с трудом отрывая взгляд от скользящего по губам языка. Он помнил его мягкость, его вкус… это знание проросло под кожу и укоренилось там как сорняк. Вредоносный сорняк. Яд. В венах Лаврива тёк яд, и Костя отравился. Необратимо.

– Уже ничего, Костя-мудак-чемпион. Ты всё сделал, что мог. Можешь продолжить, как ты там сказал, выебать меня. Ты ж мужик, который хочет, тебе трудно себя контролировать. Давай, начинай, и поедем на работу уже.

– Нахуя ты сказал, чтоб я тебя поцеловал? Думаешь, что умнее всех тут? Я ненавижу, когда со мной играют, и когда меня провоцируют, тоже ненавижу!

Лаврив забыл облизывать губу и повернулся к Косте всем корпусом. Его губы дрожали и на порозовевших скулах заходили желваки. Отчего-то Костя решил, что это красиво. Черт побери, это было очень красиво и по-настоящему.

– Ты не имел права меня трогать! И я не хочу объяснять, почему. Если ты сам не понимаешь, то это твои проблемы. Адекватные люди так не делают. Если они чего-то хотят, то сначала пытаются это заслужить. В конце концов, поинтересоваться, а хотят ли этого другие! Мы не в диком лесу живём, чтобы брать всё, что нам заблагорассудится.

– Я не хочу ухаживать за пидарасом! Это полный идиотизм. Я нормальный мужик, я не какой-нибудь педик.

Лаврив скривил губы и отвернулся, плечи его опять поникли.

– Я вижу. Я педик, а ты не педик. Поехали на работу.

– Ты извинишь меня? – примирительно спросил Костя, чувствуя запоздалое раскаяние и жгучий стыд. И отчаянное желание всё повернуть вспять, отмотать плёнку и попросить разрешения. Почему-то ему казалось, что Лаврив разрешил бы. И от этого стало ещё паршивее на душе.

– Я же сказал, что без проблем. Поехали.

– Поехали…

16.

Официальная версия звучала, как «кот губу поцарапал». И неважно, что у Лаврива не было кота, никто даже не усомнился, что могло быть иначе. На драчуна он не похож, слишком хорошо язык подвешен, на невнимательного тоже, чтобы врезаться в косяки и падать на разные разбросанные под ногами предметы. Любовник у него был не агрессивный. Никаких следов не оставлял, иначе бы слухи о брачных игрищах давно распространились по коллективу.

Главное в таких ситуациях – всегда говорить уверенно и каждый раз одно и то же, не забывая мелочей. А Лаврив врал уверенно. И на Костю ненавистных и обиженных взглядов больше не бросал. Игнорировать его тоже не пытался. Обращался исключительно по делу, сверкая разбитой губой, давя на все красные кнопки в Костиной душе. И тому было плохо, настолько плохо, что даже с Лёшкой в курилке говорить не хотелось. Обычно Костя любил обсудить свои проблемы с Лёшкой, просто чтобы озвучить их, чтобы попросить совета, услышать одобрение. Но о затмении, случившемся в утренней пробке, Костя говорить не мог. Быть может, потому что это было даже хуже пьяного ора на любовника Лаврива. Так низко Костя не падал. Он вообще никогда не падал, предпочитая всегда держаться золотой середины. А сейчас было дно, и даже ниже. Минус тыщапяцот километров.

– Ты завтра тоже за Лавривым заедешь? Если нет, то я сам могу, – спросил Лёшка, внимательно вглядываясь в Костино унылое лицо. И что за дурная привычка всматриваться в то, что и без того унылое?

Костя пожал плечами.

– Могу заехать, мне всё равно по пути.

Лёшка многозначительно хмыкнул и глубоко затянулся.

– С Людкой разговаривал?

– Нет. Она сегодня после обеда прилетает. Сказала, что купила мне рубашку. А я собрал её чемоданы. Здорово, да?

Костя невесело усмехнулся, пытаясь действительно переключиться на проблему взаимоотношений с Людкой. Не получилось. Опять он подумал о Лавриве и о том, что тот считает Костю мудаком. И имеет на это полное право. Наверное, никогда в жизни гениальному мальчику-одуванчику не говорили, что хотят его выебать. Может быть, хотели, но не говорили в открытую, чтобы не унижать.

– Лёш, ты когда-нибудь говорил девчонке, что хочешь её выебать?

– В смысле? – Лёшка растерянно уставился на Костю, пытаясь уследить за ходом его мысли. Бесполезно, друг-товарищ, этого даже сам Костя не может. Всё так запуталось, причины, следствия, комплексы, желания…

– ****ь, ну чего ты не понимаешь? Девчонке говорил: я хочу тебя выебать? Наверное, это ужасно оскорбительно… если девчонка нормальная…

– Нет, я не говорил, – уверенно ответил Лёшка. И Костя ему поверил. – Я даже так и не думал никогда. Это нетактично. А зачем так говорить?

– Чтоб оскорбить.

Костя замолчал и затушил окурок. Хотел ли он оскорбить Лаврива? Наверное, всё-таки не хотел. Он же жалел Тутти-Фрутти, и смотрел на него в машине, когда тот спал. И хотел пригласить в ресторан. Не хотел он его оскорблять, даже в глубине души не хотел. А значит, нужно сказать об этом. Донести эту мысль до непрошибаемого Лаврива с его «без проблем».

Людка приехала румяная, располневшая слегка и довольная как слон. Трещала без умолку, суетилась и бегала по дому, пытаясь найти пятый угол. Что-то в ней изменилось, как-то глаза она отводила подозрительно, когда Костя хотел чмокнуть её в щёчку при встрече. Болтала-болтала-болтала… пока Костя не остановил за руку и не заставил посмотреть на себя.

– Романчик закрутила? – улыбнулся он испугавшейся вдруг Людке. – С малолеткой?

– Костя, ты же меня не любишь! – зло ответила Людка, вырвавшись из объятий. И перестала изображать счастливую хранительницу очага. Села на диван, сложив ручки на обтянутых цветастой мини-юбкой бёдрах. Смотрела на Костю открыто и по-деловому. Явно где-то подсмотрела, в одном из своих бесконечных сериалов. Сцена под названием «окончательное выяснение отношений». По сценарию Костя должен был нападать, а Людка обороняться, говоря, что он никогда её не любил, а только использовал. И что она, Людка-главная героиня, вынуждена была податься на сторону в поисках ласки и внимания.

– Это тот рыжий, что ли? Паша, кажется.

Людка потупила глазки и театрально тяжело вздохнула, соглашаясь. Костя помнил этого Пашу, тот ещё кадр. Нигде не учится, ни работает, свободный художник, блин. Кажется, у него даже паспорта не было. Людка ещё тогда весь вечер распиналась на тему, как же можно быть таким безалаберным. Наверное, уже тогда всё и началось. Всё начинается с интереса.

– И где же вы жить-то будете, Люд? – Костя не мог злиться на Людку. Ну она ж как была дурочкой, так и осталась. Тем она Косте и нравилась. Всё у неё легко и беззаботно всегда было.

– Квартиру снимем. Паша нашёл работу у какого-то бизнесмена, обещал долю выделить. Он очень умный, Паша… Он много чего умеет. Его главное направить.

– Люд, он же бестолочь. Его надолго не хватит.

– Мне всё равно, Костик. Я впервые почувствовал себя нужной и важной. Пашка во мне нуждается. А ты нет… я тебе не нужна. И ты мне тоже не нужен, Костя. Прости, что говорю так, но я хочу, чтобы мы разошлись по-хорошему, чтобы поняли друг друга.

– Без проблем, – улыбнулся Костя, чувствуя себя уязвленным. Всё-таки они два года прожили вместе. И вдруг стал «не нужен». И никаких скандалов, никаких заездов по мозгам. Просто «ты мне не нужен, дорогой». И поумерь-ка чувство собственной значимости.

Людка забрала две лёгкие сумки с вещами на первое время, за остальным приедет потом, когда Паша-раздолбай будет свободен. А Костя был уверен на сто процентов, что Паша будет свободен очень скоро.

Ночью Костя спал как убитый и никаких снов ему не снилось. А утром совершенно внезапно ему пришла в голову идея.

В цветочном магазине сонная продавщица медленно и печально разбирала привезённые розы. Разматывала бумажные кульки со свежими, мягко пахнущими срезанной зеленью цветами и устанавливала их в вазы. Белые, рыжие и ярко-бордовые крупные бутоны смотрелись призывно и вульгарно. Костя прошёл вглубь павильона, впитывая разноцветье и разновкусье. В магазине было прохладно и светло. Косте здесь нравилось. Над цветами витала атмосфера ожидания праздника, сюрприза и подарков. Никогда в жизни Костя не дарил цветов, считая это занятие бесполезной тратой денег. Всё равно завянут на следующий же день. Лучше подарить какое-нибудь украшение или пригласить в ресторан. Приглашение в ресторан закончилось полным провалом, а подношение в виде украшения попахивало идиотизмом. Оставались цветы, тем более, что завтра же завянут. С глаз долой – из сердца вон.

Костя увидел их не сразу. За вазой с размашистыми лилиями стоял букет крупных садовых ромашек. Оставшиеся от вчерашней партии, выжившие, дышащие на ладан, но всё ещё живые и улыбающиеся солнышки.

У Лаврива была заставка с ромашкой на компьютере. Костя точно знал, что до прихода травести на экране того компа была виндоузовская зелёная долина. В стандартных картинках ромашек не было, значит, Тутти-Фрутти нашёл картинку в инете и поставил на заставку.

Лаврив, как и днём раньше, стоял около дома, готовый к поездке.

– Привет, – сухо поздоровался он и мельком глянул на заднее сидение, где лежал букет ромашек. Всех, что остались в магазине. Костя с чувством глубокого удовлетворения закрепил в сознании этот момент. Заметил. Это было очень хорошо. Это было, пожалуй, слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Привет.

Ехали молча. Лаврив не спал, как вчера, прислонившись лбом к стеклу. Никаких провокационных действий не предпринимал и вообще как-то притих и даже в размерах уменьшился. Костя хотел бы, чтобы он думал о лежащих на заднем сидении ромашках и жалел бы о том, что никто ему такие никогда не подарит.

Пробка началась там же, где и вчера. Костя нервно постукивал по рулю кончиками пальцев и вообще с трудом представлял, что делать дальше. В воображении всё выглядело намного проще, хотя там вообще не было ничего конкретного, какие-то обрывки картинок: Лаврив с ромашками улыбается, и Костя чувствуется себя лучше. Его уже никто не считает мудаком. А быть не-мудаком намного лучше.

– Цветы бы положил вниз, на солнце завянут, – сказал наконец Лаврив, и Костя с превеликим трудом сдержал растягивающую губы победную улыбку. Вот ты и попался!

– Да пофигу, уже не актуальны, – отмахнулся Костя.

Лаврив вопросительно изогнул бровь, но от вопроса удержался, поэтому Костя решил продолжить сам. Театр одного актёра, блин!

– Девушке своей купил, а она роман с другим закрутила. Решил лишить её цветов и своего общества. Со вчерашнего дня здесь валяются. Надо будет выкинуть.

– Зачем выкинуть?.. – Лаврив вдруг растерялся. Как-то неожиданно это было даже для отрепетированного концерта. Он должен был держать лицо до самого конца. Неужели так нравятся ромашки?

– А тебе надо, что ли? – снисходительно фыркнул Костя. – Забирай.

Лаврив закусил нижнюю губу и, поколебавшись ровно две секунды, пожал плечами.

– Возьму. Красивые цветы, жалко… Подарю девчонкам, – сказал он и улыбнулся уголками губ, предельно сдержанно.

Костя согласно кивнул, довольный собой просто до неприличия. Всё-таки взял. Лаврив всё-таки взял его цветы! И то, что он совсем забыл о цели такого подарка, Костя даже не подумал. Весь кабинет будет в ромашках… его ромашках. И он не мудак. Он уже не Костя-мудак-чемпион.

Собрав ромашки в охапку, Лаврив остановился у машины и, лукаво улыбнувшись, посмотрел на Костю.

– Спасибо за цветы и за историю про подружку.

– Плохой из меня актёр? – Костя почувствовал, что краснеет, отвернулся к машине, зачем-то полез в бардачок, типа за сигаретами. Смотреть на Лаврива было невозможно.

– Скверный. Но я тебя прощаю.

– Ну и хорошо.

17.

В Выборге лил дождь. Серый, мелкий и колючий. Старинные европейского настроя улочки выглядели продрогшими и печальными. Плотные серые облака накрыли городок и стойко не пропускали солнечный свет. В гостинице было прохладно, сыро и тихо. Лаврив всю дорогу шмыгал носом и вообще выглядел неважно. История разрыва с мужиком явно не сказалась положительно на его здоровье. Это Костя не сам придумал, это всё Маринка насплетничала. Говорила Марии Игнатьевне за чаем, что вчера видела, как Тутти-Фрутти ревел в коридоре. Конечно, ей показалось. Такая романтично настроенная особа, как Мариночка, могла принять желаемое за действительное. Вроде как отношения накрылись медным тазом, а значит, кто-то должен реветь. Ну не будет же женатый мужик с двумя детьми реветь из-за разрыва отношений с мелким пидарасиком. Абсурд. А мелкий пидарасик может, и даже должен. Обязательно на работе, глядя в окно на унылый дождь. Вот Мариночка и увидела то, что хотела увидеть. А на самом деле Лаврив простудился и ходил с красными вампирскими глазами из-за простуды, и думать уже забыл о мужике с усами и никакущей внешностью. Сдался он ему? Укатил на юга, туда и дорога.

Костя искренне надеялся, что Тутти-Фрутти вообще не поедет в Выборг. Заболел, так сиди дома, пей таблетки и сморкайся в платок. Хочется же ходить с отсутствующим видом и каждые пять минут прижимать руку ко лбу, проверяя температуру. И без того видно, что температура зашкаливает: глаза блестят, губы красные-красные, как переспелая вишня… Костя периодически подвисал, глядя на его приоткрытые болезненно горящие губы и чувствовал себя слизняком, бесхребетным пресмыкающимся, который теряет волю и всякое подобие разумности. Где-то на периферии сознания Костя понимал, что это ненормально и что нужно держать себя в руках, но он не мог справиться со своим порабощающим либидо. Он хотел Лаврива. Хотел со всей страстностью, на которую был способен. Особенно сейчас, когда Лаврив был болен и растерял все свои колючки и вампирские заморочки. Просто существовал рядом как растение в горшке на окошке. Безопасный и привлекательный – только руку протяни и возьми. Правда, на работе его болезненное состояние никак не сказывалось. Лаврив всё нагружал и нагружал себя, словно решил выложиться по полной, отдать работе всего себя и даже больше, чтоб ничего не осталось. Мариночка пыталась помочь ему, правда, толку от неё было мало, очень уж она была суетливая и громкая. Лёшка тоже протянул руку помощи, куда же без него-то? Но даже при их рвении Лаврив утопал в заданиях и поручениях по самую макушку, отчего Григорич выписал ему какую-то губернаторскую премию и сказал, что все должны так работать. Ага, щаз.

Тутти-Фрутти первым вошёл в гостиничный номер и прямиком прошмыгнул в ванную комнату. Зашумела вода. Болезнь его пошла на убыль, по крайней мере, он уверил Костю, что температуры у него нет и кашель не заразный. Иначе давно бы уже все перезаражались, и Костя в первую очередь, как самый восприимчивый и безвольный. Это Лаврив сказал по дороге в Выборг, глядя в окно автомобиля и пытаясь подавить зевоту. С того дня, когда у них случился этот поцелуй, Лаврив не засыпал в Костиной машине, зондировал ситуацию всеми своими невидимыми, но обязательно присутствующими локаторами. Костя знал, что следующего раза Тутти-Фрутти не допустит.

– Меня всегда поражали люди, которые плывут по течению, – сказал Лаврив и опять проверил свою температуру. Пальцы его слегка дрожали, и показались Косте ещё тоньше, чем в тот раз, когда он заметил, что нет обручального кольца. – Никаких страхов, никакой ответственности… ты даже злишься инертно, как-то необоснованно и бесцельно. Это пугает.

– Ядерный реактор, – сыронизировал Костя, понимая, что это неуместно. Но так уж привык. Лаврив не сказал ничего нового.

– Лень, – пожал плечами Тутти-Фрутти. – Лень и нежелание что-либо с этим делать. Часто встречающееся явление у русских. Это ещё называют менталитетом, оправдание пофигизма и сволочизма.

– Не любишь Россию?

Костя посмотрел на Лаврива, на его красные воспалённые губы, и отвернулся. Ну какого чёрта ему не сиделось дома?! Больные должны болеть! А здоровые спокойно себе ехать в Выборг! И не смешивать личное и работу.

– Нет, – уверенно ответил тот. – Россия меня душит.

– Ну так уезжай, мы ж не в Советском Союзе живём.

– Аспирантуру закончу и уеду к отцу в Канаду.

Костя опять посмотрел на Лаврива. Отчего-то было неприятно слышать слова про нелюбовь к России и про возможность переезда в Канаду. В конце концов, несмотря на нетрадиционную ориентацию, Лаврив был умным, очень умным и ответственным работником. Таких мало. Таких Костя, пожалуй, не видел никогда.

– А когда закончишь?

– Через год, ещё один курс.

И он уедет. В том, что Лаврив уедет, Костя нисколько не сомневался. Всего-то год потерпеть, и никаких кудрявых пидарасов в его жизни больше не будет. И это уже не гипотетический расчёт, а реальность. Дожить бы до этого времени, не наделав глупостей больше тех, что он уже наделал.

На обед Лаврив не пошёл. Завалился на неразобранную кровать и отрубился через пять минут. Серьёзно всё-таки он заболел. Костя жевал в чистенькой буржуйской столовой жареную курицу и запеченный картофель, и думал о какой-то фигне. На вечерний семинар идти не хотелось. Вообще находиться здесь не хотелось. А где хотелось бы быть, Костя не знал. Но чувствовал, что где-то есть такое место, где как дома. Там спокойно и тепло, там кто-то его ждёт. Тот человек из сна, с драгоценными камушками-сокровищами. И отчего вдруг вспомнился сон про сокровища на доверчиво раскрытых ладонях? Дождливая погода за окном навеяла. Костя оставил ужин и поднялся в номер. Аппетит так и не пришёл. Лаврив спал, завернувшись в одеяло с головой, только пара светлых локонов выбилась наружу. Костя помотался по комнате, сел на свою кровать, потом лёг на спину, заложив руки за голову, и уставился в потолок, вновь и вновь прокручивая в голове чудесный сон. То, как ветер обдувал разгорячённую кожу, как пахло солью и мокрым песком. Камни блестящими, яркими осколками соскальзывали с одной ладони и ссыпались в другую.

– Это наш секрет, – говорит обладатель сокровищ мягко и влюблённо. – Ты сохранишь его?

– Сохраню, – отвечает Костя и берёт в руки эти узкие податливые ладошки с зажатыми в них сокровищами-секретами. Он поднимает взгляд и смотрит в голубые, почти прозрачные глаза, и жар опаляет его изнутри, затопляет, и больше нет моря, и солнца тоже нет. Огненная река, раскалённая добела, течёт сквозь Костю. И он чувствует власть над рекой, над огнём, над этим взглядом напротив. И взгляд тоже загорается красным, и вишнёвые губы раскрываются, обнажая блестящие клыки и непристойно влажный язык.

– Поцелуй меня, – требует Лаврив и прижимается всем телом. Горячим, податливым, абсолютно обнажённым. И его кожа прохладная, с запахом конфет. Кажется, что на вкус она тоже как конфета, стоит только облизать и почувствовать вкус. Вкус власти и порока. – Это будет наш секрет.

И Костя поддаётся. Целует раскрытый рот, облизывает эти опасные клыки, сосёт мягкий язык, вливает свой жар в распластанное под ним тело, и огненная река проходит и сквозь Лаврива, объединяя их в едином движении. И больше нет ничего раздельного, больше нет Кости, нет Лаврива, есть только поток, единый, пульсирующий, беспредельный и бесконечный. И это хорошо, это очень хорошо… И ещё, ещё… не прекращайся, не заканчивайся никогда.

– Другого места не нашёл?

Костя резко открыл глаза и увидел тот же потолок, что и полчаса назад. Он задремал. Он задремал и ему приснился сон. Он видел сон о сексе. О сексе с Ларивым. И он… Он опять дрочил себе, как в прыщавой юности, как озабоченный нелепый подросток, не способный справиться с гормональными всплесками. И вслед за возбуждением накатила злость, штормовой волной смыв все решения не делать глупости и не говорить гадости. К чёрту!

– Что уставился? Помочь хочешь? Тебе ж не привыкать.

Лаврив сидел на кровати сонный и простуженый, кутался в одеяло и медленно моргал, как рыбёшка в аквариуме. И бледный как покойник, и растерянный от резкого отпора. Костя знал, что злость направлена не на него, она вообще не имеет адресата. Просто гадость, выходящая наружу, уродливая и неконтролируемая. Спрятанная давным-давно, разросшаяся до катастрофических масштабов и нашедшая, наконец, брешь. Чернобыльская АЭС.

Лаврив исподлобья посмотрел на Костю пару секунд, кивнул чему-то своему и опять лёг на кровать.

– Не шуми, пожалуйста, – едва слышно проговорил он и закопался в одеяло с головой.

И чему он там кивнул, мать его?! Тому, что не привыкать дрочить мужикам? Тому, что он не прочь помочь Косте?! Или что?

Подтянув штаны, Костя встал с кровати и пошёл в ванную, приводить себя в порядок. Реактор всё ещё дымился, но спасатели на самолётах уже прилетели. Волшебники в голубых вертолётах. Костя всегда считал сарказм отличным средством против меланхолии. Потом сарказм заменил и чувство радости. А сейчас стал ответом на всё, вне зависимости от Костиного желания.

Через полчаса начнётся семинар. Лавриву можно ставить прочерк. Тот явно никуда сегодня не пойдёт. Ну и чего ему дома не сиделось, придурку болезному? Что-то совсем плохо он выглядит. В обычное время Костя не отделался бы одним невнятным кивком, опять бы поругались. Лучше бы поругались. Заболевший Лаврив напрягал раз в десять больше, чем здоровый. Горячий, расслабленный и абсолютно безвредный. Что с ним таким делать, Костя не знал и боялся лишний раз представить. Уже попался…

– Парацетамол выпей и таблетку анальгина.

– Я в норме, – раздалось из-под одеяла. – Сколько времени осталось до начала?

– Полчаса, – Костя раскрыл чемодан и достал парадно-выходную рубашку. Критически осмотрел и остался доволен. – Не думаю, что тебе стоит идти.

– Я пойду. Сейчас выпью таблетку и пойду.

Лаврив на семинар, конечно же, не пошёл. Уснул. Костя не стал его будить и вообще старался не шуметь. Достал из внутреннего кармана чемодана пачку парацетамола и анальгина. Положил таблетки на тумбочку рядом со спящим Лавривым, налил стакан воды, чтобы тот запил. Задёрнул шторы и вышел из комнаты.

18.

На семинаре расхваливали площадки для размещения аукционов и котировок от «Сбербанка». Расхваливали от души, с энтузиазмом и пьяной радостью в глазах. Костя подпёр рукой подбородок и давил зевки. Уже пятый, а выступающие всё никак не заканчивали. На восьмом или девятом зевке предельно миловидная девушка проплыла по рядам и раздала яркие буклеты с коммерческими предложениями. Костя даже не открыл, потому что знал, что там внутри – получил на прошлой неделе по почте. И чего Лаврив так рвался на этот семинар? Комплекс отличника, не иначе. Везде надо быть, всё знать. Всех просканировать, победить, пережевать и выплюнуть. Пидарас-ботаник, смешно, ей-богу… Пидарас-ботаник в женских шмотках, ещё смешнее. И почему он такой не смешной? Слишком адекватный. Какой-то слишком «слишком»… И сарказм больше не помогает.

Косте было тошно. Хотелось встать, запулить в милую девушку буклетом, обложить всех матом и даже подраться с кем-нибудь определённо. Очень хотелось кому-нибудь врезать. Или не врезать. А просто встать и выйти. Вернуться в комнату, тоже завалиться спать. Утро вечера мудренее. Но Костя не успел смотаться. Его окликнула девушка из соседнего ряда. Знакомое лицо. Она помахала Косте ручкой и дружелюбно улыбнулась. Кажется, она была бухгалтером из филиала в Приозерске. Да, определённо она – Ольга. Ольга – Тридцать Три Романа. Так её звали в Управлении. Крутила служебные романы со всеми более-менее обеспеченными мужиками и успешно двигалась вверх по карьерной лестнице, буквально летела. А ноги у неё ого-го! Добежит до канадской границы и даже не запыхается.

Костя посмотрел на Ольгу и подумал – почему бы нет? Он теперь абсолютно свободен, открыт новому и прекрасному. Две ночи ни к чему не обязывающего секса с красивой девушкой, что может быть лучше? Вот именно, ничего.

Костя улыбнулся в ответ, что значило – «да». Они жестами договорились встретиться на ужине после семинара. Поэтому пришлось остаться ещё на часик. О драках и прочей ерунде Костя уже не думал, предвкушая неземное удовольствие. Будет целовать Ольгу столько, сколько ему захочется, и никто не назовёт его мудаком и пидарасом. Интуитивный Костя, конечно же, поведал, что дело не в ориентации, а в поведении, ибо у слова «пидарас» есть другое значение – почти то же самое, что и «мудак».

Он влетел вверх по лестнице на третий этаж, чтобы заскочить в номер и снять жёсткую, холодную рубашку, захватить денег и вообще… Почему-то в номер тянуло как магнитом. Прям даже чесотка какая-то началась, так не терпелось зайти в номер. Даже не из-за рубашки. Хотелось узнать, как там Лаврив, болеет или уже не очень, словно Костя обязан был о нём заботиться. Ну как о цветке в горшке на окошке. Он же сам не может, хилый.

Лаврива в постели не было. В ванной шумела вода, и слышался хриплый кашель. Значит, уже ползает. Можно немного расслабиться.

– Ты там жив? – Костя коротко стукнул в дверь ванной комнаты, обозначая своё присутствие, и присел на корточки около распахнутого чемодана, привалился спиной к кровати. Оля – девушка крайне требовательная к внешности партнёра. Нужно было постараться произвести приятное впечатление. Прям как экзамен: зачёт – незачёт.

– Что говорили на семинаре? – почти шепотом спросил Лаврив, выйдя из ванной. Костя отвлекся от мыслей о том, что он уже сто лет не пытался произвести на девушку впечатление и подзабыл, как это делается, и поднял голову. Стоящий у дверного косяка субъект не имел никакого отношения к планете Земля. Белый-белый, тощий-тощий. Гостья из будущего, мать его. В детстве Костя именно так представлял себе инопланетян. Только глаза не красные, а зелёные. Лаврив был в простой белой майке и таких же белых штанах. Спать, что ли, уже собрался? Костя нервно сглотнул и с трудом отвёл взгляд от созерцания инопланетного видения.