Текст книги "Спортивная.Выход на правую сторону (СИ)"

Автор книги: Motoharu

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

И первый громкий выдох, в унисон. Костя чувствует пробегающую по спине Лаврива дрожь, а потом тот напрягается. Ему больно… но остановиться уже нет сил. Грань перейдена и можно только двигаться вперёд. В него и из него. Каждый раз всё сильнее и напористее, чтобы до дна, чтобы наконец отключить все страхи и предубеждения. Хорошо же… Вместе двигаться очень хорошо…

А потом Костя чувствует, как его накрывает. Смывает волной. И он плывёт, плывёт в свободном и мягком океане, который качает его освободившееся от земной тяжести тело. И это прекрасно и бесконечно. Костя уверен, что когда он умрёт, будет так же. И бояться нечего. Больше нечего бояться.

Лаврив лежит, отвернувшись от Кости, дышит хрипло, и мелко вздрагивает всем телом.

– Замёрз? – Костя заглядывает в его лицо, отводит влажные волосы со лба.

– Да, немного.

Он слегка улыбается Косте и обессилено пытается убрать оставшиеся прядки с лица. Его пальцы всё ещё дрожат, и вообще он выглядит очень уставшим. Кажется, что Костя выпил из него все силы.

– И на кой ты поехал в Выборг? – вздохнул Костя, поднимаясь с узкой кровати. Лежать на такой вдвоём было практически нереально. Тем более с Костиным телосложением. Он стянул со своей кровати покрывало и накинул его на Лаврива. – Чокнутый ботаник…

– Моё здоровье – это только моя проблема, – прошептал тот, закрывая глаза и, собравшись с силами, закашлялся. Косте не понравился его кашель. Сухой и хриплый, он шёл откуда-то из глубины лёгких. Нужна микстура и антибиотики, иначе точно будет осложнение. – Нужно в ванную…

– Полчаса тебя не строят, отдохни.

– Хорошо. Пятнадцать минут.

– Да хоть пять, спи уже.

Костя спустился вниз, спросил у тётеньки на ресепшене, где находится ближайшая аптека, и вышел на улицу под непрекращающийся со вчерашнего дня дождь. Ему было хорошо. Ему было хорошо, как никогда прежде. Даже этот дождь, даже кашель Лаврива, даже эти дурацкие семинары… всё было таким настоящим и замечательным. Обычные жизненные мелочи. Идёт дождь, люди болеют, семинары проводятся… А Костя живёт, участвует во всём этом. И ему интересно. Ему ужасно интересно быть здесь и сейчас. Может быть, это ненадолго, а может быть, навсегда. Без разницы. Уже без разницы.

22.

– Я не угадал с изнасилованием, да?

Лаврив сидел на кровати, закутавшись в одеяло. Его мокрые волосы, вьющиеся крупными кольцами, поблёскивали в свете лампы. Костя опять почувствовал это – острое, нежное, щемящее грудь чувство. Любовь, блин… Лаврив послушно выпил все таблетки, что купил Костя, и кашлял уже реже. Но всё равно долго и изматывающе. Губы его были красными и на щеках тоже горели яркие пятна. Костя хотел бы помочь Тутти-Фрутти чем-то более существенным, чем таблетками. Теперь, когда он принял его в свой круг, очертил вселенную вместе с ним, Костя считал себя ответственным за Лаврива.

– Нет. Ничего такого не было, – усмехнулся Костя, усаживаясь на свою кровать. На вечерний семинар было решено не ходить. Вернее, Костя решил, что Лаврив никуда не пойдёт сегодня. Только через его труп, а это было весьма проблематично, учитывая разницу в физической подготовке.

– Я всегда думаю самое худшее. И часто угадываю…

– Жизнь – отстой, что тут угадывать? – Костя засмеялся и подложил под щёку подушку, вытянулся на кровати. Посмотрел на Лаврива. Захотелось быть к нему ближе. Чем ближе, тем лучше. Уменьшить бы его до размеров кошелька и положить в карман. Чтобы всегда был рядом. Мысли были идиотскими, ленивыми. Медленно протекали в голове, норовя остановиться вообще. Хотелось спать, желательно в обнимку.

– Нет, ты не прав. Жизнь разная. Кому как повезёт.

– Твоя какая?

Лаврив пожал плечами и привычно куснул Костю улыбкой. Теперь это был уже приятный укус, как ласка, как прелюдия, как обещание чего-то большего. Крыша явно сползала куда-то в небытие. Если бы сейчас Лаврив попросил Костю снять штаны и пройтись голым по коридорам гостиницы, он бы так и сделал. Потому что это так весело. Такой детский сад, такая вседозволенность, свобода, когда наплевать на всех, кто кроме.

– Разная.

– Очень содержательно. Моя вот жизнь отстой, потому что мне ничего не хочется. Знаешь, реально всё равно: живу я или сдохну завтра. Вот скажут мне, что у меня рак крови, а мне бы было всё равно. Правда, всё равно… Или машина бы сбила, я бы и не пожалел… подумаешь.

– Неправда, ты так говоришь, потому что здоров, умён, неплохо обеспечен… У тебя никогда не было реальных проблем. Настоящих. А если бы у тебя, предположим, было бы повышенное давление, то те дни, когда ты себя хорошо чувствовал, стали бы самыми яркими и ценными.

– Может, стоит заболеть, чтобы проверить твою теорию, – улыбнулся Костя и поймал внимательный взгляд Лаврива, тот явно думал о чём-то своём. И в этом «своём» Кости не было. Казалось, что его для Лаврива вообще не было по-настоящему. Так, как для самого Кости. – Или окончательно опидараситься. Губы накрасить, надеть женские туфли и пойти гулять по Невскому проспекту.

Лаврив засмеялся, видимо, представив Костю в подобном антураже. Его нисколько не оскорбило Костино пренебрежение к его шмоткам. Наверное, привык уже. А потом он кашлял, долго и вымученно, прикрывая рот ладонью и вздрагивая всем телом. А когда приступ кашля прошёл, устало прикрыл глаза и откинулся на подушке.

– Давай сдвинем кровати? – предложил вдруг Костя, понимая, что ему ужасно хочется прикоснуться к Тутти-Фрутти. Обнять его. Вернуть те силы, что забрал. Костя чувствовал себя ребёнком, неопытным, нелепым, познающим новое. Проснувшимся и жаждущим получить всё, что предоставил ему этот новый, неизведанный ещё мир.

– Давай.

– Почему вы с Андрюшей разбежались?

Костя лежал на спине, поперёк сдвинутых кроватей, прижимая к себе притихшего Лаврива. Тот задрёмывал и всё медленнее водил пальцем по Костиной груди, прихватывал волоски, тянул слегка на себя, отчего по спине периодически пробегали приятные, волнующие мурашки.

– Я его отпустил.

– Отпустил?

Костя провёл рукой по влажным кудряшкам, накрутил на палец. Наверное, у Лаврива тоже по спине бегали мурашки, знать бы наверняка… Вообще хотелось знать, о чём он сейчас думает.

– У него семья, ему было слишком тяжело обманывать их.

– Так и не начинал бы.

– Их одних ему было мало. Но теперь выбор сделан.

– Какой благородный, – усмехнулся Костя и потрепал Лаврива по уху. – Прям картинка.

– Порнографическая, – Лаврив приподнялся на локте и заглянул Косте в лицо. Коснулся пальцем его нижней губы, чуть надавил, потом повёл вниз, заставляя приоткрыть рот. – Никогда не целовался с гомофобами.

– А я с пидарасами, – улыбнулся Костя и обхватил рукой шею Тутти-Фрутти, заставил наклониться к себе для поцелуя. У Лаврива губы солёные вдруг стали, влажные и ещё под рукой дыхание подозрительно неровное.

– Ты чего?

Смотрит сверху вниз, слёзы с ресниц срываются и падают на Костино лицо. Одна, вторая… А сам улыбается, пьяно и как-то безумно.

– Я когда первый раз влюбился, постригся наголо. Знал, что это ненадолго, пытался задержать. Унижался… господи, каким я тогда был дураком… Просил, ждал у подъезда… Ты же несерьёзно? Скажи сейчас. Давай договоримся сейчас.

– Что несерьёзно? – Костя понимал, что ни черта не понимает. Только целовались как умалишённые, аж скулы свело от усердия, а теперь слёзы и бред какой-то. Лавриву-то чего сомневаться? У него ж всё по старой схеме идёт… должен бы привыкнуть.

– Ты завтра будешь по-другому думать. А я не узнаю, почему. Ты же не скажешь, никогда мне не скажешь, почему всё изменилось. Решишь сам и сделаешь.

Костя нервно усмехнулся, большими пальцами стал стирать слёзы с лица Лаврива.

– Это вот совсем лишнее, – тихо сказал он. – Ты ж не девка, чтоб реветь из-за всяких мудаков. Теперь рассказывай всё по порядку.

– Я сейчас не в форме, – смущённо ответил он, шмыгнул носом. – Я устал, ещё и болезнь эта не вовремя… Мне всегда нравились мужчины, настоящие мужчины, у которых жёны, дети. Ответственные, надёжные, сильные мужчины. А я… я мог только портить им жизнь. Портить то, что мне нравилось. Потому что нормальные мужики не станут увлекаться мальчиками вроде меня. Для этого они должны измениться, и они менялись. И у них всё менялось… из-за меня. А потом они понимали, что со мной теряют себя, и уходили. Или я делал так, чтобы они ушли.

– Интересная у тебя логика, – Костя приподнялся на кровати, сел. – По твоей логике получается, что мужик, который спит с тобой, уже не мужик, и перестаёт тебе нравиться?

Лаврив неопределённо дёрнул плечом, то ли соглашаясь, то ли отмахиваясь от вопроса.

– Зашибись какая логика. И далеко ты собрался с такой логикой уехать?

– Это мой жизненный опыт. Я готов к тому, чтобы поменять своё мнение.

– А пидары тебя не привлекают? С ними всё понятно. И никаких изменений.

– Второго такого же как я я не вынесу.

– Да в тебе противоречий больше, чем во мне, – широко улыбнулся Костя, искренне радуясь своему открытию. Действительно, кто из них двоих сложнее – это вопрос.

– Ты не ответил мне, – Тутти-Фрутти не разделил Костиной радости. Смотрел серьёзно, насупив свои тонкие, аккуратно выщипанные брови. Или, может быть, они у него природы такие? Как и волосы, которые кажутся завитыми и уложенными искусным стилистом. – Пока это можно остановить, стоит остановиться.

– Ты хочешь? Вижу, что нет, – Костя обхватил запястье Лаврива и потянул к себе, прижал. Тот совсем не сопротивлялся, обнял за шею, но продолжал смотреть внимательно, выжидающе. – Я уже всё решил.

– Быстро… – выдохнул Лаврив. Костя уже гладил его спину ладонью, спускался вниз на поясницу. – Ты слишком быстро меняешь свои решения.

– Боишься? – Костя медленно опрокинул Лаврива на спину, навис сверху, раздвинул ноги коленом. – Не стоит. Я тебе надоем быстрее, чем ты мне. Обещаю.

– Если ты меня обманешь, я испорчу тебе существование окончательно. Я могу быть очень несговорчивым.

Лаврив улыбнулся волнующей кусачей улыбкой, и Костя смог наконец-то сделать то, о чём фантазировал уже так давно. Он облизал чуть выдающиеся вперёд клыки, все остальные зубы, губы, язык… Угрозы Лаврива казались такими настоящими, такими возбуждающими. Тутти-Фрутти мог действительно испортить жизнь любому. Маленький пожиратель любовников… «Мой маленький пожиратель любовников», – подумал Костя, чувствуя себя ужасно счастливым, преступно счастливым.

– Сладкая конфетка, – выдохнул он в раскрытый рот Лаврива и поцеловал глубоко, до головокружения. – …Тутти-Фрутти.

23.

В тот день мама с тётей Таней так и не вернулись домой. Костя напряжённым взглядом гипнотизировал телевизор. Там показывали «Чудеса на виражах», любимый Костин мультик. Он старался не пропускать ни одной серии. Но сегодня не хотелось смотреть о приключениях весёлого мишки Балу. Они казались каким-то глупыми и детскими. Косте хотелось, чтобы дядя Петя лёг уже спать и не сидел рядом. Он по-прежнему гладил спинку дивана, иногда его рука соскальзывала и как бы невзначай касалась Костиного плеча. И тот вздрагивал, словно его било током. И пытался отсесть подальше, но дядя Петя приближался вновь. Длилось это до тех пор, пока Костя не прижался вплотную к подлокотнику, и двигаться было уже некуда. Конечно, он мог встать и уйти в свою комнату, наврать, что у него там какие-то дела. Но, во-первых, дел не было, а врать Костя не умел, а во-вторых, дядя Петя не делал ничего страшного. Просто почему-то хотел сидеть близко к Косте и говорить с ним о странных взрослых вещах. Наверное, ему просто не с кем поговорить, наивно думал Костя, умаляя свой страх перед присутствием рядом этого человека. Взрослого, остро пахнущего одеколоном мужчины, который силён и опасен. Костя однажды смотрел по телеку фильм про маньяка, который нападал ночью на женщин, душил струной от гитары, а потом бросал их тела в реку. Дядя Петя был похож на актёра, играющего роль маньяка. У него был такой же добродушный пустой взгляд и злая улыбка, которая совсем не соответствовала его взгляду.

– Костенька, я пойду позвоню другу, а ты смотри мультик. Смотри внимательно, а потом мне расскажешь, найдут они хранилище или нет.

– Хорошо.

Дядя Петя встал с дивана, и Костя вздохнул свободнее. Наконец-то! Вали и не возвращайся.

Не возвращался дядя Петя долго, Костя уже успел посмотреть следующую серию «Чипа и Дейла» и даже подумать, что тот вообще не вернётся. Может быть, он ушёл из квартиры в магазин, например, или к этому своему другу. А вдруг повезёт? Нужно проверить.

Костя бесшумно прошмыгнул по коридору и, коснувшись ручки закрытой двери маминой спальни, чуть толкнул дверь вперёд. Недавно смазанные петли не скрипнули. Костя увидел дядю Петю сидевшим на кровати в странной позе. Он слегка отклонился назад, словно очень устал. Широко расставил ноги. В одной руке дядя Петя держал телефонную трубку, а другой трогал себя там, двигал рукой быстро, словно хотел оторвать или выжать. И при этом шептал в трубку, что он «трахает медленно и глубоко, потом быстро, резко, до самой глотки достаёт». Что «его мальчик» самый красивый, что он «шлюшка, развратная и наглая сучка». Что у него соблазнительный ротик, что он хочет трахнуть его в ротик, а потом в задницу. Что он любит сладкие попки нежных мальчиков… Что у маленьких мальчиков очень сладкие попки. А потом дядя Петя выдохнул Костино имя и тот не смог сдержаться, охнул, тут же зажал рот рукой. Дядя Петя открыл глаза, быстро повернулся в его сторону и блаженно улыбнулся, облизываясь. Он громко выдохнул и обмяк, повалился на кровать…

Костя метнулся в коридор. Сердце бешено стучало в его груди, как угорелое, как в мультике про Балу, рвалось из груди наружу. И перед глазами кружили звёздочки. К чёрту маму! К чёрту её уговоры! Костя не будет оставаться с дядей Петей в одной квартире. Он плохой, плохой, плохой! Он хочет сделать Косте плохое. Он уже почти… почти. Он его трогал, он считает, что у мальчиков «сладкие попки». У Кости «сладкая попка»… И он может, может её «трахнуть», если захочет.

– Извращенец, маньяк, урод… – Костя прыгал через две ступеньки, он бегом бежал на улицу. На лестничном пролёте между пятым и шестым этажом он споткнулся и чуть кубарем не полетел вперёд. Вовремя успел схватиться за перила и удержать себя от падения. По щекам его потекли слёзы обиды и ужаса. В его квартире сидит маньяк и хочет «трахнуть его сладкую попку», хочет… – Мама… вернись, мама…

Костя выскочил из парадной и побежал к трубам, там, за трубами в кустах было укрытие местных мальчишек. Они там играли в карты по вечерам и курили. Костя знал, что ему будут там не рады, но он сможет напроситься. У него есть знакомый, сосед с восьмого этажа – Гарик. Гарик хоть и старше его на два года, но он не прогонит Костю… Пока мама не придёт, он будет сидеть там. А потом он всё расскажет, расскажет маме про дядю Петю, про его извращения, про то, что он маньяк и урод… Обязательно расскажет! Пусть только она вернётся. Мама… ну пожалуйста, вернись быстрее.

Мама вернулась только на следующее утро и подняла на ноги всё местное население. Искали Костю до десяти часов утра. А потом Гарик случайно сказал, что видел, как Костя прятался в кустах за трубами.

Мама, конечно, не поверила Косте. А Костя не стал настаивать. Он был слишком уставшим и напуганным. А потом стало уже поздно. Страх пророс под кожу, укоренился внутри Кости. Если тебя что-то пугает, нужно бежать, бежать далеко от этого, не оглядываться.

Лаврив сидел на переднем сидении рядом с Костей и молчал. Бросал короткие внимательные взгляды, но ничего не говорил. В Выборге было хорошо. В одном номере, на сдвинутых кроватях, за закрытыми дверями. А теперь каждый должен был ехать к себе домой. Завтра на работу.

– Я не хочу ехать домой, – честно признался Костя, глядя на Лаврива. Тот сдержанно поджал губы, оценивающе глядя на Костино лицо. Предложение было неприкрыто нетактичным, но после того, как они занимались сексом пять часов подряд вечером, а потом ещё два часа утром, Костя имел право быть слегка нетактичным. Даже больше того, он считал, что может поставить вопрос ребром. Людка с ним больше не живёт, у него большая двушка, а Лавривскую квартиру-студию можно сдавать. Костя впервые за долгое время строил планы. Быть может, вообще впервые страстно желал исполнения задуманных планов. И идти на уступки не хотел. Иначе ни черта не получится, как всегда. Лаврива отпускать далеко было нельзя, и Костя понимал, что дело не только в его вдруг появившихся чувствах, а и в характере самого Феди, который тоже предпочитает «всё или ничего».

– Поехали ко мне, – сказал Лаврив и смахнул со лба мешающиеся кудряшки. Улыбнулся светло и беззаботно. – Покажу тебе свои маятники.

– Маятники? Коллекционируешь?

– Сам делаю, – не без гордости в голосе ответил Федя. – Заболел после «Игры в бисер» Гессе. Читал?

– Нет. Но знаю, что там про какую-то школу.

– Про методы воспитания, – Лаврив повернулся к Косте всем корпусом и положил руку ему на плечо, погладил. Если бы не усталость, Костя бы не смог спокойно отреагировать на такой жест. Но сейчас ему хотелось воспринимать руку на плече, как руку поддержки и одобрения и никак не больше. Хотя что может быть больше? – У меня больше двух тысяч маятников. Когда они двигаются синхронно, нельзя оторвать взгляда. Я иногда по получасу смотрю. Это может сравниться разве что с сексом, – понизив голос до интимного шепота, закончил Лаврив. И на это Костя уже не смог не отреагировать. В салоне автомобиля мгновенно стало жарко и как-то слишком тесно.

– Блин, ты так аппетитно рассказываешь, что я уже обожаю твои маятники. Заочно.

– Есть маятники, посвящённые людям, которые имели для меня значение. Есть даже посвящённый тебе.

Костя присвистнул и громко рассмеялся.

– Представляю, что это за приспособление! Наверное, самое мелкое и постоянно ломающееся.

Лаврив тоже засмеялся и провёл ладонью по Костиной шее сзади. Ласково и возбуждающе одновременно.

– Он ещё не закончен. Я над ним работаю.

– Звучит обнадёживающе.

– Тебе понравится. Он похож на тебя… экспрессивный, механизм с характером. Он пока чуть-чуть спешит, но я найду способ выровнять его ритм.

– Конечно, найдёшь. Он же не против. Уже не против…

Костя никогда не целовался в парадной. Всегда считал это глупым ребячеством. Куда как лучше целоваться дома, удобно сидя на диване, чтобы можно было тут же и продолжить. А теперь он зажимал Лаврива в углу, мешая тому открывать дверь. Это было божественно, особенно эти Лавривские всхлипы заложенным носом, словно его уже… И Костя знал, что будет и это, потом, а пока и так приятно и хорошо тут потираться спиной о стену и лапать руками тощую прохладную спину и живот. И ещё можно за задницу полапать. Дядя Петя был несомненным уродом и маньяком, но теперь Костя мог понимать, что ему тоже не было хорошо от своих извращений. Куда лучше, когда по согласию можешь получить всё, что только ни захочешь.

– Давай войдём уже, – Тутти-Фрутти пьяно смеётся и облизывает Костины губы, а потом отстраняется немного, позволяя тискать свою задницу, и открывает дверь. Два оборота. И дверь подаётся вперёд.

Костя всё ещё увлечённо целует шею Лаврива, обнимая со спины за пояс. И не сразу понимает, что тот напрягся. А потом поднимает голову и смотрит из-за плеча Феди вглубь квартиры. Следует за ним. Шаг за шагом…

Костя видел такое только в фильмах про бандитов. Главный герой прятал что-то в своём доме, а ночью приходили бандиты и переворачивали дом вверх дном в поисках украденного. Только они не писали на облитых кислотно-зелёной краской стенах «Смерть пидарам!» На стенах, на окнах, на потолке… «сдохни пидар», «я тебя убью пидар сраный», «гореть тебе в аду сука-пидар!» Всюду было разбитое стекло, рваная одежда, сломанные маятники, рассыпанные по полу металлические шарики…

Костя крепче прижал к себе Лаврива. Тот дрожал и молчал. Молчание было убийственным, и с каждой секундой всё больше причиняло Феде боль. Костя чувствовал это, но не мог ничего сделать. Ему казалось, что это его первые, дрянные мысли вернулись бумерангом, снеся им обоим голову. Но он никогда бы такого не сделал! Может быть, подумал, может быть, рассказал бы Лёшке, но ничего больше! Никогда бы не сделал такого. Наказание.

– Собери шмотки, какие остались, на первое время. Переночуешь у меня, а завтра мы позвоним в ментовку, пусть разбираются.

24.

Вот уже полчаса Лаврив топчется по своей раздолбанной комнате, бесцельно что-то трогает, вытаскивает из-под разломанной мебели яркие тряпки. Костя их знает, эти бабские канареечные шмотки. Они похожи на перья экзотических птиц, яркие, бестолковые, неизменно привлекающие внимание. Костя помнит, как впервые увидел Федю в голубой блузке, как разъярился, как его потом накрыло, дома, после разговора с Людкой, смеявшейся над Костиной фобией. Каким далёким казался сегодня тот день, нереальным, словно приснившимся.

Теперь этими шмотками можно было вытирать пол. Вся одежда была порвана или залита краской. Лаврив молча откидывал одну тряпку за другой, потом зависал, поднимал с пола металлические шарики от сломанных маятников, и они поблёскивали в его ладонях, как те сокровища из Костиного сна. Голова кружилась от наслоения реальности на фантазии, воспоминаний на кошмары. Костя хотел увести Тутти-Фрутти отсюда, как можно скорее увести туда, где не будет пахнуть едкой краской и сломанным деревом.

– Ничего не украли? – спросил Костя, и его тихий голос прозвучал как гром в наэлектризованном воздухе комнаты. Лаврив вздрогнул и выронил металлический шарик. Тот глухо стукнулся об пол и покатился в угол комнаты. – У них был ключ… Тебе кто-то угрожал?

– Я уеду. Завтра, – невпопад ответил Федя, по-прежнему не глядя на Костю. Присел на корточки и попытался вытащить из-под перевёрнутого дивана клетчатую дорожную сумку. – Я уеду…

– Так, началось, – Костя порядком заколебался уже смотреть на этот театр абсурда. Конечно, обидно. Шмотки, маятники, столько труда и любви вложено. Наверное, целыми вечерами просиживал над каждым маятником. Да, какие-то уроды разрисовали комнату дебильными надписями. Тоже бывает. Чего только в жизни не бывает! Но никто ж не умер. Все живы и даже вполне выздоровели. – Поехали отсюда, всё равно ни хрена не осталось шмоток. Мои наденешь, где-то остались старые, по размеру, думаю, подойдут. А потом ты успокоишься и со всем здесь разберёшься.

Костя подошёл к мнущему в руках какую-то ярко-красную тряпку Лавриву и погладил его по голове. Опустился рядом на колени и заставил посмотреть в глаза.

– Поехали отсюда, – тише добавил он. Костя хотел поцеловать бледные губы, но решил, что сейчас это будет более чем неуместно. – Я обещаю тебе, что те козлы, которые это сделали, ответят за каждое слово.

Федя устало прикрыл глаза и мягко улыбнулся ему, снисходительно и немного безумно.

– Я не поеду к тебе. Я поеду к отцу, в Канаду.

– Прямо сейчас, что ли, поедешь? – Лаврив явно был не в себе. В шоке, точно-точно. И что-то подсказывало Косте, что Тутти-Фрутти знал, кто был в его квартире. Дверь была закрыта на замок. Оттого он и не бесится, не истерит. Значит, не такой уж и сюрприз получился. – Это кто-то из твоих бывших?

– Нет, они бы никогда не решились. Я привлекаю только слабых людей, – Лаврив продолжал улыбаться, при том, что в глазах его стоял страх и обречённость. Старый страх и привычная обречённость. Словно со дна поднялся мутный осадок. А у Лаврива-то, пожалуй, скелетов в шкафу было побольше, чем у Кости.

– Но ты же знаешь, кто это сделал? – Костя пропустил мимо ушей фразу про слабаков. Не сейчас. Чувство уязвлённой гордости может пока помолчать.

– Ну конечно, Костя, – Лаврив выскользнул из неловких объятий и встал на ноги. – Иди домой. Завтра тебе на работу. А мне нужно ещё собраться, заказать билеты… Спасибо, что подбросил.

Костя потёр виски. Пальцы его были ледяными, и в груди всё сжалось от этих неправильных слов. Лаврив чокнулся, совсем чокнулся от страха. И всё забыл – как хорошо было в Выборге, о том, что так могло бы быть всегда.

– Да не за что. Может, хоть намекнёшь, кому я обязан таким твоим решением?

Костя тоже встал и посмотрел сверху вниз на склонённую голову Лаврива. Всё было так просто. Теперь вот он собрался уезжать, навсегда уезжать в свою Канаду. И года ждать не нужно. Мечты, ****ь, сбываются.

– Это лишняя информация. Ты всё равно ничего не сделаешь.

– А если попробовать? – Костя положил руку на плечо Лаврива и сжал. – Я много чего могу. Ты меня ещё плохо знаешь.

– Не так уж и плохо, Костя-чемпион, – Федя поднял голову и посмотрел Косте в глаза. По его щеке скатилась одна мелкая слезинка, впиталась в воротник джемпера. А потом ещё одна… – Пора прощаться. Я думал, что получится задержаться ненадолго, попробовать.

Костя сжал губы и сильнее сдавил плечо. Упрямый товарищ. Однако, очень упрямый.

– Здорово, Фёдор Батькович! Просто замечательно! Ты сваливаешь, а я остаюсь. Сценарий как в мелодрамах, ****ь. Но знаешь, что я тебе скажу… бегать можно бесконечно. И нихуя не найти в конце. Спроси у Кости-чемпиона, он расскажет, каково это – бегать и прятаться! Я же хочу тебе помочь. Кем бы этот урод ни был, он больше никогда не станет тебя беспокоить, если ты скажешь мне его имя. А Канада твоя подождёт, у тебя же ещё год в аспирантуре… Ты и учёбу бросишь из-за него, столько времени корячился и на финишной прямой бросишь? Из-за того, что какой-то двинутый гомофоб накалякал ***ню на стенах? Ты же сильный, бля. Ты же сама невозмутимость, Лаврив! Приди в себя, наконец!

– Это бесполезно, Костя. Не уговаривай меня, я уеду…

– Да, ****ь! – Костя понял, что начинает закипать. Чёртов Тутти-Фрутти! Как же с ним трудно! После Людкиного тотального безволия и Лёшкиной невозмутимой рассудительности такие вот навороты казались идиотическими и раздражающими. – Конечно, уедешь, раз решил. Но сначала закончи учёбу, опыт работы получи, а потом уезжай.

– Всем нравится меня трахать, – прошептал Лаврив, игнорируя Костины вопли. Он прошёл в угол комнаты и наклонился, чтобы взять что-то в руки. Что-то тонкое, помещающееся в ладони. Шарик, сплетённый из металлических ниток. – Не подменяй понятия. Это не любовь, ты справишься без меня. Ты со всем справишься, и я тоже.

– Нет, я ничего не подменяю. И я не хочу тебе ничего объяснять, ты сейчас невменяемый и несёшь какую-то ерунду. Жалеешь тряпки, феньки, мебель, ****ь. Как девка сопливая… плач Ярославны, смотреть противно.

Лаврив зло прищурился и широко улыбнулся, обнажая свои блестящие опасные зубы.

– Так не смотри. Уезжай домой. Мы здорово потрахались, спасибо. Всё равно долго бы это не продлилось.

Костя вмиг оказался рядом, сжал руку в кулак. Ну что за противный пидарас?! Ну что же, ****ь, с ним делать?! Хотелось врезать по лицу, так, чтобы до бесчувствия, сгрузить потом в машину и увезти к себе, и пусть потом орёт что хочет. Только не оставаться больше здесь, где сами стены пропитаны негативом. Эти дурацкие надписи давят на Лаврива, заставляют оправдывать их.

– Врезать бы тебе, Лаврив, только боюсь, что не оклемаешься потом, – процедил Костя сквозь зубы. – Самодовольный ублюдок. Ты ни черта обо мне не знаешь! И не смей обнулять то, что было. Не смей! Понял?!

Федя смотрел на Костю, улыбаясь дрожащими губами. А потом засмеялся, трясясь всем телом. Громко, с надрывом, как вчера кашлял. И на щеках расползлись те же красные болезненные пятна.

– Так это было лучшее для тебя? – сквозь смех просипел он. – Господи, какая жалость… а я-то думал, что ты и впрямь чемпион! Трахать бесчувственное тело… самое лучшее! Ха-ха….

Костя понял, что его сносит, что-то внутри выключилось, заскрипело и треснуло. Зажглась лампочка аварийного света, и тоже погасла. Лаврив бил прицельно, бил безжалостно и точно, не жалея ни себя, ни Костю. Быть может, только одного Костю. Мстил, отталкивал, унижал. Хотелось въебать ему в ответ и уйти. Развернуться и уйти навсегда. Пусть уезжает в свою чёртову Канаду. Пусть проваливает ко всем чертям. Кажется, Костя говорил именно это, посылал Лаврива подальше, обзывал чокнутым эгоистом, пока тот не прекратил смеяться и уже стал внимательно вслушиваться в Костины слова, потом он сполз по стене на пол и закрыл уши руками, как напуганный и беспомощный маленький ребёнок. Но даже тогда Костя не остановился, вутри всё ещё кипел гнев, обида. Чистейшая детская обида – ну почему ты так со мной? Ну что плохого я тебе сделал?… А потом они целовались, кусались до расползающегося во рту вкуса крови, сжимали друг друга до синяков.

– Не смей бросать меня! – прошипел Лаврив, расстёгивая Костин ремень и усаживаясь сверху на его бёдра, фиксируя крепко. – Не смей даже думать об этом!

– Ты псих… – выдохнул Костя, подаваясь навстречу ловким горячим ладоням, забравшимся под резинку штанов. – Совсем чокнутый…

– Любишь меня, такого психа? – Лаврив сжал Костин член мягко и требовательно одновременно, обещая наслаждение и отказывая в нём. Маленький садист… Костя задержал дыхание, положил руку на затылок Феди, заставил опустить голову, прикоснуться к своему лбу.

– Люблю, чёрт бы тебя побрал… люблю.

Вампирская улыбка расползлась по лицу напротив, безумная, триумфальная, абсолютно счастливая.

– И я тебя люблю, Костя-чемпион. Запомни это. Больше не скажу.

– Отлично, – на выдохе протянул Костя, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и он взорвётся от напряжения. Ладонь в паху была огненной и пугающе неподвижной. – Давай… двигай… сдохну сейчас.

– Не сдохнешь, – Лаврив лизнул его в щеку, потом провёл языком по губам, не проникая, просто пробуя на вкус. Уселся удобнее, потираясь ягодицами о Костины бёдра, возбуждая ещё больше, хотя казалось, что больше уже нельзя. – Я не позволю…

– Не позволяй, хороший… мальчик.

Костя наконец поймал губы Лаврива, проник в податливый горячий рот и утонул в сладостном тумане проснувшегося движения. Теперь всё будет хорошо, теперь точно всё будет хорошо.

25.

– Когда моему младшему брату было пятнадцать лет, он заболел менингитом. Врачи больше полугода боролись за его жизнь. Тогда я только закончил школу, пошёл учиться в университет. Подрабатывал продавцом сотовых телефонов, мать тоже работала сутками. Лечение стоило немалых денег. За полгода Серёже сделали пять операций. Он выжил, но повреждения мозга были необратимыми. Нет, он не дурачок, всё понимает, воспринимает, но с трудом может себя контролировать. Когда мать узнала, что я гей, она долго переживала, и Серёжа мне не простил её слёз. Даже когда я переехал в новую квартиру, он не перестал меня ненавидеть, хотя мать уже давно перестала переживать из-за меня. Теперь она переживает за Серёжу. Замкнутый круг… я просто хочу вырваться из него.