Текст книги "Огненная чайка (СИ)"

Автор книги: Люрен.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Я поглощу тебя, – прорычала она, – От тебя ничего не останется. И что ты на это скажешь, ощипаная птица?

– Да ты посмотри на себя! – расхохоталась я.

Моя кровь закапала на её лицо. Ярко-красная, горячая, такая неуместная на фоне её фарфоровой кожи. Она тяжело дышала, как громадный зверь, и нервно смеялась, как будто смеялась в лицо самой истине. Свет заходящего солнца в последний раз упал на неё, и я увидела трещины, покрывающие её с головы до пят.

– Чувствуешь? – ликующе спросила я, – Скоро ты рассыпешься на части. Сначала ноги. Потом руки. Потом лицо. Ты навсегда увязнешь в том аду, который сама сотворила.

– И что ты сделаешь? Это не остановишь. Процесс запущен. Тебе останется смотреть на крушение вражеского корабля. Смотри и ликуй, победительница! Чудовище повержено и скоро сгинет в тёмной пучине, а ты сможешь летать.

Она закашлялась. Видимо, я слишком сильно придавила её к земле. Я чуть ослабила хватку.

– Но знаешь, что? Я унесу крылья с собой. Я не дам тебе их урвать, ясно? Ты сгинешь вместе со мной, девка!

Она истерически расхохоталась, а я отпустила её и в страхе убежала. Бежала по темнеющему саду, продиралась сквозь кусты. Рука сжимала окровавленное плечо, чувствовала тёплую влагу и солоноватый запах, боль переключила моё внимание только на себя.

– Смотри, как ветер гуляет.

– Он провожает её.

Они держались за руки – бескрылая чайка и её приятель с длинными патлами. Смотрели на бушующую воровку, хватающуюся за прутья решетки в бессильной истерике.

– Я жду тебя, – хохотала она, – Эй, чувиха, я жду тебя. Встретимся в Сан Франциско, чувиха!

Парень обнял ту, к которой она обращалась. Прижал её к себе. На спине виднелись рваные шрамы, расползающиеся по всему телу. А воровка ликовала: ей удалось захватить с собой аж двоих.

Кровь стекала по белой раковине, стекала по спирали причудливым водоворотом, чтобы исчезнуть во тьме канализации. Казалось, ей не было конца. Рядом валялась порванная и испачканная футболка. На коже виднелась уродливая рваная рана, которая ужасно саднила. Я даже не могла пошевелить рукой, не вскрикнув.

Я посмотрела на своё отражение и впервые испугалась саму себя. Горящие во тьме глаза. Такие же, как у Лицедея. Такие же, как у Отступницы.

Тому, кто борется с чудовищами, следует опасаться, чтобы самому не стать чудовищем.

Лицо исказила ухмылка. Рыжие кудри спутались, как у брошенной куклы. Веснушки особенно отчетливо виднелись на фоне побледневшей кожи. Тело исхудало: отстрые локотки, торчащие рёбра и тазовые кости, осунувшееся лицо. Лето заканчивалось, а вместе с ним и мой запал.

В меня полетел листочек в клетку. Я поймала его и принялась читать. Какая-то анкета, датированная 1961.

– Раритет, – ухмыльнулся Саймон.

– Выйди, пожалуйста, – хмуро сказала я.

– Да не вопрос, – сказал он, но не вышел, а только отвернулся, – Это тебя Отступница так отделала?

– Дуэль, – процедила я.

– Могу бинты принести, – сказал он, – Ты на Эрика не злись. Он дурак.

– Он же твой друг.

– Ага. И дурак.

– А причем тут анкета?

– Когда-то был подобный случай. Всё закончилось тем, что все трое дружно сошли с ума.

Он приблизился ко мне, внимательно глядя своими тёмно-карими глазами.

– Чтобы победить ту, кто пришла из бездны, ты должна посмотреть в бездну. А чтобы посмотреть в неё, ты не должна бояться. Не будешь бояться – не дашь ей над собой власть.

– Если боюсь – то я проиграла?

– Да. Представь, что это игра. Только на кону кое-что очень важное.

– Так анкета-то причём?

– А ты прочитай её. Может, узнаешь свою подружку.

Он улыбнулся, подмигнул и покинул ванную. Я заглянула в листочек. Стандартная анкета девочки-подростка, как это поможет мне одолеть Отступницу? Видимо, придётся идти к Эрику за помощью…

====== Бурая подсобка ======

– Эрик, не будь ребёнком, открой.

Комната заперта изнутри. Я стучусь о белую дверь с облупленной краской. Изнутри доносится гитарная трель. Я вздохнула и вышла во двор. подошла к окну, ведущему в его палату. Оно заперто, из-за шторы ничего не видно, кроме кактуса, статуи манэки-нэко и крохотного садового гнома.

– Эрик, мне вовсе не хочется терпеть твои обиды. Речь идёт о жизни и смерти.

Небо затянело серыми тучами. Я почувствовала первые капли дождя. Чувствовалось дыхание осени в этом прохладном августовском ветре. Я постучало по стеклу. Потом постучала ещё сильнее. Ноль реакции. Но я знала, что он там: притаился, умерив дыхание, выжидал.

– Я выбью стекло, если ты меня не впустишь, – спокойно сказала я.

Он подошел к окну, распахнул его. Пахнуло лимоном и спиртом. Помог мне залезть. Попутно я свалила статую кошки и гнома, задела кактус, больно уколовшись. Он запер окно, занавесил шторы. В комнате царил полумрак. Эрик поднёс горящую зажигалку к ароматической палочке. Призрачная дымка окутала помещение, из-за чего Лицедей казался ещё таинственнее. Словно провидец, словно колдун с горящими зелёными глазами. Я в изумлении смотрела на него, понимая, что он далеко не тот странный, сумасбродный мальчик, которым я раньше его считала. Он оборотень, перевёртыш, знающий о Грани даже больше, чем я. И потому лучше с ним не ссориться.

– Прости, – выдохнула я.

Он мягко улыбнулся.

– Я разворошил твои секреты, ты разворошила мои. Мы квиты, малышка.

Его взгляд остановился на моём плече.

– Это уже случилось?

– Была дуэль. Точнее, это она на меня напала.

– Дуэль… Давно их не устраивали.

– Раньше они были популярны?

– Не очень. Детский сад это какой-то, если  хочешь знать моё мнение.

– Я хочу… Я хочу её победить. Саймон дал мне это. Сказал, что может помочь. Но, по-моему, это бессмыслица какая-то.

Я дала ему бумажку. Он развернул её, принялся вчитываться. Не представляю, как он это делал при таком освещении. Через несколько минут он поднял на меня глаза и лукаво сощурился.

– Ничего не замечаешь?

– Эээ… А что я должна замечать? Анкета как анкета. Любит девичьи группы, состоящие из визгливых мальчиков, сериалы о том, как куча детей собачится между собой, и гамбургеры. Ничего особенного.

– Посмотри внимательно. Точно ничего не замечаешь?

Я бегло прошлась взглядом по неровным строчкам и помотала головой.

– Сам почерк как будто кричит, – сказал Лицедей, – Буквы расползаются, наполняя собой пространство. Чайка-поморник, воровка, хамелеон… Такими движет жадность, страстное желание получить всё, до чего дотянутся руки. Им и всего мира мало, они хотят ещё и ещё. Они глотают воду из мирового океана, пока не лопнут, ибо им всё мало. Цепкая лопнула, забрызгав своим ядом Пастушку. Мы не можем ждать, пока лопнет Отступница, потому что произойдёт абсолютно тоже самое. Помнишь твоего друга, который стал Безжизненным? Тебя ждёт тоже самое.

По моей коже пробежали мурашки, когда я снова вспомнила цепкие пальцы Гарри.

– Тогда что мне делать? – взмолилась я, – Я не хочу заканчивать свои дни в Клетке!

– Для начала успокойся, – положил мне руку на плечо Лицедей, – Научись читать между строк. Эта анкета с виду кажется обычной. Но посмотри: пункты противоречат друг другу. слова залезают друг на друга, кричат. Никогда не замечала такое за Отступницей?

– Я замечала это за собой. До сих пор не могу научиться нормально писать, часто рука дрожит, и теперь я понимаю, почему.

– Руки Отступницы тоже будут дрожать, буквы будут расплываться в её глазах. В конце концов она выронит ручку и больше никогда не поднимет. В какой-то степени история циклична. И жизни людей тоже цикличны.

– Значит, меня будет ждать тоже самое? Отступница меня утащит?

– Нет, если будешь действовать быстро. Верни ей первозданный облик. Вырви её из оболочки яйца. Разбей, пока оно само не начало покрываться трещинами.

Я тяжело вздохнула, потому что совершенно не представляла, как это сделать. Воспоминания о начальной школе перепутались, я перестала отличать «до» от «после». И мне уже начинало казаться, что она всегда была безликой, скрывающейся за очками и длинными косами, этакая тихоня, девочка-ботан из подростковых сериалов.

– Начни с имени, – любезно подсказал Лицедей, – Оно обычно простое, означает главное свойство его носителя.

– Ну, не скажи, – воспротивилась я, – Я бы не догадалась, что Кита так зовут. Почему не Южанин или Черноокий? Это бы ему больше подошло.

– Потому что он выброшен на берег, – вздохнул Эрик, – Вечность тебе больше расскажет.

– Ладно… Как я узнаю её имя?

На этот раз тяжело вздохнул уже Лицедей.

– Ладно уж, так и быть. Спросим ответа у прошлого.

Он обнял меня, повалив на кровать рядом с закрытым альбомом. Закрыл мне глаза своей рукой.

– Пусть наши сердца ведут нас.

К резиновым сапогам липла грязь. Всюду раздавались шорохи, всплески воды, чавканья мокрой земли. Всё вокруг отдыхало после продолжительного ливня. Небеса были хмурыми, серым и унылым. Девочка в старом, дырявом плаще-дождевике вела мальчика в больничной пижаме. Рукава его были засучены, и на них виднелись следы от уколов, а на запястья были надеты фенечки и браслет с надписью «all you need is love». За ними плелся мальчик помладше, в расклешенных джинсах и футболкой с led zeppelin. Он нёс в руках кассеты с альбомами и плеер с огроменными наушниками.

Вскоре они подошли какой-то деревянной подсобке. Дверь со скрипом отворилась. Пол был земляной, так что внизу было выкопано метра на три и приставлена лестница.

– Куда это ты меня привела, Доминика? – посмеиваясь, спросил тот, кого она вела за руку.

– Спускайся, Оливер, – сказала она.

Первым спустился всё же мальчик, идущий позади. Потом он помог Доминике. Вслед спустился Оливер.

Внизу было кострище, которое давно не убиралось, пеньки, покрытые трещинами и улитками, банки от консервов и куча кассет.

– Вот это да, – восхищенно сказал тот, кто первый спустился, – Вот это класс! Тут и Боб Дилан есть, и Леннон, и Йоко Оно…

– Ладно, мы поняли, – фыркнула Доминика, – Ты эту шарманку можешь до ночи тянуть, Чарли.

– Классное место, – сказал Оливер.

– Ещё бы, – потянулась Доминика, – От старожилов досталось. Тут проходят и свидания, и совещания Знающих… А ещё тут засыпать здорово. Всегда видишь самые необычные сны. Можешь даже за чужими подглядеть. Я люблю приходить сюда одна и думать…

Она с обожанием посмотрела на Оливера. А тот достал фотографию… Фотографию Королевы.

– Ночи опускается… – пробормотал Чарли, – Как бы тебя Халаты не хватились, Безнадёга.

– Не хочу быть игрушкой Ластика, – неожиданно жёстко сказал Безнадёга.

Доминика разожгла костёр. В свете неяркого пламени черты лица Безнадёги заострились, сделались какими-то грубыми, волчьими. И всё же их можно было узнать. Те же кудри, тот же широкий нос, те же зелёные глаза. Они завораживали, в них отражались проблески пламени. Они были похожи на призрачный свет маяка посреди открытого океана. Свечи русалок, манящий заблудившихся моряков. Неудивительно, что Доминика была так загипнотизирована ими. Безнадёга вновь взглянул на фотографию Королевы, и его взгляд смягчился, стал согревающим, ласковым. Но этот взгляд предназначался не для Доминики, и бедняжка не знала, что она никогда не займёт в его жизни место давно умершей девочки. На то он и Безнадёга.

– Повезло тебе, – нарушил затянувшуюся тишину Чарли, – Ты знаешь о своём имени. Я моё так и не смог узнать.

– Это довольно легко, – оторвался от созерцания Безнадёга, – Оно проявляется в детских прозвищах, обидных ругательствах, сравнениях, в твоей характерной черте, в том, с чем тебя все ассоциируют. Просто подумай – кто ты есть? Кем тебя видят? Кем тебя называют?

– У меня не было детских прозвищ… – расстроился Чарли, – И я не знаю, какая у меня наиболее примечательная черта. По-моему, у меня их много!

– А может, ты подскажешь? – оживилась Доминика, – Всё-таки ты нас очень хорошо знаешь… Вот меня ты кем видишь?

– Ха-ха, глупая, – пожурил её Безнадёга, – Я не настолько проницательный, чтобы догадаться об истинном имени. Ты должна узнать его сама.

– Так, а пока мы тут болтаем, давайте-ка запечатлим этот момент на снимке! – засуетился Чарли, – Это же наша первая ночь на легендарной подсобке! Кто знает, когда мы ещё раз так встретимся…

Он принялся копошиться в сумке. Достал фотокамеру из своей сумки.

– Ты что, её всё это время таскал с собой? – удивилась Доминика.

– Это ещё что, – ухмыльнулся Безнадёга, – Как-то раз он достал оттуда мотор для машины. МОТОР!!! Всё-таки его сумка это кладезь сокровищ.

– Может быть, твоё истинное имя – это Кенгуру, – хихикнула Доминик.

– Да ну вас, – сказал Чарли и щёлкнул…

– Хм… В принципе, ничего нового я не узнала… Эй, ты чего?

По щеке Лицедея одна за другой скатывались слёзы. Он шмыгал покрасневшим носом и смахивал их ресницами. Как-то сгорбился вдруг, сделался маленьким и беззащитным. Поддавшись порыву нежных чувств, схожих с сестринскими, я прижала его к груди и принялась гладись его жесткие волосы, похожие на кудри африканца. И тут он громко шмыгнул носом.

– Эй! – оттолкнула его я.

На меня он не высморкался, но футболка пропиталась его слезами.

– А знаешь, ты подала мне идею, – подмигнул мне он.

– Тогда я больше не буду тебя обнимать, – буркнула я.

– Ну и злюка.

Кажется, он повеселел.

– А что случилось? – спросила я, – Почему ты вдруг расплакался?

– Просто… – опустил он голову, – Это были мои родители.

– Они оба были Иными?

– Да… И если мать смогла адаптироваться к обществу, то отец не смог. Но проблема была не только в этом. Мама любила моего отца беззаветно, смотрела ему в рот, бегала за ним, как дурочка… А он просто этим воспользовался. Нет, он всегда был добр с ней, никогда не предавал, но когда когда он смотрел на неё, то видел ту Королеву. Он любил её, по-своему, земному. Но не так, как Королеву. Безнадёга…

– Интересно, почему?

– Кто знает? Может, он находил это безумно романтичным. Любить образ той, кого с нами давно нет. Я догадывался, что он видел её во снах. Хотя он об этом не говорил никогда. Но мне кажется, что видел. Знаешь, я думаю, что даже если бы она была жива, то всё равно бы мало что изменилось. Потому что она жила в своём мире.

– Как Скрипичный Ключ… Тогда как она была Королевой? Разве может она быть серым кардиналом?

– Да, вполне. Безмолвная тень этого дома. Она действительно многое сделала для тогдашних ребят. Останавливала кровопролития, удерживала от страшных ошибок. Куда уж нынешней сравниться с её жалким платком!

– Ты так говоришь, будто тогда Иные были жестокими.

– В некоторой степени. Просто у них были свои порядки. Как в волчьей стае. Но и времена были другими.

Ароматическая палка погасла. Лицедей не стал зажигать новую. Мы просто лежали на кровати, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, потому что вдруг стало очень холодно. И я знала, почему: это шагала зима. Мы сохраняли остатки тепла, лежали вдвоём, наслаждаясь последними летними вечерами.

====== Бесцветное имя ======

Рано утром меня натощак повели на обследования, так что после них я планировала отсыпаться часов до двух. Но не тут-то было. Меня разбудила мисс Алингтон, сказав, что ко мне пришли. Вздохнув, я пошла в комнату свиданий.

За столом сидела Луиза. Распущенные черные волосы, полное отсутствие косметики. Она была саму на себя не похожа. И в этих грубых южных чертах проскальзывали черты подруги детства.

– С чего это ты вдруг решила навестить меня? – удивилась я, – Я думала, мы больше не подруги.

– Вот, – сказала она, протянув мне пакет с мандаринами.

Я достала один и стала чистить.

– Ты же училась в школе искусств? – спросила я, жуя, – Знала Блейна?

– Он учился в параллельном классе, – сказала она, – Блейн был такой ангелочек, со светлыми волосами, крыглыми глазами, фарфоровой кожей. Когда он играл, всё вокруг замирало. Гордость школы. Когда он попал в психушку, я уже ушла из той школы, так что не знаю подробностей. В любом случае, не это важно. У нас много чего произошло.

– Например?

– Ну…

Луиза наконец подняла на меня взгляд, полный боли. Казалось, она вот-вот расплачется.

– Марк погиб.

– Что?!

Я вскочила, опрокинув стул и напугав сторожащих санитаров. Пришлось глупо улыбнуться и заверить их, что всё в порядке.

– Как это случилось? – уже потише спросила я.

– Сорвался вниз на машине с оврага, – сказала она, – Говорят, это было самоубийство. Но предпосылок никаких не было. Официально.

– А что думаешь ты?

– Я думаю, это Сандра его довела, – отчеканила Луиза, – Никогда её не любила.

– Сандре самой нужна помощь, мне кажется.

– Пусть страдает одна. Других в это зачем вмешивать?

Её глаза предательски заблестели. Она моргнула, и по её щекам скатились злые слёзы.

– Она даже не понимала, насколько сильно он её любил. Да я бы пол жизни отдала за то, чтобы меня так кто кто-нибудь любил!

– Если он её любил… – тихо сказала я, – То зачем оставил одну?

– Потому что не смог вынести, – пожала плечами Луиза, – Уж поверь, я этих двоих давно знаю. Сандра никогда его всерьёз не воспринимала, и он это видел. Я не понимаю, зачем она вообще с ним встречалась. Уж точно не из-за популярности. Ей это не надо.

Мы обе притихли, каждая думая о чём-то своём. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий, мне в нос ударяли её любимые духи с резковатым запахом мяты.

– А ты девчонка нормальная, – вдруг сказала она, – Зря ты попала сюда. Ничего, вечно же тебя здесь держать не будут… Ты странная, но нормальная.

– Нет, – улыбнулась я, – Я больная. Псих.

Время посещения закончилось. Мы кивнули друг другу и разошлись. Она – на улицу, в мир «нормальных». Я – вглубь психиатрической больницы. Вспоминала Марка. Он часто посмеивался надо мной, но никогда не переходил черту. И друзей часто осаждал, когда они перебарщивали. Я их часто видела с Сандрой. Он смотрел на неё с дрожащей улыбкой, поправлял её волосы, отдавал ей свой ланч. Она витала в облаках, и её улыбка была фальшивой. Я давно заметила, что с ней что-то не так. И мне подумывалось, что это заметил и Марк, и он знал, что она не станет с ним делиться, и если её начнут спрашивать, то она будет отнекиваться, утверждая, что всё хорошо.

Я вышла в сад, села на скамейку. Осень была совсем близко, дышала мне в спину. И ветер стал холоднее, и листья были не такими зелёными, и небо всё чаще затягивало тучами. Но сегодня было вновь жарко, как будто всё в порядке, как будто лето в целом разгаре, и только в самой глубине деревьев притаился первый желтый лист. Скоро скамейку уберут, время прогулок сократят, по больнице начнут гулять шарфы, шапки и свитера. Включатся батареи, все попрячутся по палатам, прижимаясь друг к другу и разжигая воображаемые костры.

– Что такое? Ты захандрила? Тебя вроде кто-то навещал, она тебя обидела?

Рядом со мной сидела Элли. Полосатые гетры на руках и ногах, куча браслетов и бус, сумочка, увешенная побрякушками.

– Кажется, нас ждёт пополнение, – сказала я.

– Но ведь к нам всё время приходят! – всплеснула руками Элли, – Тот очкарик, Сара, Жюли, Элис, Габриэль…

Сарой была полная девушка на инвалидной коляске. Способность ходить она потеряла после аварии. Но кроме этого, у неё была ещё и анорексия. Её приходилось заново учить есть, и она сопротивлялась всеми известными ей способами. Так как у нас были похожие характеры, мы быстро подружились.

А Жюли привел к нам Блейн. С гордостью представил эту здоровенную деву с видом бывалого бандита как нежное и кроткое существо. Сначала мы долго ржали, а потом всё-таки приняли её в свой круг. Бедняжка страдает речевым дефектом, то есть бесконтрольно сквернословит.

Я посмотрела на Элли. Она как-то поникла, волосы потускнели и свалялись. Было видно, что она не одну ночь не спала.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Нет-нет, – помотала она головой и улыбнулась.

Удивительно, как улыбка сразу изменила её лицо, буквально озарила его. Ни у кого, кроме неё, я больше не видела такую настоящую-фальшивую улыбку.

– Если ты хочешь выговориться, то я к твоим услугам, – сказала я.

– Всё в порядке, – поспешила она заверить меня, – Правда. Просто я каждую ночь к нему бегаю. Не высыпаюсь.

Я нахмурилась, но расспрашивать дальше не стала. Откинулась на спинку скамейки, подняла глаза вверх. Высокая серяа стена, покатая крыша, карниз, голубое небо. Вдали на ветках яблоней висели зелёные плоды. На кустах появились ярко-красные ягоды. Было жарко, пахло сухой травой. Скоро со всем этим мы попрощаемся. Скоро не будет этих беззаботных летних деньков. Всё накроет снег и унесёт с собой северный ветер.

– Чего хандрим, дамы? – услышали мы бодрый голос.

Ветки, примятые колёсами, жалобно затрещали. К нам подъехала Сара и остановилась рядом. Её ноги накрывал клетчатый плед. Она была единственной, у которой никто не осмеливался забирать вещи. Она сама их отдавала.

– Тоскуем по уходящему лету, – сказала я.

– Так оно же ещё не закончилась, – удивилась Сара.

– А мы заранее тоскуем.

Элли закрыла глаза, задремав и положив мне голову на плечо. От неё пахло конфетами и детским шампунем. Она казалось такой хрупкой, словно сделанной из стекла, что я боялась даже пошевелиться. И все тревоги куда-то ушли, их прогнало её тепло, её шаги, несущие цветущую весну. Даже осень отступила, затихла где-то далеко, там, где ещё дремал борей.

Вскоре раздался звонок, оповещающий об обеде. Если в течении двадцати минут я не явлюсь в столовую, то останусь без еды. Элли тут же проснулась.

– Наконец-то, еда! – обрадовалась она, – Надеюсь, у нас будет запеканка. Я так люблю запеканку! Она здесь такая вкусная!

– У нас вроде как ещё и десерт будет, – вспомнила Сара, – Капкейки. Что-то расщедрились наши кулинары.

– И волонтёры будут, – поддакнула Элли, – Будем выговариваться. Так говорила мисс Алингтон. Рассказывать о своих проблемах. Они назвали это «Ты не одинок».

– А если у кого-то проблемы с этим? – процедила я, – Может, я не хочу рассказывать о том, что у меня крыша поехала с тех пор, как лучшая подруга столкнула меня с крыши.

Я встала со скамейки и пошла в столовую. Девочки провожали меня изумлёнными взглядами.

Из просторного помещения повеяло запахом шарлотки. Там всегда было многолюдно и тепло. И всегда устраивались драки или хотя бы перепалки из-за длинных очередей и множества людей без тормозов. У окна одиноко сидел Ромео. Блейн в другом конце сидел с Жюли и другими девочками, которых я не знала. Очкарик сидел с Клариссой. Клэр не было. Я почувствовала укол жалости и поставила дымящийся поднос рядом с ним.

– Чего не ешь? – спросила я.

– Нет аппетита, – сдавленно сказал он.

– Да ты чего? Нас не каждый день кормят капкейками. Бери, пока дают!

– Я не люблю сладкое…

Он грустно посмотрел на меня своими чёрными глазами. И неловко улыбнулся.

– Почему ты сюда попал? – спросила я, – Музыкой случайно не занимался, как Блейн?

– Я ча-ча-ча занимался, – равнодушно ответил он, – Потом из-за травмы головы немного нарушилась координация и мне пришлось бросить.

– Ты любил танцы?

– Больше жизни. Я не был талантлив, как Блейн, всего добивался усердием, но ты сама понимаешь, этого недостаточно. Дяде было недостаточно… Ладно, не важно.

– Похоже, мы товарищи по несчастью.

– Я слышал от Саймона, что ты с Клариссой сцепилась. Это правда? Только плечо пострадало?

Я энергично закивала. Он обеспокоенно посмотрел на меня.

– Берегись её. Она теперь не успокоится. Только не поднимай шума, ладно? Не хватало ещё, чтобы тебя в изолятор утащили.

Он всё-таки принялся уплетать за обе щёки остывший яблочный пирог. Я последовала его примеру. Ромео, танцующий ча-ча-ча… Трудно это представить.

– Твоей партнёрше повезло, – сказала я.

Он подавился. Я похлопала по его спине.

– Не сказал бы. Я часто лажал, и она с тоской смотрела на лучшего ученика, который двигался так плавно, будто был рождён быть королём танцев…

Он вздохнул, предавшись печальным воспоминаниям. Я уже пожалела, что напомнила ему о прошлом.

– На самом деле талантливых единицы, – сказала я, – Можно добиться успехов упорным трудом.

– Да какая разница уже…

Он ковырял в тарелке вилкой. Ко мне подошла Кларисса и грубо схватила за руку, оттащив в сторону.

– Сегодня в полночь на заднем дворе, – шепнула она.

Её глаза лихорадочно блестели, косы растрепались. Я не чувствовала страха или ненависти, только тупое остервенение. Поэтому согласилась, выдержав её пытливый, изучающий взгляд.

Когда я вернулась, Ромео уже не было. Доев, я вышла из столовой. Спина Ромео промелькнула в конце коридора, на лестничном проёме. Я побежала за ним. Когда я взбежала на второй этаж, его нигде не было. Помещение чердака было открыто. Я осторожно подошла и отворила дверь…

Он сидел на кучке пепла, спрятав голову в колени. В окне уже заходило солнце, бросая красный свет на расплавленные игрушки и уродливое, искорёженное пианино. Я села рядом с ним. Он даже не пошевелился. Воздух вокруг него сгустился, тень удлинилась. На секунду мне показалось, что она издевательски улыбнулась просветом.

Внизу в машине заиграла латиноамериканская музыка. Её было не очень слышно, но достаточно, чтобы вскочить и пуститься в пляс.

– Кажется, сама судьба намекает, чтобы танцор Ромео вернулся, – вскочила я.

– Это не ча-ча-ча, дура, – сквозь нервный смех сказал Ромео.

Я нетерпеливо схватила его за руку и рывком подняла. Вопросительно посмотрела, изогнув бровь. Он вздохнул и сказал:

– Ладно, покажу несколько простых движений.

Он начинал медленно, неуверенно и нехотя, всё время наступал мне на ноги, путал движения и несколько раз терял равновесие. Я много раз видела, как танцуют ча-ча-ча и даже запомнила несколько движений, так что получалось у меня весьма сносно. В итоге Ромео втянулся и даже увлёкся, выделывая невероятные па и кружа меня. Я едва поспевала за ним. В свете заката весь преобразился, тень от взъерошенной челки падала на лицо, глаза ярко горели, губы тронула счастливая улыбка. И музыкальное сопровождение не нужно было: песня звучала в наших головах.

Завершили танец красивой позой, не удержались и плюхнулись на кучу пепла, запыхавшиеся, разгоряченные и раскрасневшиеся, и при этом совершенно счастливые. Ощущения были как после нескольких часов, проведённых на танцполе. Вся напряженность спала, а Ромео выглядел так, будто впервые за последние несколько лет был по-настоящему счастлив. Мы повернули друг к другу головы и посмотрели опьяневшими глазами. По нашим лицам поползли одинаковые блуждающие улыбки.

– В начале так трудно было, – пробормотал он, – А потом легко. Будто и не было травмы вовсе. Че за хрень?

Я расхохоталась.

– Последней фразой можно описать всю мою жизнь.

Солнце уже зашло, показались первые звёзды.

– Ой. Сейчас же отбой должен быть, – вскочила я, – Если нас не обнаружат в постели, то накажут потом.

– Ты ведь сегодня встречаешься с Отступницей? – вкрадчиво спросил Кит.

Я медленно кивнула, нервно взглотнув.

– Обязательно выясни её настоящее имя. И выкрикни его ей в лицо.

Он ободряюще улыбнулся и проводил меня до палаты. Мы разошлись, совершенно довольные собой и друг другом.

Я легла в постель между Клэр и Жюли. Пришла старая санитарка, помогла вяло сопротивляющейся Саре переодеться в пижаму и лечи в постель. Потом дала таблетки, погладила каждую по голове и ушла, погасив свет. Хорошая это была женщина.

Ночь опустилась на улицу, закапал дождь. Ветер выл в трубах, грозил открыть окно, ударял ветки о стекло. Молодые стволы сгибались. Пролетела чья-то ночная рубашка. Мне совершенно не нравилась сама идея того, что мне придётся идти через весь двор при такой погоде, но остаться здесь означало проявить трусость. От дуэлей не отказываются.

Отступница уже проснулась. Она молча смотрела на меня – зловещий тёмный силуэт. Убедившись, что все спят, мы открыли окно, спрыгнули вниз и тихонько закрыли. Я зашипела, когда моих ног коснулась мокрая трава и твёрдый цемент. Мы пошли через двор, шарахаясь от света фонарей. В окнах на верхних этажей ещё не выключили лампы, там мелькали силуэты Халатов. Мы жались к слепым зонам, потому что двор был оснащен камерами наблюдения, которые просматривались Филином. Филина все боялись: злые глаза, сверкающие из-под кустистых, нависших бровей, запах алкоголя, утробный голос и суровый нрав. Рядом с ним было жутко находиться, коленки тряслись, голос отнимался. Говорят, он никогда не спал. Я поежилась, вспомнив одного лунатика. Он ходил по коридорам во сне, выходил в сад и бродил там, что-то бормотал. Один раз я подслушала, и потом очень пожалела, потому что говорил он очень жуткие вещи. Поэтому его звали Сомнамбула. Потом он уехал в пансионат и больше я его не видела, и очень была рада этому. Боялась его до смерти.

Самым трудным было пробраться сквозь кусты. Ветки царапали, листья и насекомые так и липли. На небе показалась бледная луна. Мимо нас пробежала Поступь. Мы притихли. Кажется, она нас не заметила. Выбрались исцарапанные и злые.

– Надеюсь, ты хоть оружие взяла? – усмехнувшись, спросила Отступница.

– О себе лучше беспокойся, – огрызнулась я.

Я выхватила заточку. Она – тот же нож, что и в прошлый раз. Мы принялись кружить вокруг друг друга, принюхиваясь, сгруппировавшись, как кот, готовящийся к прыжку.  Готовились напасть, выжидали.

Как же её звали? Какое у неё настоящее имя? Она с детства была подслеповата…

– Крот! – выкрикнула я, – Червь! Аксолотль!

– Мы что, на уроке биологии? – склонила голову вбок Отступница, – Я тоже так могу. Слепыш, летучая мышь, нетопырь, гидра.

Воспользовавшись моим замешательством, она воткнула нож мне в бедро. Я стиснула зубы, чтобы не заорать от боли. Получилось сдавленное мычание.

–  Пингвин! – шепнула я.

Она приподняла брови.

– Киви, эму, страус, – издевательски продолжила она.

Стала теснить меня к стене. Воткнула нож в миллиметре от моей шеи.

– Мне ведь надоест с тобой играть когда-нибудь, – ухмыльнулась она, – Чего оружие не поднимаешь? пацифисткой заделалась?

– Кошка… – в отчаянии выдохнула я, – Лев, тигр… Церемонемейстер?

– Чего ты за мои фразы цепляешься? – сплюнула Отступница, – Ты в жизни не угадаешь моё имя.

Какая её черта бросается мне в глаза, но я  не хочу её замечать? Или… Какую черту она старательно прячет? Какой она была до метаморфоза? Я что-то упускаю. Что-то до смешного очевидное. Когда мы познакомились, я играла в гнома среди страны великанов. И она была такой же. Только притворялась. Лицедей назвал её хамелеоном…

– Хамелеон! – заорала я прямо ей в лицо.

– Ах ты дрянь!

Она ещё раз полоснула ножом, но я успела выставить руку. Она отошла от меня, дыхание отдавалось в её груди хрипом. Я не стала дожидаться, когда она опомнится, и просто рванула через кусты, истекая кровью и шипя от боли. И…

Столкнулась с Филином. Он возвышался надо мной, его глаза горели в темноте, как две глубоководные рыбы. Я попятилась назад.

– Я сделаю вид, что ничего не было, – сказал он грудным голосом, – Возвращайся в свою палату.