Текст книги "Огненная чайка (СИ)"

Автор книги: Люрен.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– А что ещё он сказал? – перевел тему Кит.

– Что я должна открыть ящик Пандоры. И что пламя – это он. И что он хочет выпустить мою кровь, но не будет заменять её на черную.

– Еще бы заменил, – проворчал Кит, – Хорошо, что этого никто не умеет. Мы бы передохли тут все, как мухи. А вообще, ты присматривайся к нему. Наблюдай. Сам он своё имя не знает, но невольно может намекнуть… Эй, Вечность, ты чего там рисуешь уже битый час?

– А у тебя какое имя? – спросила я у Мариам.

– Мелодия, – сказала она, – Я муза песни, могу за секунду обогнуть весь земной шар и живу тысячу лет.

– Не прибедняйся, ты живешь гораздо больше, – хмыкнул Вечность.

Мелодия и Ворожея заглянули ему через плечо. Увидев это, Вечность нехотя отодвинулся, и Кит тут же подскочил, оттолкнув девочек. Около Ворона был изображен неясный силуэт девочки, которая оставила следы, из которых проросли цветы. Я не различила ни её лица, ни цвета её платья, ни  волос, но я явственно видела, что она – сама жизнь, воплощение мая. Пусть я и ненавидела май.

– Это кто? – дрожащим голосом спросил Кит.

– Я в городе видел её, – сказал Вечность, – В спортивном костюме, лохматая, большеротая. Чем не муза? Я сразу понял: это её искал Ворон.

– Плохо искал, раз проглядел такую красоту, – хмыкнула Ворожея.

– Да он вообще мальчишка невнимательный, – поморщил нос Кит, – Но я рад, что она нашлась. Но мы не знаем, где она живет. Быть может, она вообще из другого города.

– Или у неё есть парень, – вздохнула Мелодия.

– Вряд ли, – успокоил их Вечность, – Она скоро придет.

– И когда? – ядовито спросила Мелодия, – Времени в обрез. Он скоро совсем окочурится.

Я поёжилась, вспомнив Джонатана.

– Наберись терпения, – раздраженно сказал Вечность, – Рано или поздно она придет. Наверное, в августе. Тогда самые лучшие вещи случаются.

– А может, ночное имя Эрика – зовут Шалтай-Болтай? – подскочила я.

– Ну ты загнула, – присвистнул Кит, – Какой ещё, к Вечности, Шалтай-Болтай? Почему не Безумный Шляпник? Или Мартовский Заяц?

– Потому что Безумный Шляпник – это я, – подбоченилась Ворожея.

– А я – Алиса! – сделала книксен я.

– Тогда я – Белая Королева, – сказал Кит.

– Как бы тебя за такие слова наша белобрысая за кудри тебя не оттаскала! – хохотнул Вечность.

– Кстати, да, – поёжилась Мелодия, – Одной Королевы будет вполне достаточно.

– Да ну вас, – обиделся Кит.

Дыхание Ворона выровнялось. Почти над его головой сидела муза, и, несмотря на то, что её лицо не было нарисованно, я чувствовала, что она улыбалась. И сразу стало прохладнее, и снова запахло полевыми и садовыми цветами и летней ночью.

====== Сиреневая весна ======

К Эрику и Саймону добавился Грег. Он был поспокойней остальных и часто плел мне бисером или делал браслеты с бусами. Взамен я поставляла ему журналы по благоустройству дома, которые выписывает мой отец и отдает мне, как только прочитает всё от корки до корки. Кроме того, пришли Элис и Габриэль. С Элис мы сразу друг друга невзлюбили, а вот Габриэль я сочувствовала и оттаскивала от санитаров и других пациентов.

А потом пришла она – самая удивительная на свете девочка. В отличии от Мелодии, она была настоящей музой, целой и способной возрождать. Та самая, что посылала Ворону сны. К сожалению, к тому времени он уже был в Клетке.

Вечность немного ошибся: пришла она не в августе, а в июне. В дождливый день, сменивший недельную жару, в тот момент, когда мы сидели в палате и умирали от скуки. По стеклу барабанил капли дождя, мальчики негромко переговаривались, Кларисса заперлась в ванной, а Клэр красила глаза. Я с косметикой завязала, как только легла сюда. Решила, что мне это не очень-то надо. Да и хлопотно это.

– Новенькая разбушевалась, – подал голос Эрик, – Слышите, как болтает? Кажется, нашу стаю ждёт пополнение! Так и быть, будет Четвёртой Препротивнейшей!

Клэр выронила тушь, как-то разом побледнев. Ничего не понимая, я высунулась из двери.

– Это и есть она, – успела шепнуть мне Клэр.

Спутанные кудряшки, тонкие брови домиком, родинка под глазом, пёстрая, не сочетающаяся друг с другом одежда и большой улыбающийся рот. Передо мной стояла муза возрождения, та, что способна украсть его сердце, но не разбить. Лишь на секунду мы встретились взглядами, и это хватило, чтобы я всё поняла. Но если бы мне ничего не сказали, то я бы увидела простую девчонку.

Что я могу сказать об Элли, болтушке и девочке-лето, которая любит сладкую вату и легко сходится с людьми? Когда рядом с ней, тебе кажется, что вы давние подруги, и ты можешь сказать любую ерунду, а она только подхватит. А ещё – что как бы ты не был одинок, с ней тебе кажется, будто у тебя тысяча друзей – потому что она легко заменяет эту самую тысячу. Вот что такое муза. Нет, вот что такое Элли, и найти такую всё равно, что обрести сокровище. И потому таких очень мало. Одна Элли на весь город.

– Что думаешь? – спросила я у Грега.

Он разрисовывал кистью бусинки, сидя в своей палате. Я расположилась на подоконнике и глядела на клумбу с гортензиями и астрами. Вечернее небо было перламутровым.

– Она очень проницательная, – сказал Грег, – Сразу меня раскусила.

– И чьи это бусинки? – напряглась я.

– Мне пришлось её убить, – грустно рассмеялся Грег, – Ужасный был день. Букет цветов на полу, запачканный кровью. И рассыпанные бусы с её шеи.

Он поймал мой ошеломлённый взгляд.

– Да шучу я, шучу, – сквозь смех произнёс он, – Просто она должна была уехать. И на память подарила эти бусинки. Да не смотри ты на меня так!

Я подуспокоилась, но не сводила с него напряжённого взгляда. И весь вечер так смотрела. В этом было мало его вины.

– Жалко её, – сказала вошедшая Клэр.

– Почему? – хором спросили мы.

– Мы бережём её, как скотину на убой, – сказала она, – И как мы можем допустить, чтобы она отдала свою жизнь за него?

– А как мы можем допустить, чтобы он… – едва слышно произнесла я пересохшими губами.

Клэр не виновата. Клэр не знает. Клэр не знает о застывшем взгляде и ярко-красных пролёжинах на белой гладкой коже.

– Умоляю тебя, не ходи! – кричала я, ползая в его ногах.

– Прекрати паниковать, дура, – вторил мне Гарри.

– Но у меня дурное предчувствие… – прохрипела я, – Вспомни вчерашний приступ.

– Ты просто слабачка. А я нет. Я всё выдержу и стану тенью, – грубо схватил меня за руку Гарри – Ты не понимаешь, как это здорово. Ты не понимаешь, как я хочу этого.

Бледные губы, красные щеки, лихорадочный блеск в глазах и капельки пота, выступившие на лбу.

Он толкнул меня, и я ударилась о камень. Но не это причинило мне дикую боль, а его совершенно безумный взгляд. Он ушел, скрывшись в цветущих терниях, ушел в уголок Королевы, чтобы сказать ей «да», чтобы начать метаморфозы, и больше я его никогда не увижу. Но не это страшно. Страшно то, что в глубине своей души я знала, что он не выдержит, но так и не смогла его остановить. Рука схватила пустоту.

Чьи-то мягкие руки обняли меня сзади.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – прошептал Ворон, – Не вини себя.

– Зои! Приём!

Клэр бесцеремонно трясла меня за плечо.

– Честно говоря, ты пугаешь меня, когда смотришь в одну точку вот так и не на что не реагируешь, – недовольно цокнула она.

– Ты тоже, – сказала я, – Когда проваливаешься в тьму.

Мы обе рассмеялись. Обе сходим с ума, обе это знаем, обоим это нравится. Грег косо на нас смотрел, заканчивая бусы. Получилось весьма симпатично, хотя Клэр моё мнение не разделяла.

– Это что? – с ужасом спросила она, – Столько глаз… Как будто смотрят на тебя! Убери это, прошу!

Грег принялся трясти бусами перед ней, а она – отбиваться. Они бегали по палате, переворачивая и разбрасывая всё на своём пути. Я подошла к окну и посмотрела вниз. Потом открыла окно и вдохнула прохладный воздух. Пахло деревом.

– Зои?

В двери стояла мисс Алингтон, сверкая овальными очками.

– Завтра ты пойдёшь на МРТ, – сказала она, – Не забудь подготовиться.

Я кивнула.

У него были нечеловеческие глаза. И даже не звериные. Чистая ненависть, чистая ярость. Но я продолжала думать, что где-то в этой светло-карей глубине таился Гарри.

Я знала, что мне нельзя было здесь находиться, но я рискнула. Подошла к Клетке близко-близко, вплотную к черным прутьям. Мы встретились взглядами лишь на секунду, а потом он зарычал и схватил меня за горло. Холодные пальцы сжимали мою шею, глаза обжигающе смотрели, зубы скалились. Всё его лицо было расцарапано, под ногтями засохла кровь. Волосы клочками выдраны. Стены тоже были изодраны, кулаки разбиты, локти исколоты лекарствами.

Всё в глазах темнело, стало жарко, я захлёбывалась слюной, глаза закатывались. Неужели это конец? Неужели это всё? Было не страшно. Было глупо. И очень-очень больно. Слёзы стекали по щекам, оставляя пятна на одежде.

Пальцы потянулись к глазам. Были так близко, что я могла разглядеть каждую трещинку, могла по памяти нарисовать отпечаток. Если бы не была такой криворукой.

– Отпусти её, сейчас же.

Кто-то убрал его руку от моего лица и оттащил меня за шкирку, швырнув на землю. Кусочек спины с выпирающими позвонками и изъеденный молью свитер. Ворону было так же больно, как и мне. Но, в отличии от меня, он нашёл в себе силы противостоять ему. И это добавило ему новых кошмаров. Как и мне, впрочем.

– Не бойся, – сказал он мне, подойдя и внимательно заглянув в глаза.

Они вдруг потеплели, сделались такими родными и домашними. И пахло от него соответвующе: мёдом и сиренью.

– Возьму часть удара на себя, – усмехнулся он, – А ты не думай об этом. Не надо это тебе. Хорошо?

Хватит. Хватит, прошу, оставь меня, дай мне спокойно пожить.

– Эй, Джо, куда это ты собрался с пушкой? – пропела я.

Он молчал. И не играл. Вокруг него уже не было ни драконов, ни бабочек. И не сидел в саду, у клумбы, а лежал в кровати, закрыв глаза. Я легла рядом с ним и снова заплакала.

– Слишком часто я плачу в последнее время, ты не думаешь? – спросила я, – Как маленькая, честное слово. Просто никак не могу забыть эти глаза.

Его дыхание было ровным, как у спящего. Но что-то подсказывало мне, что он не спит.

– Поверить не могу, что больше его нет, – сказала я, – А что было бы, если бы я его остановила? Он бы ненавидел меня, но остался жив… Хотя он и сейчас жив, но это уже не то.

Я посмотрела в окно. Голубое небо невыносимого мая. Когда я посмотрела во второй раз, оно окрасилось в нежно-розовый. Но Джонатан был по-прежнему неподвижен. Не помня себя от захлёстывающего ужаса, я побежала за Лаской. Я ворвалась в её кабинет, крича что-то несвязное, но она поняла и пошла за мной. Это был самый долгий бег в моей жизни. Мне так казалось. И будет казаться ещё долго. Возможно, всю жизнь.

Она подошла к нему, осмотрела его и сделалась очень серьёзной. По одному её виду я поняла, что всё очень плохо. Она выгнала меня из палаты и позвала санитаров…

Прошлое следует за мной по пятам, и чем быстрее я бегу, тем быстрее оно меня настигает.

Когда-то мы знали, кто о чём думает в 5 часов утра и какие стихи мы пишем, когда не можем выйти в дождливый день. Взявшись за руки, мы шли по шоссе, и наша школьная форма мокла, прилипая к телу. Она из прокуренной квартиры, принадлежащей итальянцам, а я из фермы, окруженной дикими зарослями, через которые несколько десятков лет никто не пробирался, кроме как по протоптанной голой дороге, изуродованной шрамами от колёс машины.

– Дождь! – кричали мы, – Дождь! Да будет дождь!

Повернулись друг к другу лицом, взялись за руки и принялись кружить друг друга, скача и смеясь. И действительно пошёл дождь. Мы задирали головы, высовывали языки, чтобы поймать капли. Портфели были отброшены, туфли и носки сняты, ноги шлёпали по холодным лужам и шершавому асфальту. Звонкие голоса выводили:

Она подобна радуге,

Что украшает небо разными цветами!

О! Куда бы она не пришла,

Всё становится красочным!

И каждая из нас думала, что эта песня про неё.

– Извини, тебе придется открыть этот ларец. Иначе так и будешь убегать. Из ран необходимо выпускать яд, а то он доберётся до сердца.

====== Бардовые голоса ======

– Больше не получится убегать, Буревестник. У нас общие скелеты в шкафу. Общая ночь, когда всё решилось.

Он лежит на кромке льда. Это его уголок, и только здесь он свободен от ржавых прутьев. Но тут он делает то же, что и всегда – лежит, бесцельно глядя вверх застывшим взгляде. Всё им здесь заморожено, и всё тут замерло. Нет, оно всегда было замёрзшим, мёртвым. Мне хочется убежать, что что-то удерживает. Что-то внутри меня, притаившееся на дне ларца, закрытого на замок.

– И что ты предлагаешь сделать? – в отчаянии кричу я, – И что я могу сделать? Сколько приступов я пережила? Сколько раз я орала не своим голосом, умоляла его остановиться? А сколько ночей мне снились эти ужасные глаза? Прошло почти два года, но мне кажется, что синяки на шее всё ещё свежи.

– Я знаю, – склонил голову Ворон, – Я знаю, что ты чувствуешь. Поэтому я и позвал тебя сюда.

– Зачем?

– Говори.

Я недоумевающе склонила голову.

– Тебе нужно выпустить всё, – сказал Ворон, – Нельзя держать дурные воспоминания в себе. Иначе могут трансформироваться в тьму.

– Ты знаешь, каково это, верно?

Лицо Ворона потемнело.

– Никто не слушал меня. Я всегда был одиноким. Я с детства насмотрелся на тьму в сердцах людей и перенял её себе. Тот подвал лишь всё ускорил.

Он криво усмехнулся, сверкнув серыми глазами.

– Что ты вообще знаешь, птичка? Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Тебе не придётся разбивать чьё-то сердце. Всего лишь открыть этот ящик Пандоры и пострадать немного. А ты и этого не можешь!!!

Его глаза налились кровью, земля заходила ходуном.

– Говори!!!

Я стала отползать от него, дрожа всем телом. Он был пострашнее Эрика. И чем больше он ненавидел эту тьму, тем сильнее она становилась. Она просвечивалась через его кожу, таилась в глубине его зрачков. Эрик был охотником, стреляющим в чайку. Ворон был черной нефтью, разлившейся в море,  обволакивающей её перья и не дающий взлететь.

– Если ты не откроешь ящик Пандоры, это сделаю я!!!

– Тогда я сожгу его! – закричала я.

– Какая ты смешная, – глухо рассмеялся Ворон, – А огонь ты как разожжёшь?! Тут же повсюду лёд!

Он одним прыжком преодолел расстояние между нами и схватил меня за шкирку. Наши лица сблизились. Он смотрел своими сощуренными глазами в мои, широко распахнутые.

– Я сейчас отправлю тебя в твой последний полёт, птичка. Всё вокруг пеной забрызгаешь.

Как тогда. В ту ночь, когда я в последний раз видела Гарри. Но на этот раз меня никто не спасет. Спаситель сам стал палачом.

Его пальцы сомкнулись на моей шее, ногти впились в кожу.

– Может, доделать начатое Лицедеем? Уж я-то поделюсь с тобой своей тьмой. Я щедрый.

Значит, ночное имя Эрика – Лицедей… Что ж, оно ему очень подходит.

– Рыжая, Рыжая, до боли рыжая, до боли родная, – предательски затянул Ворон.

Я попыталась оттолкнуть Ворона, но тот впился в меня своим взглядом. Моё тело словно налилось свинцом. Я всё глубже и глубже погружалась в омут его зрачков. Кривая, уродливая улыбка вновь исказила его лицо – он понял, что я в западне.

В какой-то степени я и впрямь вместе с ним пережила эти метаморфозы. Сначала было воодушевление. Потом сомнение, лёгкое, ловко прячущееся, и навязчивое, прилипчивое, как банный лист. И он разрастался скользким червяков в спелом плоде. Он разрастался, поглощая всё. Дикий страх, нечеловеческий страх. Пробирался в сны, населяя их самыми невообразимыми кошмарами. А потом через них переполз и в тонкую плёнку реальности. В зеркале, в отражении в луже, за завтраком, в кабинете Ласки – везде.

Страх вытеснил всё, сделав остальной мир незначительным, блеклым, похожим на карандашный набросок. Страх победил – и это дало начало концу. Душа сгорела, песня забыта, в глазах появилась ненависть и горькая усмешка. И это уже был не Гарри и не Менестрель.

Когда мы только познакомились, он пел песни под расстроенную гитару и рисовал похабные рисунки на стене осколком кирпича. Оба безбашенные, оба без тормозов и оба знают цену дружбе, потому что невообразимо одиноки. Мы слушали в дождливые дни в наушниках «жуков» и рисовали комиксы. А рядом всегда сидел Джонатан и выводил мелодию этого дома.

И казалось, что так будет всегда. И казалось, что такой, как он, просто не может сгинуть и будет всегда всех бесить. Но нет – он купился на лёгкую наживу и не понял, что это ноша не для его плеч. А я не смогла его остановить, потому что слишком ценю свободу выбора.

– Я часто думаю о нём, – говорил Ворон, – Но слышу только белый шум. как от сломанного телевизора.

У нас несколько раз ломался телевизор. И каждый раз я надеялась, что удастся починить. Но его приходилось выкидывать на помойку. А Менестреля не выбросишь – он ведь не телевизор.

– Когда-нибудь он закроет свои глаза, – говорил Ворон, – Навсегда.

– Не надо, – плакала я, – Плевать, что он дерётся с Халатами и душим меня. Это всё равно он – наш глупый мальчишка.

– Ты ведь знаешь, что это не так, – говорил Ворон, – Это просто пустая оболочка. Как хитиновый скелет от насекомого, съеденного пауком. Как пустой панцирь краба. Как ракушка, покинутая моллюском. И ты, и я это знаем.

И каждое его слово – новый кусок, откалывающийся от сердца.

– С такими темпами это я разобью сердце, а не твоя суженная, – смеялась я.

Даже Ворон не был в состоянии уловить всю ту боль, скрытой в этом смехе. Но то была не его вина – тьма застилала его. И сейчас. И будет, пока за него не умрёт девочка-весна.

– Вот так. Молодец. А теперь идём ещё дальше.

– Девочки, я купила абонемент в бассейн!

Капитан клуба болельщиц, которая тогда была простой ученицей с нелепыми хвостиками, по имени Луиза, махала какой-то бумажкой.

– Здорово, – сказала Кларисса, – Я тоже хочу плавать. Но у меня нет денег.

– Будем на озере купаться, – предложила я, – Бассейны – для буржуев. А мы – простые девчонки, будем плескаться в мусоре.

– Да ладно вам, – махнула рукой Луиза, – Там не так уж и дорого. Тем более, скидки действуют до конца мая.

Она облокотилась о свой шкафчик. Мы с Клариссой стояли перед ней. Рядом молчала Сандра, которая впоследствии станет девушкой Марка и одной из элиты школы. А пока она была забитой девочкой, которая считалась психом из-за того, что избила свою подругу.

Мимо нас прошла футбольная команда и облила нас краской. Все вокруг заржали.

– Как смешно, просто не могу, – сказала Кларисса, вытирая стёкла очков, – Вас столь искромётному юмору Карлин научил?

– Че ты там вякнула? – приблизился к ней один из футболистов.

Луиза принялась реветь во весь голос, Сандра дала ей платок. Я подошла к стоящему перед Клариссой и принялась обмазывать его краской со своих рук. Ему это не понравилось и он уже был готов ударить меня, как тут между нами встрял Марк.

– Финн, братишка, успокойся, – сказал он примирительным тоном, – Не надо тратить на них время. Мы же собрались пойти к девочкам, забыл?

Команда ушла. Перед тем, как присоединиться к ним, он дал Луизе влажную салфетку и подмигнул. Луиза выронила платок Сандры и проводила Марка влюблённым взглядом. Марк её не один раз защищал от нападок своих приятелей и благодаря этому его почитательницы иногда приглашали её погулять с ними. Кларисса говорила, что не очень-то верит, что Луиза перестанет быть изгоем. Говорит, что легче проглотить лампочку, чем изгою реабилитироваться в школе.

– Значит, тень пролегла между вами уже тогда? Марк – яблоко раздора?

Потом она распустила хвосты, выпрямила волосы и надела форму болельщицы. Кларисса сразу всё смекнула и прекратила всякие отношения с ней. Сандра её невзлюбила, но продолжала общаться, потому что, по её словам, ей было слишком лень с кем-либо ссориться. Особенно с такой, как Луиза.

Луиза ходила по коридору, как королева. Чулки на фоне смуглой кожи, черные глаза, прямой нос, свидетельствующий об индейских корнях. А я думала, что она всё та же плаксивая Луиза со смешными хвостиками. Я подбегала к ней, что-то рассказывая, на она смотрела на меня со снисходительной усмешкой. А потом всё рассказывала подругам в прокуренном туалете, и они смеялись. А я сидела в кабинке, не смея и шевельнуться, боясь, что они заметят меня и набросятся коршунами. И Луиза заливисто смеялась, как с нами когда-то. Тоже перевёртыш. Ненавижу их. Наши «спортсмены» тем и хороши, что не скрывают своей гнусной натуры.

– Просто чем ближе ты стоишь к человеку, тем легче вонзить в него нож.

– И всё равно я буду обжигаться вновь и вновь. Лучше, чем отрастить панцирь и признать своё поражение.

– У неё опять был приступ, прямо посреди урока!

– Серьёзно? Сколько можно уже?!

– На меня пена попала, мерзость!

– Почему её не перевели в коррекционный класс?! Мне уже надоело, что над ней все трясутся, как над королевой какой-то!

– А ты помнишь, как она к Лесли лезла, типа не ходить на ту вечеринку?! Типа, предчувствие!

– Че, в гадалки подалась?

– Кларисса рассказывала, что она её всякие глупости делать заставляла.

– О да! Я когда ходила с ними, каждый раз обалдевала от её тупых идей. Какие-то тупые пляски под дождем, кто о чем думал в пять утра…

– А если я думала о том, что хочу посрать? Ха-ха-ха!

– Возвышенно! Экцентрично! Феноменально! Браво, Лесли, у тебя такая утонченная натура!

Пока я затыкала уши, чтобы не слышать эти голоса, Ворон пришел в себя и отодвинулся от меня, виновато потупив глаза. Что-то говорил, но я не слышала.

– Прогони их! – кричала я, катаясь по земле, – Ворон! Убери их! Что ты наделал?!

Чьё-то лицо нависло надо мной. Мягкие кудри коснулись лица. Зелёные глаза насмешливо глядели.

– Сейчас! – пробился сквозь шум звонкий голосок.

И тут же всё стихло. От Поступи пахло мятой, и я готова была целовать ей ноги, но ограничилась простой благодарностью.

– Извини меня, Буревестник, – пробормотал Ворон, – Я не могу это контролировать. Оно сильнее меня.

– Всё хорошо, – сказала Поступь.

– И почему я этому верю? – улыбнулся он.

У меня был тот же вопрос.

====== Белые сказки ======

Был август, время, когда Элли стояла перед выбором. Август, предвещающий долгую зиму.

Мы с Элли сидели на садовой скамейке. Она проваливалась под тяжестью моего тела, почти касаясь земли. Вокруг трещали цикады так громко, что их приходилось перекрикивать. Элли ела мороженное, которое Ромео принесли родители и он отдал ей его.

– Кларисса жаловалась, – прочавкала она, – Что ты кричала во сне. Что случилось? Тебе опять кошмары сняться? Как у Брайана, да? Или как у Клэр? Халаты что-то с этим делают? Ой, тебя же могут в Клетку посадить! Будь осторожней! Хотя, мисс Алингтон так не сделает…

– Сделает, – перебила её я, – Это она Брайана в Клетку утащила.

– Зачем? – выпучила глаза Элли, – Как она могла?! Она же наверняка знает, что это такое! Я думала, что она знает!

– Сдаётся мне, что иначе он бы и себя погубил, и нас напоследок захватил, – пробормотала я.

Говорить не было никакого настроения. Солнце слепило глаза и напекало голову. Мне казалось, что я плавилась, разрывалась на огонь и воду. Июль был ещё хуже мая. Хотя, куда уж хуже?

Сквозь деревья просвечивалась проезжая часть. На ней почти не было машин. Это была самая малолюдная часть города. Поэтому было так тихо и спокойно.

На дороге показались две тени. Долговязая, длинноволосая и коротенькая, кудрявая. Они бежали, болтая в воздухе сумками. Два серых, размытых пятна, похожих на проезжающий поезд. И всё же мне удалось услышать слова, больно ударившие по мне:

– О чём ты думала в 5:30?

– О, я думала о многом!

Голос Элли вернул меня к действительности. Правда, только на краткий миг. Я дико взглянула на неё.

– Я думала о тропическом дожде, который был бы достойным завершением этого знойного дня, а ещё об облаках на горизонте, окрашивающихся в красный. Было бы здорово прогуляться по ним, правда?

– Было бы здорово прыгать по облакам, перелетая с помощью зонтика, не правда ли? Зачем крылья, если есть зонт?

Я вскочила, испугав тем самым Элли.

– ХВАТИТ, ПРОШУ, ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! ТЫ В ПРОШЛОМ, И ВЫ ВСЕ В ПРОШЛОМ, ВАШЕ МЕСТО ТАМ И ТОЛЬКО ТАМ! ПРОСТО ДАЙТЕ МНЕ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ!

Я кричала, задрав голову в небо. Надеялась, что оно поглотит мой крик. Надеялась, что он заберёт с собой этих призраков прошлого. Но это лишь дало им ещё больше сил. Они хватали меня, кричали в уши, овладевали моими мыслями. И я сама стала лишь вместилищем старых воспоминаний, светом далёкого мая и часами, показывающими 5:30.

Я упала на землю, ударившись головой. Надеялась, что боль отвлечет от меня. Но я не почувствовала ничего, только тёплую вязкую кровь, растекающую по земле. И у меня не было сил проверить, не тёмная ли она.

Боль в голове. Лоскутное небо с пролетающей в нём чайкой, похожей на самолёт, не оставляющий следа. Пушистые кучковатые деревья и возвышающаяся стена, заканчивающаяся крышей, усеянной антеннами. Как будто так уже было. Уж не ускользало ли небо раньше из моих рук? Уж не протягивала ли я когда-то руку, пытаясь схватить пустую голубизну?

Инсценирую. Пальцы сжимаются, грязно-желтые на фоне светлого, почти прозрачного небо. И я вижу ещё только намечающийся силуэт на крыше, смотрящий на меня сверху вниз. Этот силуэт преследовал меня во снах, каждую ночь я пыталась разглядеть хоть какую-то его черту и каждое утро я всё забывала.

– Почему мы перестали общаться с Клариссой? – хрипло спросила я это небо, – Нет, даже не так. Почему она Отступница? Что за странное чувство, когда я вижу её… Смесь презрения, ненависти и ужаса. Подобное испытывает олень в челюстях волка. Волка, воспользовавшегося хромотой оленя.

Снег. Я лежу в мягкой снежной постели, остужающей моё разгоряченное тело. Откуда снег в июле? Или то были лепестки черёмухи, рассыпанные на траве?

– Всё просто: повернись лицом к востоку, и увидишь холм. Тогда иди в обратную сторону, и ты встретишь саму Королеву. Она спустится к тебе и откроет прошлое или будущее – выбор за тобой.

До боли знакомый голос, но из-за шума у меня в голове я не могла понять, кому он принадлежал,

Чьи-то руки насыпали мне снег на голову, прижав его к вискам. Ощутила блаженную прохладу. Голоса утихли, но по-прежнему жужжали, как мошкара.

– Поднимайся и иди. Тебе это нужно.

Я встала, пошатываясь, как пьяная. Повернулась на голос. То был Вечность с его сверкающим звёздным плащом. Он ласково взирал на меня своими янтарными глазами. Я бросилась ему на грудь и зарыдала, как маленькая. Казалось, я выплакала всю жидкость, находящуюся во мне, вымещая тем самым всю обиду, накопившуюся во мне за пять лет, всю злость и ярость. Я думала, что освободила сундук Пандоры, но ему нет конца, и не предвидится, пока не вмешается кто-то сильнее меня.

Я чувствовала тёплые руки Вечности, гладящие мою спину, мой затылок, мои плечи, слышала равномерный стук его сердца и плавное дыхание, чувствовала его волосы на своих щеках, пропахшие пшеницей. И мне стало стыдно.

– Извини, – пробормотала я, отстраняясь.

– Ничего, – улыбнулся Вечность, – Тебе надо выплакаться. Это нормально.

– А теперь пошли, – сказал он, – К Королеве.

Он развернул меня за плечи и легонько подтолкнул.

– Помнишь? – тихо прошептал он, – Дождись холма и иди обратно, никуда не сворачивая. Как в Зазеркалье. Помнишь? Я не смогу тебя проводить, но буду мысленно защищать.

– Бессмыслица какая-то, – подумалось мне.

И всё же я посмотрела вперёд, в заснеженную даль, и увидела возвышающийся холм. А за ним – огонь горящих небес. Огонь северных земель. Я повернула обратно и бодро зашагала, в глубине души посмеиваясь над всей нелепостью ситуации.

– Ну вот, напророчила, – бормотала я, – Теперь я и впрямь Алиса.

– Тогда я – Белая Королева, – услышала я.

Она шла мне навстречу, подол её юбки плавно колыхался в такт её шагам. В белоснежных волосах запутались перья чайки, на лицо падала тень от широкополой шляпы, украшенной цветком. И на фоне всей этой белизны ярко горели черные глаза, пронзительно глядящие на меня. Горделивая поступь, тонкие силуэт, похожий на длинноногую цаплю – то и впрямь была Королева. Не нужно быть Иным, чтобы понять это.

– Обычно я выбираю. Но на этот раз ты сама пришла ко мне, – сказала она мелодичным голосом, приближаясь ко мне, – Ты можешь выжечь пустыню своим пламенем, но вместо этого ты ограничиваешься лишь собой.

Когда мы поравнялись, я с удивлением заметила, что она ниже меня на целую голову. Однако при этом мне казалось, что она возвышается надо мной, глядя сверху вниз.

– Говорят, ты предсказываешь будущее и раскрываешь прошлое. Так вот, я выбираю второе, – буркнула я.

Она достала две свечи и зажгла их.

– Задуешь правую – и я проведу тебя по тропам твоего выбора. Задуешь левую – и я достану всё, что притаилось на дне твоего запретного ящика, – сказала Королева, держа горящие свечи в руках.

Не раздумывая, я задула левую.

– А вот и ещё одна тропа твоего выбора, – сказала Королева, – Жребий брошен. Я выверну тебя наизнанку, сколько бы ты не кричала.

Я отразилась в её черных глазах – сгорбленная, скрюченная, с большой приплюснутой головой и веснушками, похожими на пятна грязи.

– Первая сказка называется «Гном и великаны».

Я стояла одна, окруженная людьми, которые в два раза выше меня. Они толкались, пихались, кричали, куда-то бежали, задевали меня, сбивая с ног. Никем не замечаемая, я поднималась, чтобы снова быть припечатанной в пол. И меня заметят только тогда, когда я вновь озойду пеной, крича и плюясь. Но даже тогда меня просто посадят в клетку, как надоедливую птицу. А я и была ею: чайкой, буревестником, всеми ненавидимой, приносящей на своих крыльях печаль. В гонца, приносящего плохие вести, кидают грязь, его поносят и гонят отовсюду. Ведь буревестник – воплощение беды.

И среди серых-серых великанов затесался другой гном на ходулях. И он, и я встретились взглядами лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы увидеть друг в друге родственную душу. Гном на ходулях подбежал ко мне, но его не сбивали с ног – этим мы отличались. Быть может, в тот момент пропасть между нами была только трещиной, медленно, но верно разрастающейся.

– Вторая сказка называется «превращения».

Она перелезала через высокий забор. Пока что на нём не было колючей проволоки, но кто знает? Была ночь, такая, какой она бывает только летом: сиреневые сумерки, запах цветов и прохладный спокойный воздух, наполненный стрекотанием цикад. Близилось наше время. Время метаморфоз и полётов.

– Надо вообразить крылья, – сказала она.

Тогда у неё не было этого страшного имени. Она не была Отступницей, но я никак не могла вспомнить, как её по-настоящему звали. И не надо было – зачем?

Мы взялись за руки и пошли по проселочной дороге в сторону оврага.

– Если бы они были у тебя – какими бы они были? – спросила я.

– Прозрачными, – сказала она с закрытыми глазами, – Переливающимися радугой. Как у стрекозы.