Текст книги "Маньчжурский гамбит (СИ)"

Автор книги: Катэр Вэй

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Стук колес отсчитывал секунды моей новой жизни. Ритмичный, металлический, гипнотизирующий.

Та-тах, та-тах, та-тах…

Отличный, надо сказать, звук. Звук движения. В девяностые я любил ездить в поездах. Самолеты – это для тех, кто спешит. А в поезде под стук колес лучше всего думается. Выстраиваются схемы, просчитываются ходы.

Я лежал на нарах, укрывшись бобровой шубой, и чувствовал, как вагон наполняется теплом. Настоящим теплом.

Китайские кули загрузили в наш тендер отборный уголь – антрацит, судя по жару. Печка-буржуйка, до этого выдававшая лишь жалкие вздохи, теперь гудела, как реактивный двигатель.

Люди в теплушке оттаивали. В прямом и переносном смысле. Сбросили шали, расстегнули воротники. Но вместе с теплом пришла новая проблема.

Запах.

Если на морозе вонь гниющих тел и немытых подмышек как-то консервировалась, то сейчас, в разогретом воздухе, она начала раскрываться невыносимым букетом. И солировала в этом букете сладковато-тошнотворная нота. «Аромат» гангрены.

Поручик Неверов уже не стонал – он как-то мелко, булькающе дышал. С каждым его выдохом в теплушку вылетала порция яда.

– Господи… Сил моих больше нет! – сорвалась вдруг генеральша Корф. Жена барона сидела на узлах, прижимая к носу кружевной платочек, который уже не спасал. Лицо у нее было зеленоватого цвета. – Мы здесь просто задохнемся! Павел Александрович, вы же… вы же теперь за главного! Сделайте что-нибудь! Он гниет заживо!

Генерал Корф, чье лицо представляло собой один большой синяк после удара китайского приклада, слабо тронул жену за плечо:

– Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. Офицер умирает. Имей сострадание.

– Какое сострадание, Володя⁈ – истерично взвизгнула она, срываясь на ультразвук. – Мы спаслись от китайцев, чтобы всем вместе погибнуть от трупного яда⁈ Или задохнуться от невыносимого запаха?

Супругу Корфа поддержал тот самый мужик в пенсне, похожий на учителя:

– А ведь баронесса, к прискорбию, права. Это вопиющая антисанитария. Мы все рискуем заразиться. Его необходимо… изолировать.

– Куда ты его изолируешь, умник? – хрипло подал голос кряжистый мужик с забинтованной головой.

Я пока так и не определил, кто он такой. Но судя по манере говорить – точно не из дворян. Скорее – обычный зажиточный крестьянин, который смог вырваться из деревни. Может, лавку свою имел. Не знаю. А вот сыновей он явно хотел уже пристроить в более успешную жизнь, раз отдал в гимназию.

– На крышу, что ли, привяжешь? – иронично поинтересовался Перебинтованный. – Человек за Отечество кровь проливал, а ты его, как пса, в снег?

Назревал классический «базар». Типичная склока в коммуналке. Только ставкой сейчас была человеческая жизнь.

Я молча слушал эту перепалку, не открывая глаз. Мысленно оценивал свой «коллектив». Вернее, на кого могу рассчитывать из этого коллектива, когда прибудем в Харбин.

Барон Корф – тут все понятно. Он теперь считает меня спасителем, а значит, не откажет никогда и ни в чем. Правда, есть один нюанс. Генерал так суетится вокруг своей маленькой, миниатюрной жены, что сразу видно – каблук.

Очкастый – скорее всего мелкий дворянчик. Или просто интеллигент. Тут еще такой вопрос – я не особо разбираюсь в рангах и статусах Российской империи. Бароны, князья, графья – это все понятно. А вот кто дальше, вниз по этой социальной лестнице – понятия не имею. Надо дать Тимофею задание. Пусть выяснит. Еще лучше – пусть составить список «полезных» людей.

В любом случае очкастый – пакостный тип. Все время недоволен. То ему не так, это – не этак. С «душком» человек. Нам такое не надо. Очень постараюсь, чтоб он исчез из моего окружения, как только прибудем в Харбин. И больше там точно не появился.

Дамочка в шали, которая постоянно ноет и причитает, – от нее никакого толку. Сразу вычеркиваем из списка возможных «друзей».

Все. Насчет остальных – никакого понимания. Просто серая масса, безликая толпа.

А! Нет. Есть еще княгиня Шаховская. Вот она вызывает у меня симпатию. Чёткая особа.

Сейчас, когда баронесса подняла неудобный вопрос про поручика, Шаховская сидела молча, словно каменная статуя. Обнимала свою беременную невестку.

Но ее недовольно поджатые губы и раздраженный взгляд, брошенный в сторону супруги генерала, однозначно говорили: «Помолчала бы ты, дура. Да, неудобно. Да, неприятно. Но не выбрасывать же человека на мороз только потому, что тебе плохо пахнет. Он ведь еще не умер».

Я приподнялся на локтях. Окинул взглядом присутствующих. Так как вопрос баронессы был адресован конкретно мне, отмолчаться не получится. Да и есть в этом смысл. Проблему с поручиком надо решать. Как? Пока не знаю.

Тимофей сидел у печки. Поигрывал кинжалом и ждал моей реакции.

Хрип на верхней полке внезапно прервался. Раздался долгий, свистящий выдох. И тишина.

– Всё, – глухо констатировал вахмистр, поднимаясь на ноги. – Отмучился раб Божий. Преставился перед Господом. Больше разговоров было.

В вагоне повисла тяжелая, липкая тишина. Генеральша в момент забыла, что две минуты назад выказывала недовольство. Она снова поднесла платок к лицу, уткнулась в него и тихо заскулила, причитая:

– Ох, горе-то какое… Царствие Небесное…

Я откинул шубу. Сел.

– Тимофей. Снимай его, – скомандовал будничным, ровным тоном.

– Куда девать, Павел Саныч? – Тимоха подошел к нарам.

Я на секунду задумался. Выкинуть в снег на ходу? Проще всего. Волки или бродячие псы сожрут до костей за пару дней. Никто и не вспомнит.

Но… не по-людски это. Не по понятиям. Парень воевал. Офицер. И пусть я плевать хотел на белое движение, оно мне вот точно ни в какое место не упёрлось, элементарное уважение к чужой смерти должно быть. Иначе мы тут все быстро в скотов превратимся. Забудем, как людьми называться.

– В шинель его замотай, Тимоха, – скомандовал я, глядя вахмистру в глаза. – Плотно замотай. Перевяжи ремнями или веревкой, чтоб не развалился. Надо покойника как-то на тормозную площадку перекинуть. А лучше – в тот грузовой вагон, что перед нами. Там минус двадцать. Замерзнет в камень, смердеть не будет.

Мужик в пенсне снова подал голос:

– Позвольте! Но как же отпевание? Христианский долг… Нельзя православного, как колоду дров, на мороз выкидывать! И потом, поезд едет. Как вы себе это представляете? На ходу? Кто за такое возьмется?

Очкастый с ехидной физиономией окинул взглядом всех присутствующих. Естественно, у пассажиров нашего вагона не возникло желания исполнять подобные фокусы.

– Вот видите…– он развел руками, – И как, позвольте спросить, мы его отправим в соседний вагон?

Я медленно повернул голову в сторону этой интеллигентской гниды. Совершенно бесячий тип! Взгляд у меня был такой, что очкастый осекся на полуслове, нервно сглотнул.

– Христианский долг, милостивый государь, мы отдадим на следующей крупной станции. Там, полагаю, сыщется церковь или хотя бы русское кладбище. Заплатим смотрителю или батюшке, оставим тело в леднике. Как земля по весне оттает – предадут земле по-человечески. С крестом и молитвой. А насчёт соседнего вагона… – Я выдержал паузу, усмехнулся очкарику прямо в лицо, – Тут уж мы точно без вашего ценного мнения обойдёмся. Возражения имеются?

Судя по мгновенно вытянувшейся физиономии интеллигента, возражений не было. Очкастый втянул голову в плечи. Сделал вид, будто очень занят рассматриванием своих ногтей.

– Тимофей, – я повернулся к вахмистру. Чертов очкарик прав в одном, состав пыхтит и катится вперед. Здесь, в тысяча девятьсот двадцатом году еще нет переходов их вагона в вагон. – Что думаешь?

Мой сопровождающий несколько секунд молчал. Стоял, наклонив голову к плечу, будто прислушивался.

– Павел Саныч, все получится. Мы замедляемся. Видать в горку пойдём. Только шустро надо, – выдал он, наконец.

– Господа, – я кивнул Перебинтованному и его сыновьям. – Подсобите вахмистру. По-быстрому.

Кряжистый мужик без лишних слов и пререканий поднялся. Парни-гимназисты тоже вскочили, хотя лица у них выглядели, прямо скажем, бледноватыми. Одно дело – рассуждать о спасении Империи, другое – таскать гниющие трупы.

Вчетвером, вместе с Тимохой, они аккуратно сняли тело поручика с верхних нар. Тимофей сноровисто, без лишней суеты и ложного пафоса, завернул Неверова в его же обтрепанную шинель. Плотно стянул грубой пеньковой веревкой, которую достал из своего бездонного вещмешка. Получился тугой, тяжелый куль. Специально для переправы Тимофей оставил длинный хвост веревки свободным.

Не знаю, как именно казак собирается перетащить тело. Но он – пластун. Может то, на что никто из пассажиров не способен.

Тимоха оказался прав. Буквально через пару минут поезд начал натужно гудеть и сбавлять ход. Забирался на крутой перевал. Старенький паровоз тяжело пыхтел, выплевывая густой дым, колеса проскальзывали на мерзлых рельсах. Скорость упала настолько, что эшелон теперь полз медленнее пешехода.

– Как спрыгну – толкайте куль прямо в снег, подальше от колес, – скомандовал вахмистр, наматывая свободный конец веревки на кулак. – Я его волоком по сугробу дотяну до передней площадки и наверх закину.

Перебинтованный подскочил к двери, напрягся. Створка теплушки с натугой откатилась. Внутрь с ревом ворвался ледяной маньчжурский ветер, мгновенно выдувая банный дух и спертый запах смерти.

Тимофей выглянул наружу. Оценил высоту сугробов вдоль насыпи. Затем, не раздумывая ни секунды, спрыгнул прямо в глубокий снег.

– Давай! – рявкнул он снаружи.

Перебинтованный с сыновьями подхватили тело с двух сторон, подтащили к самому краю и с силой спихнули вниз. Тяжелый куль с глухим стуком ухнул в плотный сугроб в метре от стальных колес. Промерзшая шинель скользила по снегу не хуже санок.

Тимофей, проваливаясь по колено, попер вперед как бурлак. Покойника волочил за собой.

Вахмистр быстро обогнал лязгающую сцепку, поравнялся с товарным вагоном. Одним слитным движением, ухватившись за ледяные железные поручни, взлетел на его открытую тормозную площадку.

Дальше началось то, от чего даже Перебинтованный одобрительно «крякнул», а остальные вообще прибалдели. В том числе и я.

Тимоха перекинул веревку через толстые чугунные перила, уперся сапогом в борт вагона и на одной только грубой, дурной медвежьей силе потянул груз снизу вверх. Секунда – куль перевалился через ограждение на площадку.

Тимофей надежно закрепил его, намертво привязав остатком веревки к чугунным стойкам тормозного штурвала, чтобы мертвеца не сбросило на ухабах.

Обратный путь вахмистр проделал так же лихо – спрыгнул обратно в сугроб, пропустил грохочущие буферы и на ходу ловко заскочил в распахнутую дверь нашей теплушки.

Когда тяжелая створка с грохотом закрылась, лязгнув металлическим засовом, в вагоне стало ощутимо чище, просторнее.

Я посмотрел на генерала Корфа и его жену. Они сидели на своих узлах, слишком близко к двери. В месте, которое даже при раскочегаренной буржуйке все равно продувалось ледяным холодом из щелей.

– Ваше Превосходительство, – обратился я к барону. – Полка освободилась. Перебирайтесь с супругой наверх. Там теплее. Подальше от сквозняка будете.

Генерал удивленно моргнул.

– Благодарю вас, князь. Вы… вы очень великодушны.

– Я практичен, генерал. Некоторые господа из этого вагона нужны мне живыми и здоровыми в Харбине. Имею, знаете ли, некоторые планы относительно будущего благоустройства нашей жизни. Воспаление легких вашей супруги в мои планы не входит.

Очкастый в пенсне тут же возмущенно запыхтел:

– Позвольте! Но это место… Я тоже мерзну! Здесь должна быть хоть какая-то справедливость! Очередь, в конце концов!

Нет. Этого умника пришибу до того, как мы окажемся в Харбине. Бесит меня неимоверно.

Я перевел на очкастого тяжелый взгляд.

– Очередь, уважаемый, осталась в Омске. Здесь есть только мое решение. Еще одно слово, и вы поедете в тендере. С углем. Вопросы?

Очкастый подавился воздухом, сжался и замолчал. Иерархия была установлена. Быстро, жестко, без сантиментов. Я – главный акционер. Остальные – миноритарии без права голоса.

Минут через тридцать поезд снова начал сбавлять ход. Но уже конкретно. Колеса заскрежетали, высекая искры.

– Полустанок какой-то, – доложил Тимофей, прильнув к щели. – Лес сплошной. И семафор закрыт. Воду, видать, брать будем.

Состав дернулся, остановился.

Я собрался снова лечь и провалиться в сон – не тут-то было. Снаружи, прямо у нашей двери, раздались громкие голоса. Возбужденные, злые. Хруст снега под множеством ног.

– Отворяй, служивый! К князю разговор имеется! – крикнул кто-то снаружи и гулко ударил кулаком по дереву.

Мы с Тимофеем переглянулись. Вахмистр мгновенно оказался у двери. Рука нырнула под шинель, легла на рукоять кинжала.

– Чего надобно? – рыкнул Тимоха. – Князь изволят почивать! Проваливайте!

– Не уйдем! Пусть покажется! Дело общее!

Голоса снаружи множились. Судя по звукам, там собралась целая толпа. Человек десять-пятнадцать.

Я вздохнул. Вот он, русский менталитет во всей красе. Пока петух в жопу клевал – отдавали последнее, на коленях ползали. Как только опасность миновала, включилась обычная человеческая жаба. Могу предположить тему срочного разговора.

– Отворяй, Тимофей, – я встал, накинул шубу на плечи.

Вахмистр с натугой откатил тяжелую створку.

У вагона действительно собралась делегация от остального эшелона. Впереди стоял тучный мужик с красным, обветренным лицом – из купцов или промышленников. Рядом с ним терлись два бывших прапорщика с бегающими глазами и еще несколько хмурых мужиков.

– Отчего шум, господа? – спокойно спросил я, глядя на них сверху вниз из дверного проема.

Купец выступил вперед, заложив руки за спину.

– Тут такое дело, ваше сиятельство… – начал он, стараясь говорить солидно. – Мы порешили с господами… Обстоятельства, стало быть, переменились. Границу миновали. От китайцев ушли. Угрозы более не предвидится.

– Извольте ближе к сути, – отрезал я.

– Сборы надобно вернуть! – выкрикнул один из прапорщиков. – Вы с нас три шкуры содрали! Золото, кресты фамильные! А косоглазому небось и десятой доли не отдали! Остальное в собственный карман изволили положить? Бесчестно, ваше сиятельство, на чужом горе наживаться!

Толпа сзади одобрительно загудела.

– Верните ценности!

– Мы за проезд сполна уплатили!

– Совесть надобно иметь!

Я стоял, смотрел на эту картину и думал – Господи, как же скучно и предсказуемо. Прямо как в девяностые. Бригадные разборки. «Торпеды», решившие, что крыша им больше не нужна, потому что менты уехали.

– Тимофей, – тихо сказал я, не оборачиваясь. – Далеко твой «Маузер»?

– Никак нет, ваше сиятельство. Тут, родимый.

За моей спиной щелкнул взводимый курок. Звук, который ни с чем не перепутать. Толпа внизу мгновенно притихла.

Я спустился на одну ступеньку ниже.

– Вы, сдается мне, забылись, господа хорошие, – мой голос был тихим, но звучал четко и ясно, чтоб слышал каждый, – Решили, что опасность миновала? Или подумали, что мы уже в Париже? Так вот, если кто-то не понимает, поясню. Мы посреди Маньчжурии. До Харбина еще сотни верст. Впереди множество других станций. И на каждой сидит такой же китайский мздоимец, который с превеликой радостью пустит ваш вагон на дрова, а вас самих – в расход.

Я выразительно посмотрел на красномордого. Тот нервно сглотнул.

– Золото, что вы снесли в общий котел, – это не плата за один шлагбаум. Это охранная грамота на весь маршрут. Я купил вам статус казенного груза, выправил бумаги, по которым вас снабдили углем и провиантом. Без меня – сгинете.

– Да по какому праву вы нами смеете командовать⁈ – взвизгнул прапорщик. Гнида явно пытался поднять бунт. – Нас больше! Братцы, а ну бери его…

Он не успел договорить. Тимофей, огромный и страшный, как медведь-шатун, спрыгнул на снег. Движение было неуловимо быстрым. Он схватил прапорщика левой рукой за грудки, оторвал от земли, а правой приставил ствол «Маузера» точно ему между глаз.

– Пикни еще, сволота, – прорычал казак. – Мозги по снегу раскидаю. Князь за вас, дураков, жизнью рисковал, а вы смуту сеять⁈

Толпа шарахнулась назад. Одно дело – качать права перед худым интеллигентным юношей. Другое – получить пулю от отмороженного пластуна.

Я медленно спустился на снег. Подошел к мужику, который выступал, типа, парламентером, и говорил от лица остальных. Его физиономия резко сменила цвет. Теперь она была бледновато-зеленой.

– Слушайте меня внимательно. Повторять не стану, – говорил медленно. Вбивал каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. Их гроба, если они не прекратят всю эту срань, – Вы добровольно доверили мне свои судьбы, уплатили за проезд. Если кого-то сие не устраивает…

Я широким жестом указал на заснеженный лес вокруг.

– Забирайте свои пожитки и проваливайте. Прямо сейчас. Идите пешком. Вас сожрут волки в первой же пади, или прирежут хунхузы. Отличный выбор. Ну? Кто желает? Шаг вперед!

Ни одна сволочь не шелохнулся. Говорливый отвел глаза. Прапорщик, которого Тимофей бросил обратно в снег, тяжело дышал, не смея поднять голову.

– Так и полагал, – я презрительно скривился. – А теперь слушайте новые порядки. В каждом вагоне избрать старшего. Он отвечает за дисциплину. Завтра поутру проведем ревизию провианта. Кто попадется на воровстве у своих – лично выкину из поезда на полном ходу. Уяснили? А теперь ступайте по вагонам. Революционеры…

Толпа рассосалась быстрее, чем весенний снег. Молча, угрюмо, подчинившись силе. Я вернулся в вагон. Тимофей задвинул дверь.

На меня смотрели мои попутчики. Молча. Одни со страхом, другие с одобрением. Перебинтованный наклонился к своим сыновьям и тихо произнёс:

– Видали, как должно? Смотрите и мотайте на ус, – отвесил обоим одновременно лёгкие подзатыльники, а затем обнял за плечи и крепко прижал к себе. – Вот чтобы так же… с такой же хваткой чтобы выросли… У-ух, балбесы мои.

– Угу… – ответили братья в один голос.

Я усмехнулся и снова сел на нары. Надо присмотреться к этому забинтованному. Вроде толковый мужик. И мозги у него на месте, и стержень имеется. А вот всю шушеру и крыс, подобных тем, что приперлись качать права, нужно чистить вовремя. Иначе в самый ответственный момент они вцепятся в горло. Или еще вероятнее – ударят в спину.

– Лихо вы их, Павел Саныч, осадили, – вахмистр удовлетворенно кивнул. – Теперь смирными будут.

– Это ненадолго, Тимоха, – я устало растер лицо руками. – Люди всегда забывают добро, стоит им только оказаться в тепле. Надо держать их в строгости.

Желудок отозвался внезапным и очень требовательным спазмом. Пустота внутри заурчала так громко, что, казалось, перекрыла на мгновение стук колес. Адреналин после стычки схлынул, организм моментально предъявил счет за пережитый стресс.

– Павел Саныч! Мы ж с вами сегодня и маковой росинки во рту не держали, – спохватился Тимофей, всплеснув своими ручищами-лопатами. – А ну, давайте-ка поглядим, чего там узкоглазые нам из провианта выделили!

Казак ринулся к мешкам и накрытым дерюгой корзинам, особняком сваленным у стеночки.

Действительно, за всеми этими разборками и выстраиванием вертикали власти я совершенно забыл о базовых потребностях. А зря. В бизнесе твердо знал – если не заправишь машину, она не поедет, какой бы крутой водитель ни сидел за рулем.

Моя нынешняя «машина» была, мягко говоря, бюджетной комплектации. Наследство мне досталось то еще. Тельце тощее, бледное, кости обтянуты кожей цвета несвежего творога. В таком теле только на кушетке страдать да декадентские стихи писать, а не по Маньчжурии в теплушках трястись.

Ну ничего. Ничего. Все наладим, все улучшим. Другого выхода нет.

Глава 7

– Давай, Тимоха, потроши закрома, – велел я вахмистру.

Только после его слов понял, что с голодухи немного кружится голова. Просто на фоне слабости, которая меня периодически накрывала из-за перенесенного тифа, не обращал на это внимания.

– Посмотрим, чем нас китайская сторона субсидировала. Пока стоим, самое время ревизию провести.

Тимофей с энтузиазмом принялся ковыряться в корзинах. Эти корзины были обвязаны мешками.

Запахло чем-то пряным, соевым и непривычно резким. Похоже, в провиант китайцы напихали что-то из своих национальных «лакомств». Возможно, какие-то копченности. Но это все ерунда. Главное, что сквозь неприятный для моего обоняния аромат, отчетливо пробивался дух печеного теста.

Хлеб. Свежий. Вкусный. Аж слюнки побежали.

Весь вагон замер, жадно втягивая ноздрями воздух. Отовсюду на нас с Тимохой смотрели бледные лица с голодными глазами. И тишина…

Я заглянул вахмистру через плечо, посмотрел на провиант. Неожиданно понял, что мешки с корзинами не тронуты. Вообще. Неужели все ждали моего дозволения?

Не выдержал, тихо задал этот вопрос Тимофею, пока он развязывал тугие узлы на обернутых мешковиной корзинах.

Как выяснилось из короткого доклада казака, пока я пребывал в состоянии тяжелого, мертвецкого сна после наших приключений на станции Маньчжурия, в вагоне разыгралась маленькая психологическая драма.

Пассажиры разделились на два лагеря. Одни пытались самовольно раздербанить провиант, резонно полагая, раз еда здесь – надо брать. Вторые были категорично настроены против самоуправства и настаивали – мол, решать, кому что положено, должен исключительно князь.

Некоторые личности всё же попытались внаглую подступиться к провианту и взять «своё». Но их быстро, а главное – жестко, осадили.

– Селиванов Петр Иваныч особо подмогнул, – шептал вахмистр, споро высвобождая корзины. – Он же приказчик, ваше сиятельство. При купце Мытном служил. Ага. Годков десять. А у того лавки солидные имелись. Основательные. Торговля шла – позавидуешь. Вы не смотрите, что у Петра вид такой, простоватый, – Тимоха кивнул в сторону перебинтованного. – На самом деле, башковитый мужик.

Я посмотрел на Селиванова. Так вот он кто, оказывается. Ну что ж. Люди с подобными профессиями мне пригодятся. Да и сам этот тип вызывает симпатию, чего уж скрывать. Чёткий, конкретный, без двойного дна.

Даже странно, что приказчик. Те, по идее, всегда отличались склонностью к воровству. А перебинтованный кажется вполне порядочным. Хотя… Может потому и служил у купца долго, что работал на совесть.

– Так вот… – продолжал казак, – Петр Иваныч особо ретивых быстро осадил. Мне даже вмешиваться не пришлось. А самых рьяных…– Тимоха многозначительно указал взглядом на очкарика, – Самых рьяных даже помял немного. Для большего понимания ситуации. После этого к еде без вашего прямого разрешения никто прикоснуться не осмелился.

Я усмехнулся. Покачал головой. Жаль, что всё это представление проспал. Крайне интересно было бы понаблюдать, кто первый начал делёжку, а кто промолчал.

– Смутьяны окаянные, – буркнул Тимофей, вытягивая из корзины тяжелый, серый круг казенного хлеба. – Лезли, покуда вы почивали… Пальцы едва не пооткусывали друг дружке. Но порядок, Павел Саныч, соблюден. Ждали вашего слова.

Приятно, черт возьми. Даже в состоянии глубокого офлайна моя тень продолжает дисциплинировать наш разношерстный коллектив. Это хорошо. Это правильно.

Я развернулся к спутникам. Окинул взглядом всех, кто находится рядом. Пассажиры смотрели на меня такими голодными глазами, что стало понятно – пока их не накормлю, самому поесть не получится.

Но тут в голове щелкнуло. У нас ведь не один вагон. Я вписался за целый эшелон. Десять теплушек с людьми, которые доверили мне свои жизни.

Провиант китайцы выдали на весь «спецгруз», сложили его в мой вагон. Если сейчас накормлю только своих соседей, а остальные будут голодать – это первый шаг к бунту. В бизнесе так не делают. Корпорация должна функционировать целиком, а не отдельными цехами.

– Тимофей, погоди, – остановил я вахмистра. – Петр Иванович! Подойди-ка сюда.

Селиванов поднялся со своего места и, слегка прихрамывая, приблизился к нам с вахмистром.

– Слушаю, ваше сиятельство.

– Тимофей говорит, ты приказчиком был. С цифрами и учетом, значит, знаком?

– Обижаете, Павел Саныч. Всю жизнь при товаре да при счетах. Баланс свести – милое дело.

– Отлично. Поздравляю с повышением. С этой минуты ты – управляющий хозяйством нашего поезда, – я говорил громко, чтобы слышал весь вагон. – Бери своих сыновей. Тимофей пойдет с вами для силового прикрытия. Поезд будет стоять еще некоторое время. Ваша задача – пробежать все десять пассажирских вагонов. В каждом требуете старшего и считаете людей по головам. Точно. Взрослых, детей, больных. Как закончите – пулей обратно ко мне с цифрами. Будем формировать фонды потребления.

Селиванов моментально подобрался. В его глазах мелькнула профессиональная хватка. Человек получил понятную работу.

– Сделаем в лучшем виде, Павел Саныч. Мигом обернемся.

Они ушли. Ожидание растянулось почти на час. Народ в нашем вагоне глотал слюни, глядя на корзины, но молчал. Мой авторитет после разборок на станции работал безотказно.

Наконец, дверь лязгнула, впустив клуб морозного пара. Ввалился Тимофей, а за ним – раскрасневшийся Петр с сыновьями.

– Ну что? – спросил я.

– Сделано, ваше сиятельство, – Селиванов вытащил из кармана огрызок карандаша и какой-то клочок бумаги. – Триста четырнадцать душ на весь эшелон. Из них тридцать восемь – малые дети. Хворых, кто уже не встает – больше полсотни. Голод там лютый, Павел Саныч. Люди кору с поленьев грызть готовы.

– Принято. Теперь вскрываем весь актив, – я кивнул на корзины.

Мы вывалили содержимое на расстеленную дерюгу. Китайские казенные хлеба, похожие на серые тяжелые камни, куски сушеного, нашпигованного чесноком мяса, два мешочка с чумизой и прессованный чай. Не густо на три сотни ртов, но с голоду не помрем.

– Считай, Петр. И дели, – приказал я. – Жесткая суточная норма на человека. Никаких излишков. Детям хлеба чуть больше. Мясо порубить так, чтоб в каждый вагон ушло поровну.

Следующие полчаса превратились в настоящую бухгалтерию на выживание. Селиванов орудовал ножом как ювелир. Он быстро высчитал пайку, разделил общую массу на десять куч – по числу вагонов. Каждую кучу сложили в пустые мешки.

– Готово, Павел Саныч. До грамма свел, – утирая пот со лба, доложил приказчик.

– Отлично. Берите мешки и несите по вагонам. Сдавать лично в руки старшим, под роспись… ну, то есть под честное слово. Передай им, кто у своих пайку украдет – лично выкину из поезда.

Процесс доставки еды занял еще время. Паровоз уже подал предупредительный гудок, когда экспедиция Селиванова окончательно вернулась, раздав провиант всему эшелону. Напряжение спало. Поезд ожил, задымил буржуйками сильнее.

Только после того, как последняя корка была учтена и роздана, мы с Тимохой и Селивановым наконец уселись есть свою долю в нашем вагоне.

Естественно, я велел раздать не всё – неприкосновенный запас остался лежать за моей спиной. Провиант – это ресурс, а ресурсом нужно управлять.

Ну и конечно, тут же полезли «гнойники». Нашлись недовольные, возмущённые господа и… да, куда же без них…благородные дамы. Тоже недовольные.

Оказывается, по мнению «цвета нации», делить нужно было не по головам, а по сословиям и «инвестиционному вкладу». Особые претензии высказывались в сторону тех пассажиров, которые попроще.

Мол, что эти голодранцы могли положить в папаху, когда собирали золото на проезд? Естественно – ничего! Ну, или пару медных грошей, от которых только звон лишний. А теперь им полагается столько же, сколько и тем, кто отплатился фамильными перстнями?

– Позвольте! Это вопиющая несправедливость! Форменный грабеж! – зашелся в истерике очкастый.– Я пожертвовал золотой империал! – орал он, срываясь на фальцет. – Целый империал, прошу заметить!

Очкарик подскочил ко мне и принялся яростно размахивать руками. Тыкал указательным пальцем, едва не в лицо.

– А вот эта… – он гневно сверкнул глазами, затем широким жестом указал на мадам Туманову, которая всё так же баюкала свои пустые тряпки. – Ни единой копейки не внесла! Почему она должна объедать меня⁈

– Совершенно с вами согласна! – подала голос генеральша Корф, кутаясь в остатки своей роскоши. – Павел Александрович, вы же дворянин! Вы должны понимать… Кормить этих… – она высокомерно кивнула в сторону Селиванова и его сыновей, – В ущерб благородным людям – это просто варварство. Моему мужу, боевому генералу, нужны силы, а не эта ужасная уравниловка!

– Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. – Подал голос барон Корф, мягко пытаясь успокоить разбушевавшуюся супругу. Но выходило это у него – никак.

– Послушайте, барыня, – глухо, но веско отозвался Петр Селиванов. Попутно он делил хлеб между сыновьями. – Каша нынче у всех одна. А коли не по нраву вам наш мужицкий дух – скатертью дорога. В лесу волки вам живо сервировку обеспечат.

– Как вы смеете мне хамить⁈ – взвизгнула генеральша. – Володя, скажи ему! Это что такое⁈ Прикажи ему замолчать!

Генерал Корф только тяжело вздохнул. Он, в отличие от жены, прекрасно понимал – старый мир сгорел дотла, а в новом у него из активов остались только разбитая морда и мое покровительство.

– А эти вот⁈ – снова влез очкастый, ткнув пальцем в сторону самой темной части вагона. – За них кто плату вносил⁈ Они вообще, по-моему, ни копейки не вложили.

Я развернулся, проследил за направлением, куда указывал палец очкарика.

Там, у холодной стены, забившись в самый угол, сидела старуха с пацаном лет восьми.

На первый взгляд – типичная деревенская бабка, каких сотни на полустанках. Но малец…

Мальчишка не очень-то походил на её внука. Он замер, вцепившись тонкими пальцами в юбку бабули. Смотрел на меня круглыми, испуганными глазами. Казалось бы, ничего обычного. Просто перешароханый руганью ребенок. Но… Что-то в пацане меня изрядно смущало.

Я прищурился. Попытался разглядеть эту парочку повнимательнее. Особенно мальчишку.

Бабка старательно кутала его в какое-то грязное тряпьё. Маскировала под бедного крестьянского внучка. Но вот сапожки и штанишки, на мгновение выглянувшие из-под рванины, явно этой картинке не соответствовали.

Добротное сукно, идеальный крой. Обувь – из качественно выделанной кожи. Думаю, такое не в каждой лавке Петрограда купишь.

– Ну-ка, тихо! – рявкнул я так, что очкастый подавился собственным визгом. – Успокоились! Все. Кто и сколько внес – это мое дело. Еще один звук про «справедливость», и пайка недовольных сократится вдвое. Что ж вы… – Окинул своих спутников презрительным взглядом, – Как звери, ей-богу.

В вагоне воцарилась злая тишина. Я чувствовал на себе десятки взглядов – ненавидящие, заискивающие, жадные. Прекрасно. Значит, боятся.

Но были и одобрительные. Поддерживающие. Например, княгиня Шаховская. Мне однозначно нравится эта дамочка. Думаю, в Харбине, если она останется рядом со мной, назначу ее старшей по женской части нашего коллектива.

– Эй, почтенная, – поманил я бабулю пальцем. – А ну-ка, подойдите ближе. С мальчишкой вместе. Сюда, к теплу. Разговор есть.