Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"
Автор книги: Helen Sk
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
– Нет. Зачем им? – она улыбнулась.
========== Часть 19 ==========
19.
За ночь на пожухлую траву сел иней, приморозив и воздух, и поздние осенние цветы. Дмитрий смотрел на белесый мир, чуть звенящий, как бы повисающий в тумане, и старался отрешиться от унылых мыслей, назойливо царапающихся в мозгу. Зима. Скоро зима. Плодотворное, новое, безумное в своей новизне, лето кончилось неожиданно, как все прекрасное и необходимое. Чудеса, конечно, случаются, но проходит, рассеивается их флер с той же чудесной скоростью. За окном теперь снова будет холодно, а уж о том, чтобы выходить на улицу под покровом черного морока ночи и говорить не приходится. Неужели мама не видит, как умирает жизнь вокруг. Не может быть, чтобы ее трепетная душа никак не реагировала на печальные перемены, хотя она, похоже, нашла себе утешение. Уже много дней подряд Дмитрий видел ее гуляющей с Егором. Она качала негодяя на качелях, собирала и показывала ему желто-красно-бурые листочки с земли, что-то объясняла, отвечала и улыбалась. И он тоже болтал с ней, забрасывая вопросами.
Да, похоже, ей плевать, что скоро придут морозы и заколдуют пригород до мая. Хорошо, ей плевать на зиму, а на него?! Что еще за новости; откуда в ней эта внутренняя раскрепощенность, откуда тяга к душным, неблагодарным людям, детям…другим детям?!
Дмитрий вытер слезы тыльной стороной ладони. Он чувствовал себя брошенным и оскорбленным. А еще в самом центре его существования, где-то в районе солнечного сплетения рос и жег его раскаленным угольком комок ненависти к маленькому улыбчивому существу, завладевшему сердцем его мамы.
Крохотный первый страх закраляся в душу Галины после ужина, проведенного в компании ставшего ей по-настоящему близким Анатолия. Она, как всегда, без утайки, рассказала ему обо всех произошедших с ней за последние две недели, переменах. Не забыла и о Егорке. И вдруг услышала:
– Будь осторожна с этим ребенком! – он так разволновался, что даже перестал есть, отставив прибор и нервно скомкав салфетку. – Ты, что, Галя, не понимаешь, к чему может привести такая дружба?!
– Да он спокоен, Толя! Он просто спросил, нравится ли мне Егор, – Галина словно отупела, не желая признавать правоты мужчины.
– Ты…о, Господи! – Анатолий запустил пальцы в свои коротко стриженые волосы и с силой потянул, – Галя, ты что?! Твое поведение может вызвать такой рецидив, с которым справятся, пожалуй, только костоломы из психушки. С чего ты взяла, что можно на глазах Димки баловать и нежить другого ребенка?! Братья и сестры, здоровые, сильные ребятишки, ревнуют, порой, свою маму вплоть до драк и первых кровопролитий, а тут! Господи, тут такой серьезный случай! Ты же всегда была с ним. Он привык к мысли, что ты не предашь, не уедешь, не оставишь его наедине в его болезнью и страхом одиночества! – Анатолий перевел дух и крепко ухватил ее ледяные пальцы, вглядевшись в самую глубину ее испуганных глаз. – Немедленно откажись от этого соседского малыша! Немедленно! Это не совет любящего тебя мужика, это – приказ врача!
– Понимаю, – она кивнула и всхлипнула, прикрывшись ладонью. – Но мне так не хватает этих встреч. День пролетает, как секунда под его вечное « тетя Галя, а это почему? Тетя Галя, а это что?» Мы с ним так подружились.
– Не плачь, – он смягчился, но тревога все лежала печатью на его красивом лице. – Мы с тобой родим еще одного мальчишку, если ты так хочешь, но не теперь. Все очень серьезно, Галя, я чувствую, и ничего не могу сделать со своим страхом за тебя.
Когда он заговорил с ней о будущем, пелену, как рукой сняло с ее глаз. Да, если она хочет замуж за этого человека, если у них будут дети, то ей следует проявить осмотрительность. И пусть это означает частичное возвращение в кошмар прошедших девяти лет, она вытерпит, должна, ради других лет рядом с Анатолием, и, Бог даст, рядом с его маленьким подобием.
Она вернулась домой, поставила машину и сразу поднялась в комнату сына. Ей не терпелось усыпить его бдительность, укрепить отвоеванные с таким трудом позиции, чтобы больше не вскакивать по ночам от ужаса надвигающейся катастрофы. Димка читал, сидя в кресле с ногами, издали напоминая скорее скормницу-девушку, нежели отвязного парня, стоящего на пороге своего пятнадцатилетия. Волосы его отросли почти по плечи, лицо стало каким-то удивительно чистым и красивым, без намека на страдания или душевный недуг. «Он совсем здоров!» – в очередной раз с изумлением отметила про себя Галина. Гордость и смущение его красотой затопили ее. В ней чуть не проснулась девчонка-дура, влюбляющаяся в каждого встречного красавчика. Это ее сын. Ну, надо же!
– Дим, все в порядке? – присаживаясь на кровать, она скинула шлепки на низеньком каблучке и скрестила стройные ноги. – Не мерзнешь здесь?
– Хорошо, наоборот, -откликнулся он, неохотно отрываясь от книги. – Можно было даже проветрить. Морозно сегодня, нет? – помолчав, спросил он.
– Не-е, я в куртке на работу ездила. Наверное, еще бабье лето придет, – Галина исподтишка наблюдала за лицом сына. – Погулять бы.
– Ну, иди себе, – он чуть фыркнул, – отпрашиваешься, как пятилетняя!
– Димка, не хами! – усмехнулась она. – Я не отпрашиваюсь, а предупреждаю, – совсем, было, расслабившись, Галина осмотрелась. Надо бы окно вымыть, и подоконник подкрасить – вон, как ободрался, будто по нему кто ногами ходил. Вот заедет завтра в магазин на выезде из города, купит краски. Пока тепло, можно и покрасить, и уборкой заняться, да еще Барка на прививку свозить не мешало бы: зимой всяких бездомных шавок прибавится, так и норовят к жилью прибиться…– К Егору пойдешь? – голос сына, задавшего этот невинный вопрос, был спокоен и негромок, но она подскочила, будто над ухом громыхнули из пушки. Вот она – опасность, о которой предупреждал Анатолий. Будь ее сын здоров, можно было сказать «Да, к Егору» и закрыть тему. Теперь же ей везде мерещились мины и ловушки. Спокойно. Кто предупрежден – тот вооружен!
– Не-е, чего я там забыла. Я Каринке водиться не нанималась! Хочу сходить к Алешке ветеринару, про Барка договориться, как бы бешенство или чумку не подцепил… – вот молодец, кажется, тебе удалось сбить его интерес. Она улыбнулась Димке тепло и открыто.
– А я думал, тебе нравится с Егором гулять, – черт, улыбки не помогли. Галина ринулась в следующий раунд.
– Да, неплохой он ребенок, но у меня своих забот хватает.
– Я думал, ты скажешь, проблем, – подозрительно, с ноткой сварливости, отозвался Дмитрий. – Я же проблемный мальчик.
– Чепуха какая! – изобразила она возмущение. Но если б он знал, от чего так исказились ее черты. – Хватит, Дима, прошлым жить. Ты почти здоров, скоро на улицу пойдешь, может, в институт поступишь. О каких проблемах ты вообще говоришь?!
– Ты, правда, так думаешь? – удивленные серые глаза остановились на ее лице.
– Правда, – она пожала плечами. – Ты, что, сам не видишь, как изменился?
– Вижу, но думал, ты не заметила. Думал, тебе Егор дороже.
– Что за мысли такие?! – она заставила себя спрыгнуть с кровати, обуться и подойти к нему. Он смотрел на нее, не отрываясь. – Обнимешь меня? – протягивая к нему руки, она молилась, чтобы он не обратил внимания на ее дрожащие пальцы.
Он позволил ей обнять себя, и даже на секунду прижался к ее прохладной щеке своим разгоряченным лбом. От нее пахло хорошими духами, свежестью. Ее одежда была чистой, модной, яркой. Но какая-то нотка в этом аромате взаимного доверия и сыновней преданности фальшиво вторглась в красивую мелодию, искажая ее. Что-то с его мамой было не так. Что, сейчас он сказать не мог, но позже он обязательно разберется.
Она вышла от него веселая, успокоенная, но с твердым намерением прекратить всяческие визиты в дом Карины. Ей казалось, что, стоит только переступить порог дома, где носится со своими машинками и паровозиками Егорка, сын тотчас поймет, как замирает ее сердце и теплеет на душе от присутствия маленького серьезного мальчишки, составившего значительную конкуренцию самому Дмитрию.
Он смотрел в окно на солнечный осенний сад, заботливо очищенный матерью от опавших листьев, и напряженно думал. Врала или нет? Он же не слепой: она в восторге от Егора. Стала бы иначе занятая взрослая женщина тратить время на чужого ребенка, когда дома есть свой, нуждающийся в опеке, внимании и лечении. Но тогда, как понимать ее легкомысленный отказ. Ему понравилось: ровно, серьезно, без истерик, сентиментальных сравнений и прочей женской ерунды. Сказала по делу и перевела разговор на другую тему. Пусть так и будет, и не дай Бог повернуться иначе.
Дима стал снова смотреть в окно. Осень, почти зима. Может, поэтому у него такое плохое настроение, и жжет что-то изнутри, и торопит, и мешает сидеть на месте. А еще Егорка этот – ангелочек в кепочке! Почему он так раздражает его? Ну, живет себе человечек, растет! Ненавижу! Хоть бы он под машину попал! Мать, наверное, реветь будет; ничего, он хоть развлечется. Дмитрий зажал рот ладонью. Тошнота, замешанная на ненависти, подступила к горлу, вызвала пустые спазмы, и отпустила. Жгучая точка посередине живота забилась, затряслась, распирая его, как росточек тополя асфальт. Он закричал, успев отпрыгнуть от окна и зажать рот подушкой. Крик перешел в вой. По спине катились капли пота. Тихо – тихо, нельзя! На этот раз нельзя идти на поводу у желаний, это – не тот случай! Вой шел сам по себе и пропадал в подушке, угасая на самой низкой ноте. Когда же это кончится?!
========== Часть 20 ==========
20.
Обещанное матерью бабье лето в полном смысле этого определения, конечно, не наступило. Ночами стояли крепкие заморозки, днем из приоткрытого окна тянуло холодом, но небо поражало своей чистотой. Синь была такая безоблачная, радостная, праздничная, что люди высыпали на улицу прогуляться, надышаться солнцем перед равнодушной, мертвой зимой. Дима не был бы исключением, если б не болезнь. Он открывал створки, поворачивая ручки на рамах прямо сквозь портьеры, и стоял подолгу рядом с окном, вдыхая свежесть пополам с запахами земли и листьев. Даже летом он так не наслаждался воздухом. Может быть, мать права, и он действительно выздоравливает.
С улицы доносились оживленные голоса, два из них он узнал: Егор и мама. В этот субботний день – ее законный выходной – она, конечно, как и все обитатели пригорода, постаралась найти время для прогулки, и, конечно, в обществе Карины и ее сына. Зачем же было обманывать его, он же не слепой. Дмитрий осторожно приоткрыл портьеру: мама стояла, болтая с Кариной, а Егорка носился по дороге с какими-то соседскими мальчишками, истошно крича, и кидаясь в них мелкими камушками. Приятели в долгу не оставались. Смех и возня заглушали все остальные звуки, в том числе, и голос мамы. Ему очень хотелось бы послушать, о чем она рассказывает Карине с таким оживленным, чуть кокетливым видом. Впервые он всерьез задумался о том, что у окружающих его людей может быть своя жизнь с какими-то целями, тайнами, желаниями, бедами, мечтами. Это было не очень радостное открытие. Сразу обнажалась его собственная никчемность, бесполезность. Зачем он? Почему он живет? Почему он, а не кто-то другой, вынужден безвылазно сидеть в четырех стенах, бережно храня кожу от лучей солнца, того же самого солнца, которому другие молятся, солнца, под которым зреют яблоки, растут дети?!
С улицы снова донеслись визги и хохот. Строгий голос мамы громко произнес:
– Егор, что это вы тут устроили?! Вообще, уйдите-ка с дороги, вон целая колонна машин идет!
« Попади под машину, гаденыш!» – напрягаясь так, что мускулы одеревенели, прошипел Димка, вцепляясь в портьеры липкими от пота пальцами. Взгляд его неотрывно следил за несущимися автомобилями без номеров; видимо, кто-то гнал японские машины на продажу через всю страну. Сверкая новыми боками и никелем, колонна ворвалась на участок дороги возле дома Карины, прошла некрутой поворот к их с мамой дому, и скрылась из виду, взорвав воздух веселыми сигналами, сгоняя собак и мальчишек со своего пути. Егорка следил за колонной из-за низенького заборчика, уцепившись за штакетины своими маленькими ручонками. На лице его был написан восторг и легкий испуг познающего мир человечка. Но истинного страха не было, должно быть, он уже чувствовал, что со стороны дороги ему опасаться нечего.
«Быстро же тебя сдуло, трус вонючий! Как чужих мам очаровывать, так ты не трус! – Дима щурился от злости и кусал губы. – А мама-то хороша. «Не пойду-не хочу» Сразу поскакала, как на улице его увидела. Что за дом такой проклятущий, вечно в нем селятся какие-то неприятные люди! Ну, постоял бы дом пустым зиму; кому он нужен? Там и брать-то нечего, хлам один!
Он отвлекся от окна и просто стоял, держась за портьеру, комкая ее, сминая так, что без хорошей чистки ей уже не выглядеть пристойно. Хлопнула дверь, а он и не заметил, не отвлекся от своих мрачных мыслей и кипящих чувств.
Потом пошла череда одинаковых дней, в течение которой, мать действительно не встречалась с соседями. Дима слышал звонки телефона, и, судя по разговорам, это была Карина. Но мама почему-то отвечала отказом встретиться или посидеть с Егором. Странно, но ему стало спокойней. Наконец-то она решила сдержать обещание.
Галина с ужасом вспоминала свою встречу с Кариной и Егором. Иногда ей начинало казаться, что сын видел ее, счастливо смеющуюся, рассказывающую, как Анатолий водил ее в зоопарк, а потом катал на колесе обозрения и целовал на самой высокой точке, с которой виден почти весь город. При желании Галина могла быть неплохой рассказчицей, и Карина хохотала над ее шутками, позабыв о своих многочисленных заботах и бедах. И Егор носился рядом, визжал и смеялся… Если бы эту картину увидел Дима… Ей не хотелось об этом думать, она слишком хорошо знала характер сына. Думала, что знала. Но и то, что было доступно ее пониманию, не сулило ничего хорошего. Ведь все выглядело так, будто она не сдержала своего обещания, и если он видел…
Сделав над собой титаническое усилие, она всю неделю отклоняла приглашения Карины, выдумывая благовидные предлоги, запас которых очень быстро иссяк. Оказавшись в очередной раз между двух огней: своим обещанием, данным сыну, и неуемной жаждой общения с подругой и ее очаровательным Егоркой, ей предстояло сделать единственный выбор, единственно возможный выбор, к которому ее подталкивал и Анатолий, сходящий с ума от неизвестности и тревожных предчувствий.
Прошли две недели сомнений, вранья и одиночества. Две недели, за которые она вновь успела почувствовать весь ужас положения заложницы собственного сына. Он знал о каждом ее шаге и мрачно радовался безграничности своей власти, которая подтверждалась на самом высоком уровне – мамой, держащей слово, жертвующей ради него всем, что стало ей дорого.
А потом события вышли из-под контроля.
Ночью раздался звонок, от которого подпрыгнуло и заколотилось сердце, а во рту появился металлический привкус. Галина торопливо сбежала с лестницы, схватила трубку.
– Алло? Карина? Что? Конечно, неси скорее ко мне!
Осторожно, по стеночке, Дмитрий вышел в коридор и встал на галерее, глядя вниз, туда, где на диване лежал измученный, слабый ребенок, не находящий в себе сил даже плакать. Две женщины стояли над ним, перепуганные, растерянные.
Значит, с маленьким засранцем не все ладно. Вот и отлично. Только бы мама так не скулила, и не хваталась бы каждую минуту за его лоб, проверяя температуру. Может, выйти из тени и спросить, что с ним? Нет, он поступит умнее. Дмитрий вернулся в свою комнату и стал смотреть в окно, соображая, с чего начать.
Голос мамы тонул в рыданиях Карины. Ничего нельзя было разобрать. Дмитрий досадливо морщился, косясь на дверь. Он начинал откровенно злиться. Что они намерены делать? Кому звонить? На часах полтретьего ночи, да и путь от города неблизкий, вряд ли «скорая» приедет вовремя. Словно в подтверждение его рассуждений, снизу раздалось:
– Алло, Толя, прости, но это очень важно!
Надо же, знакомый доктор выискался! Дмитрий нахмурился, соображая. Времени не оставалось вовсе, а женщины квохтали над ребенком, не выпуская его из виду ни на минуту.
В начале пятого к дому подъехал автомобиль, и почти тут же раздался звонок в дверь. Ярость ослепила юношу и отступила. Не время сейчас.
Он вышел на галерею и замер, прислушиваясь. Мужчина четко отдавал приказы, женщины носились из гостиной в кухню и обратно, выполняя. Ни слез, ни криков, только быстрые шепотки и редкие всхлипывания; основной страх отступил, забрав с собой и истерику.
Потом все трое вышли из дома, потушив верхний свет, оставив лишь маленькое бра над аквариумом в самом дальнем углу комнаты. Сразу стало волшебно и уютно. Дима ринулся вниз. У него есть минута, или меньше! Будем надеяться, что ночной гость задержит перепуганных квочек, объясняя им дальнейшие их действия.
Мягкий ковер скрадывал шаги. Дима приблизился к дивану, стоящему посреди гостиной и заглянул в лицо Егора. Мальчик не шевелился, не плакал, а только громко сопел, тяжело втягивая живительный кислород в свои маленькие нездоровые легкие. Дима зажал ему нос и рот ладонью, вдавливая головку ребенка затылком в подушку. Бился он меньше двадцати секунд…
Вопль раздался, когда он уже почти заснул. Кто из женщин кричал, Дмитрий спросонья так и не понял. Он поднял голову, пытаясь вспомнить, что же могло вызвать такую реакцию. Воспоминания, притупленные временным забытьем, всплыли медленно и неверно. Только когда распахнулась дверь его спальни, которую он уже две недели держал незапертой, и он окончательно проснулся, мозаика сложилась полностью. Посеревшее, старое лицо матери безумно вертелось в темноте, руки ее шарили по стене в поисках выключателя.
– Дима, ты спишь?
– Спал. Ночь на дворе вообще-то. Что случилось?
Свет вспыхнул, ослепив. Он сел и возмущенно посмотрел на мать, сморщившись, как от боли.
– Обязательно ярко так?
– Прости, я сейчас, – она автоматически дернула шнурок его настенного светильника, одновременно гася верхний свет. Ее всю трясло, но голос ее не дрожал. – Дим, ты точно спал?
– Что такое-то, ма?! – взорвался он. – Я тебе, что, мешал?!
– Тише, милый, я сама не знаю, что несу. Сынишка Карины умер. Мы врача вызвали, он какой-то вирус заподозрил. Говорил, что все обойдется, а потом… – она начала громко плакать, закрыв лицо руками, и раскачиваясь из стороны в сторону.
Дмитрий потер лицо рукой, сгоняя толком и не пришедший сон, и свесил ноги с кровати:
– Может, помочь чем?– неуверенно спросил он, с подлинной жалостью глядя на мать. Раздражение на слезы, конечно, присутствовало, но не выражено. Сейчас больше хотелось потрепать ее по плечу и сказать что-нибудь утешительное.
Она отняла руки от лица; слезы катились по красным щекам.
– Что? Помочь? Дима, милый, я и не знаю, что нужно делать. Карина там, внизу, чуть не в обмороке…Господи, какой ужас-то! – она схватилась за лицо ладонями.
– Мам, мам, – торопливо позвал он, не в силах смотреть на ее горе, – мам, а почему Карина к нам-то его принесла? Вызвала бы скорую помощь к себе домой… – «Это вообще-то невероятная удача, чудесное совпадение, только я все же хотел бы знать, что заставило их обеих проявить такую недальновидность». Раздражение и ярость сидели в сторонке, наблюдая за происходящим любопытными яркими глазками хищных зверьков.
– Какой там, – махнула рукой мать. – Она перепугалась, когда он задыхаться начал, да ко мне бегом. «Скорая» бы только к утру приехала, а у нас с тобой есть знакомые врачи, вот я одного из них и вызвала.
– Я не помню его что-то, – ляпнул, не подумав, Дима и прикусил язык, но Галина не заметила его промаха.
– А он друг Ерохина, заменит его скоро. Ерохин-то старый стал совсем, все по санаториям мотается, желудок пытается вылечить.
Она вытерла слезы и села в кресло, где обычно Дима читал свои книги. Сын только что сказал или сделал нечто, насторожившее ее, но от ужаса и горя мысли путались, и она решила обдумать разговор с сыном попозже, когда все закончится. А предстояло ей многое. Во-первых, придется как-то выгораживать Анатолия, ведь он последним осматривал Егора, и вопросы к нему могут возникнуть не только у милиции – ребенок умер дома, смерть его никто официально не фиксировал, но и у Карины. Обезумевшая мать может такого наговорить доктору, что страшно представить. Во-вторых, нужно убедиться, что Димка не травмирован до глубины души, что его сознание избежит мучительных изменений, приведших его в запертую комнату.
– Мам, ты бы спустилась к Карине, – обеспокоено глядя на мать, посоветовал Димка. – Она там совсем одна.
– Я тебе мешаю? – горько скривившись, спросила Галина; у нее и в мыслях не было, что сын просто тронут чужим горем. К сожалению, она знала, какой он чудовищный эгоист.
– Нет, представь себе, – обижено и устало вздохнул Димка. – Просто ты ведешь себя неправильно. Спряталась тут от проблемы, а ее решать надо. Может, нужно все же вызвать «скорую», или снова этому врачу позвонить. Вы с чего взяли, что Егор умер? Вы, что, доктора офигительные? Может, он в обмороке.
Галина разинула рот от удивления. Сын рассуждал, как взрослый, разумный мужчина. Неужели ее молитвы услышаны, и он здоров?!
– Да. Димочка, я побегу вниз. Хорошо, – залепетала она и тут же поспешила выполнять обещание. Неуместная радость разлилась по ее распухшему от слез лицу, и она, с трудом сдерживаясь, выскочила в коридор.
========== Часть 21 ==========
21.
В день, когда хоронили Егора, пришла зима. Димка стоял у окна, кутаясь в связанный матерью плед, и мрачно смотрел, как выводят из соседского дома еле держащуюся на ногах Карину, и бережно ведут к одной из припаркованных у забора машин. Черное пальто, видно, совсем не грело ее, черный платок то и дело сползал с гладких волос, и снег с ветром тут же набрасывались на нее, крутя, издеваясь, пронизывая первым ноябрьским морозом. Его красивая мама с непокорными вьющимися волосами, в светло-синем с мехом пальто, казалась неуместно праздничной на фоне всеобщего умирании, и природы, и детей. Соседи стояли серой, припорошенной метелью, стеной, о чем-то переговариваясь, склоняя друг к другу головы. Лица были изумлены и печальны. Перед уходом мать обронила фразу, которая до сих пор зудела в его мозгу:
– Когда умирают дети – это страшно и удивительно; это отнимает силы и надежду.
Он хотел объяснить ей, что дети сами по своей воле не умирают. Что человек с пеленок уже или кому-то нужен, или его приход в этот мир неуместен, и нужно найти в себе силы и понять, что рано или поздно с каждым неугодным случится то же, что с Егором.
То, что мать приняла за полное выздоровление, было мрачным удовлетворением собой, и своей ролью в этом сложном, коварном мире. Знать, что ты велик и способен вершить судьбы – это настоящее счастье. А чувствовать себя больным, ненужным или печальным в то время, когда по твоей воле сто человек рыдают и взывают к Богу, глупо и странно. Сегодня он ощущал себя совсем здоровым, и, захоти, вышел бы на улицу прямо к этой замерзшей от горя толпе.
Людям всего не объяснить. Люди всегда думают, что они самые умные, и все про всех знают. Некоторые объяснения принимаются, но большинство просто выслушиваются с вежливой миной, а потом, за глаза, искажаются до неузнаваемости и портят все впечатление. Это он узнал сам, смотря фильмы и читая книги. Его мама – простой человек с теми же глупостями в голове, и с той же манией величия. Удивительно, какой, оказывается, этот человеческий мир равнодушный. Всем лень чуточку напрячь мозги и постичь, наконец, друг друга, научиться видеть и слышать то, что скрыто, научиться делать правильные выводы.
Мама знала его четырнадцать лет, говорила с ним, боялась за него, перечитала кучу разной медицинской литературы, чтобы лучше понять его состояние, и не сумела приблизиться к нему хотя бы на полшага. Почему? Может, она глупа? Ведь, будь она умной, стала бы она влюбляться в несчастного Егорку, или, к примеру, слушать жуткую музыку мадам Илиги?! Не далее, как вчера, он слышал, как она с сожалением сетовала кому-то по телефону, что не может пойти на концерт прибывающей в их город «звезды». С ума сойти: Жаровская решила посетить родные пенаты, чтобы потом с пафосом рассуждать о любви к березкам и снежным долинам, где прошло ее светлое детство, а журналисты или ведущие ток-шоу будут умильно улыбаться и спрашивать, уж не в березках ли черпает она свое очарование и талант. Дима выругался, как всегда бывало при воспоминании о Жаровской, и ее, с позволения сказать, музыке. Хорошо еще, что у мамы хватило мозгов не покупать билет заранее, а то они с Кариной здорово бы повеселились сегодня вечером, отмечая смерть Егора. Да, мама его разочаровала. Но ничего, пока она остается с ним. Случай с Егором отрезвит ее и заставит вернуться к прежней осмотрительности и покорности.
Через несколько часов, когда Дима задремал над очередным творением Э. По, мать вернулась домой и поднялась в спальню к сыну.
– Дим, спишь, что ли? – негромко спросила она, просовывая в дверь сначала поднос с блинами и вареньем, а уж потом заглядывая сама. Ее глаза были накрашены, аккуратно лежали челка и локоны, нос не покраснел, щеки не отекли. Неужели она не рыдала в три ручья, а просто посочувствовала подруге и привезла ее домой, чтобы скорее покончить с похоронным настроением.
– Входи, ма, я что-то отключился, – он мгновенно собрался и прогнал остатки сна,– как там?
– А-а, как там может быть?! Двигай стол, чаю попьем, я замерзла, как бобик.
Он улыбнулся, и, убрав со стола книги, набросил на него маленькую скатерку, и потащил за углы к креслу.
– Ставь, ма, а то тяжело держать.
– Ничего, что я так ворвалась? – Галина села на удобный маленький стул с витыми ножками и начала разливать чай по чашкам.
– Хорошо, что пришла, – он с удовольствием обмакнул свернутый блинчик в черничное варенье, – а то я уж подумал, закроешься в спальне и плакать будешь.
Она разглядывала его с отстраненностью химика, проводящего опыт, и как заклинание повторяла про себя слова Анатолия, сказанные ей только перед ее отъездом с кладбища: «Помни, Галюша, Димка может быть в этом замешан! От вируса так не умирают!»
Она ехала домой по заснеженной трассе, кусала губы и проклинала день, когда решила оставить ребенка. Хоть и гнала она всю жизнь от себя слова матери о возможном уродстве будущего малыша, против истины воевать становилось все трудней и трудней.
– Что мне делать? – спросила она у Анатолия. – Я ведь еду домой, а там он. Вдруг он ничего об этом не знает? Мало ему душевных травм, так еще я наброшусь на него с обвинениями.
– Ты, что, совсем с ума сошла?! – воскликнул он и тут же, оглядываясь, повел ее за руку подальше от толпы. – Галя? Какие еще обвинения?! Он же тебя в собственной постели придушит, если мои подозрения верны! Милая, ты должна включить весь свой актерский талант, весь природный такт и, несмотря ни на что, всю любовь к Димке. Пей с ним чай, смотри с ним кино, говори с ним, ври, все, что в голову взбредет, только молчи о Егорке. Боже тебя упаси начать сожалеть о нем в присутствии сына! Ты слышишь меня? – он обнял ее за плечи и заглянул в глаза. – Понимаешь?
Она обхватила его руки – теплые и сильные – своими, застывшими даже в варежках, руками и кивнула.
– Скоро все разрешится,– продолжал Анатолий, напряженно вглядываясь в ее бледное лицо.– Мы назначим какую-нибудь экспертизу, осмотрим Димку, поспрашиваем. Его улучшение нам на руку. Пусть пока он ни о чем не подозревает, а твоя задача – усыпить его бдительность. И слушай все, что он сочтет нужным тебе рассказать. У него, кажется, выявилась маниакальная зависимость от убийств…
– Почему убийств?! – с ужасом переспросила Галина, гипнотизируя его взглядом.
– Я порассуждал на досуге, полистал медкарты подобных больных, и пришел к неутешительным выводам.
– Например? – в голосе ее явно зазвучала злость.
– Не сердись. Врачу иногда необходимо быть жестоким. Итак, я пришел к выводу, что Дима вполне мог убить Юлю – вашу соседку.
– Еще чего! – она вырвалась из его объятий. – Ты совсем уже, что ли?! Он из дома не выходит, у тебя амнезия, что ли?! Будешь еще моего сына в преступники записывать Айболит несчастный! – он мягко поймал ее за локоть.
– Я стану несчастным, если ты меня не выслушаешь. Я уже как-то говорил тебе, что Диму не вылечить, помнишь? – ему необходимо было втянуть ее в разговор. Если он этого не сделает, последствия можно будет только представить, а, в худшем случае, увидеть по телевизору в криминальной хронике.
– Помню! – огрызнулась Галина. – Тебе обязательно мне это напоминать?!
– Тогда ты помнишь и то, что я предлагал адаптировать его к нормальной жизни…, – реакции не последовало, и он на свой страх и риск продолжил: – так вот, я считаю, что и это тоже невозможно, и не было возможно уже тогда. Это не врачебная ошибка – это отсроченный диагноз.
– Очень удобно! – всхлипнула она. – Чего ты добиваешься, чтоб я признала, что мой сын – псих, маньяк-убийца?!
– Да, – твердо, не повышая голоса, сказал он и снова обнял ее за плечи.
– И Егора он убил? – скривив похолодевшие губы в издевательской улыбке, спросила Галина. У нее не укладывалось в голове, как вообще можно поднимать подобную тему без соответствующего расследования, и всего прочего. И вообще, ее трясло при мысли, что любимый мужчина вдруг спятил и взялся делать какие-то безумные выводы. Анатолий молча смотрел на нее, и во взгляде его светилась любовь пополам со страхом. Только благодаря этой неподходящей смеси чувств, Галина поддалась его воле и сникла, почти готовая принять любую правду. – Егора…мог он убить Егора? – повторила она вопрос, и больше не нашла в себе сил для иронии.
– Не знаю, – также твердо ответил он. – Понятия не имею. Я хочу лишь одного, чтобы ты была осторожна, внимательна, и готова ко всему, даже самому страшному. Давай перестрахуемся, а потом начнем все заново. Ты не против?
– Это какой-то кошмар, – проговорила она, рассеянно глядя по сторонам. – Мне нужно подумать, привыкнуть хоть как-то к мысли, что я родила убийцу.
– Родила ты нормального пацана, а в убийцу там, или просто в социопата его превратила болезнь. И никакая медицина не смогла бы тебе помочь. Два-три теста, сделанные после нападения на торговца простынями, никого бы не убедили. Самое большее, назначили бы уколы успокоительного, и превратили бы сорванца в растение. Ты тут не причем. Но и Егор был не причем, и другие важные для тебя люди – тоже. Вот о ком ты должна побеспокоиться, и вот, почему я весь холодею при мысли, что ты задашь все вопросы Димке в лоб. Поостерегись пока, пока я не выработаю нужную стратегию, и потом мы вместе решим проблему, раз и навсегда. Ты же видишь, что откладывать некуда?
