Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"
Автор книги: Helen Sk
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Мир ее сына исказился, как только в него перестал попадать солнечный свет. Она силилась разглядеть его лицо, прочесть в его чертах, что еще не все потеряно, что жажда доброты и нежности еще теплится в его глазах, но натыкалась на мрачную завесу, скрывающую правду.
– Мама, скажи, – голос его был хриплым, как ей показалось от возбуждения, – правда, что наш сосед спит со своей дочерью, этой, Юлей, кажется?
Она медленно отняла руки от лица. Разговора не получилось. Жаль, что милый доктор ошибся, но, как говорится, что есть – то есть. Где он, этот испорченный пацан, умудрился получить такие сведения?! Что ему за дело, совершается ли поблизости бессовестный акт, или дочь с отцом просто дурачатся?!
Мам?! – голос стал злым и настойчивым.
– Не знаю, – она постаралась и сыграла полное равнодушие. – Юле уже шестнадцать, она, конечно, еще совсем девочка, но ей пора бы и самой понимать, что можно позволять мужчине, а что нет.
– А если он ее не спрашивает?
– Дима, а откуда тебе известно, что Олег спит с Юлей? – она намеренно проигнорировала его вопрос. Вообще пора прекращать этот ликбез с четырнадцатилетним подростком! И телевизор она унесет, обязательно унесет! Завтра же!
– Видел в окно.
– Тебе показалось.
– Нет!
– Но ты же ночью только глядишь по окнам! Что там можно увидеть, ночью-то?!
– У них свет горел.
– Милый, это еще ничего не значит. Забудь.
– Я не думаю, что мне показалось,– сердито пробурчал он ей вслед, оставляя за собой последнее слово.
Ей и вправду пора было уходить. Теперь, после такого поворота их с сыном беседы, ей просто необходимо вновь встретиться с Анатолием. Сначала она собиралась на встречу с ним только из-за овладевшей ею симпатии, но сейчас ей требовался совет специалиста. Только бы скрыть свое увлечение от Дмитрия.
– Спокойной ночи, – тихо сказала она, придержав дверь, чтоб не хлопнула. – Спи спокойно и постарайся обо всем забыть.
Внизу, стоя в своей спальне у комода, на котором разместился сверкающий музыкальный центр, Галина долго перебирала в руках диски с записями Илиги и уговаривала себя потерпеть до завтра. Ее настроение требовало музыкального фона, но, приученная сыном к дисциплине, она не решалась открыть дисковод.
Неужели не настанет такое время, когда музыка польется нежными аккордами над ее садом, качая облака, уносясь в синие дали поднебесья?! Неужели она до старости будет вынуждена, словно вор в тишине чужого дома, красть собственное наслаждение, прятать его в закоулки памяти и торопиться уйти, унося свое сокровище от невежественных хозяев?! Кто придумал ей такую жизнь? Кто решил за нее, что нельзя петь, нельзя смеяться и приглашать в дом друзей, нельзя любить?!
Она подняла голову и посмотрела на потолок. Там, над ней жил ее господин, каждую секунду прислушивающийся, что же такое творится в ее душе. Уж не влюбилась ли она в очередной раз, уж не собирается ли лишить его своей заботы?
Она легла в постель и закрыла глаза, напрасно надеясь, что сон принесет облегчение. Ее мысли легли вместе с ней. Но, к счастью, одно новое воспоминание о прошедшем дне согрело ее: карие глаза, улыбающиеся ей в солнечном кабинете, и добрый голос, назначающий встречу.
========== Часть 9 ==========
9
Птица, спутавшая день с ночью, заливалась за окном серебристыми трелями. Створки окна были по-прежнему открыты, чтобы свежий воздух помогал его сну, но вот песенки сошедшей с ума от жаркого лета птички отдыху никак не способствовали.
Он поднялся, тяжело вздохнув, и пошел к окну, уже понимая, зачем он сейчас отдернет портьеру. Нет, не станет он распахивать створки и швырять в певунью первыми попавшимися предметами, нет. Он посмотрит на окно соседей, которых ему сегодня лицемерно пытались выдать за примерную семью. Ах, мама! Ну, зачем так врать-то?!
Свет горел, желтый, уютный, манящий. Каким умиротворяющим, должно быть, выглядит это светящееся в ночи окошко! Как зовет оно проезжающих сквозь мглу пригорода, напоминая, что где-то есть и их окно, за которым ждут и тревожатся. Чем-то этот свет влек к себе и Дмитрия, имеющего слабое представление как о дальнем пути, в конце которого ждет дом, так и о сладости возвращения. Но свет звал и звал его, терзая подсознание, показывая картинки, одна провокационнее другой, словно в мозгу включился гигантский телевизор, и нет возможности выдернуть вилку из розетки.
Он медленно развел портьеры в стороны и выглянул в ночь. Туман, появляющийся теперь тем чаще, чем лето близилось к завершению, не помешал ему увидеть происходящее за заветным окном. Он провел языком по шершавым губам и глухо завыл. На сердце вдруг стало жарко и тяжело. Девушка стояла у зеркала, не двигаясь, и любовалась своей наготой. Для шестнадцати лет у нее была уже вполне оформившаяся грудь, показавшаяся Дмитрию верхом совершенства; весь ее облик олицетворял собой женственность, и юноша сразу решил, что знает теперь, как должна по-настоящему выглядеть красота. Забылось отталкивающее поведение соседки, забылись грубые, жадные руки на ее коленях, забылось даже, что нельзя выходить на солнце. Он стонал, цепляясь за шторы; из уголка искусанного рта стекала струйка слюны.
Внезапно девушку словно что-то напугало: она резко схватила какую-то тряпицу и стала лихорадочно заматываться в нее, старательно пряча грудь. Ей почти удалось задрапироваться со скромностью послушницы, готовящейся к постригу, как дверь распахнулась, и в девичью спальню бесцеремонно ворвался папаша. Дмитрий отшатнулся, но глаз отвести не смог, лишь машинально отдернул шторы пошире.
Тряпица вмиг была сорвана, и взгляду несчастного, шокированного до высшей степени подростка, предстали женские прелести, сжатые крепкими ручищами с волосатыми пальцами; волосы парень додумал сам, инстинктивно принимая растительность на руках за признак неухоженности.
Сначала девушка как будто сопротивлялась, даже толкала отца плечом, но потом затихла и повернулась прямо к окну. Будь на улице день, она, несомненно, заметила бы незваного зрителя, застывшего с растопыренными в стороны руками, придерживавшими шторы, и с разинутым ртом. Но стояла ночь, глухая, темная, призванная дурными людьми сокрыть от посторонних глаз их пороки и уродство.
Пальцы мужчины гладили и сжимали яркие вишенки, венчавшие полные полушария, губы елозили по маленькому ушку, путаясь в длинных прядях волос. Девушка стояла молча и не шевелилась.
Почувствовав незнакомую горечь во рту, Дмитрий нахмурился, и, глянув последний раз на развратную красотку, грохнулся в обморок. Стук падающего тела должен был разбудить всю округу, но почему-то не разбудил, и Дмитрий остался лежать на полу, приходя в себя самостоятельно, без помощи нашатыря и энергичных похлопываний по щекам.
Минут через десять, все еще борясь с головокружением и тошнотой, он смог сесть на ковре. Рукой он утер неприятно влажный рот и подбородок, и с недоумением уставился на запачканные кровью пальцы. Объяснения он так и не нашел бы, не заболи у него нижняя губа, напомнившая ему и об укусах, и о причине их вызвавших.
– Вот сука! – прошипел он, становясь на четвереньки. – Ну, надо же, какая сука! Видела бы ты эту образцовую семью, мама! Или, что, опять сказала бы «показалось»?
Он, покачиваясь, встал на ноги и снова, как притягиваемый магнитом, побрел к окну. Свет все еще горел, но веселой парочки видно не было, наверное, залегли где-нибудь, вроде вчерашнего дивана…
Дмитрий постоял у окна еще некоторое время, и ожидая появления девушки, и боясь его. Желание понять причину происходящего не отпускало. Хоть и был он мало знаком с интимной стороной человеческого существования, кое-что он все же понимал, и, более того, способен был принять. В книгах у героев часто возникала любовь к красивым женщинам, и почти всегда приключения заканчивались свадьбой. Но нигде, ни разу он не читал, чтобы родной отец позволял себе подобные действия, какие ему довелось наблюдать в соседском окне. Незнание жизни еще не означало, что ему отказано в порядочности.
– Это, кажется, ее вина, – пришла неожиданная мысль. – Если б она закричала, позвала бы на помощь (а ведь именно такое поведение кажется вполне естественным, особенно, если вспомнить, как она прятала грудь от отца), он, Дмитрий понял бы ее, поддержал, может, даже спросил телефон у матери и позвонил бы, пообещав защиту, но это! Ее вина; она сама – дрянная, испорченная, пошлая, недостойная жить, женщина!
Он снова вытер кровь и с ненавистью глянул на окно девушки.
– Убить тебя мало, тварь!
С этими словами напряжение схлынуло, и он лег в постель, укрывшись одеялом с головой. Проклятая птичка, наконец, поняла, что концерт затянулся, и смолкла, чтобы утром вновь действовать на нервы измотанному подростку.
Но до утра было еще далеко. Он лежал под душным одеялом и уговаривал себя отвлечься, подумать о чем-нибудь приятном. Но не мог. Юноше его возраста положено мечтать. Не обязательно о любви, ведь многие мальчишки в четырнадцать элементарно не готовы даже к простым разговорам с девушками в дружеской манере. Мечтать можно о какой-нибудь модной штуковине, вроде кинотеатра в собственной комнате, или о машине, или о навороченном сотовом телефоне. Можно захотеть в космос или под воду, можно пожелать просто много денег, не зная пока, куда их потратить…
А ему чего желать? Может, смерти мадам Илиги? Или, чтобы в банке, где работает мама с утра до двенадцати дня, вдруг зарплату стали бы раздавать за так. И он просыпался бы под ее пение на кухне внизу, а не ожидал бы ее в тревоге, боясь до полудня обнаружить хоть какие-нибудь признаки жизни. Потому что домработница так и норовила ввалиться к нему в спальню с завтраком, запачканном ее жирными руками, или, еще того хуже, с пылесосом для утренней уборки.
Если мадам Илига помрет, он выйдет на солнце! Как же он ненавидит эту гадкую визжащую стерву! Вот бы попалась она ему в руки где-нибудь в темноте, о…он даже не придумал еще, что с ней сделает! Скорее всего, он просто перегрызет ей горло, оторвет голову, чтобы ее противное, расплывшееся тело, которое она, тем не менее, упаковывает в джинсы и майки – отдельно, а ее голова, разевающая размалеванный рот, издающий душераздирающие звуки – отдельно! Вот мечта – так мечта, но все же обидно. Хотелось бы вылечиться и стать нормальным: ходить в школу, гулять. Только плохо, что люди кругом. Может, помечтать, что на Земле нет людей, и остались они вдвоем с мамой. Но…мама, наверное, не захочет, чтоб совсем никого не было. Она вечно хочет «прогуляться» или «сходить к соседке», он, понятно, ее не пускает, но кто знает, вдруг она тайком все же ходит.
Очертания предметов начали проступать через мглу. От неплотно зашторенного окна потянуло прохладой. Чирикнула птица. Ночь намекала, что пора прощаться, а Дмитрий только-только заснул, так и не определившись с мечтою
========== Часть 10 ==========
10
Галина еле дожила до вторника. Разговор с сыном не выходил у нее из головы. Ей было страшно с ним, страх этот возвращался с некоторой периодичностью, а когда проходил, превращал мать и сына почти в друзей. Но потом все повторялось, изматывая ее, убивая в ней и любовь, и желание помочь своему мальчику, и вообще – тягу к жизни.
Всю неделю она жила надеждой, вдруг Анатолий поможет их маленькой семье! И еще ей так хотелось увидеть его карие, светящиеся нежностью глаза, так хотелось поверить, что он думает о ней и тоже ждет с ней встречи. Она почти забыла, как это – прижаться щекой к плечу мужчины и впитать в себя его силу и тепло.
– Дима, я в город! – с трудом придав голосу твердость, выкрикнула она с лестницы привычные слова. – Вернусь где-то к шести!
– Ладно! – буркнул сын сверху.
У нее словно крылья выросли, когда она бежала к гаражу, где стояла ее маленькая «Короллка». Машинка домчала ее до города за небывалое время. Позже Галина удивлялась, как она вообще доехала и не насобирала по дороге приключений в виде поцарапанных дверей, разбитых фар и мятых бамперов. Бог хранит влюбленных.
Она уговаривала себя успокоиться, глубоко дышала, но когда ей это почти удалось, и она была почти готова отойти от припаркованной машины, сердце вновь бешено забилось: на крыльцо клиники вышел Анатолий, высокий, темноволосый, в белом халате, и стал всматриваться в подъезжающие автомобили. Чудо свершилось: он ждал ее!
– Здравствуйте! – крикнула она, не в силах больше сдерживаться. Он сбежал со ступенек и радостно пошел ей навстречу.
– Здравствуйте! Уже начал беспокоиться, – он улыбнулся и пожал ей руку. – Как вы?
– Даже не знаю, – она опустила глаза, боясь обнаружить перед ним, как сильна ее радость. – Сын вроде в порядке, но я все равно встревожена. Мне просто необходимо с вами поговорить.
– Конечно, идемте,– он повел ее за руку, и это показалось им обоим таким естественным, что они и не подумали расцепить пальцы.
Чувства переполняли Галину до краев и ничем не напоминали ее прежние увлечения. Она шла за ним и уже знала, что нужна ему так же, как и он ей. Все просто и быстро. Та любовь, о которой она столько думала, как о безвременно усопшей, нашлась, воскресла и затмила собой все на свете.
Они сидели напротив друг друга, разделенные только столом. Говорить было необязательно. Ее душа отдыхала, наслаждаясь его ответным чувством, от тревоги, страха и боли; он почти засыпал, пригревшись в ровном свете ее глаз. Еще не были сказаны слова, после которых начинаются настоящие отношения, но они были так одиноки, и уже настолько взрослые, что поняли друг друга без слов.
Потом она рассмеялась. Он улыбнулся, недоумевая.
– Влюбленный доктор, наверное, забавное зрелище, сказал он тихо и взял ее за руку. Смех тут же стих. Она покачала головой, чуть всхлипнув.
– Я чувствую себя куда забавней.
– Это все слишком быстро, да?
– Так и должно быть! – она сжала его руку и зажмурилась, пряча слезы в ресницах. – Иначе и быть не может. Думала о вас всю неделю, а потом…словно плотину сорвало…Простите, – она отняла руку и вытерла глаза.
– Пойдемте, сходим в кафе. Здесь рядом, вам даже не придется перегонять машину.
– Пойдемте, – она поднялась, опять вытерла глаза и посмотрела на него очень серьезно. – Я не буду больше плакать.
– Будете, – он приобнял ее. Легонько, деликатно, словно напоминая и ей и самому себе, что не мешало бы подумать о приличиях.
– Это такое утешение? – от удивления он приостановилась.
– Вы будете плакать от радости, – тихо произнес он и вдруг обнял ее, крепко прижав к себе.
Она обхватила его руками, сцепив их за его спиной. От радости и вправду захотелось плакать.
Таких чудесных дней в ее жизни еще не было. После обеда, Анатолий пригласил Галину на прогулку, и она, безо всякого страха бросив машину у клиники, с радостью согласилась. День выдался летний, но не жаркий. Приятно было просто идти рядом, держась за руки, говорить обо всем на свете и дышать легким, с намеком на скорую осень, кристальным воздухом. Листья на деревьях парка, куда забрели они, не замечая ничего вокруг, были еще совсем зелеными, но какая-то невесомость, утонченность раньше времени заставляла их казаться золотыми.
Галина молчала, слушая тишину, и впервые не боялась, что чей-нибудь перепуганный крик вырвет ее из царства покоя и швырнет в реальность, туда, где говорить и двигаться нужно с особой осторожностью, а любить и слушать музыку запрещено.
Анатолий достал из кармана плаща семечки и стал бросать их визгливым воробьям и жирным, похожим на домашних курочек, голубям. Их деловитость всегда умиляла Галину, но времени полюбоваться на этих простых, незамысловатых созданий у нее никогда не оказывалось. Птицы устроили гвалт, и она рассмеялась вслух, вспугивая прожорливую компанию. Нет, таких дней никогда больше не будет! Могла ли она вообразить, что пойдет на свидание с мужчиной, от одного взгляда на которого подгибаются колени, станет хохотать посреди парка и кормить птиц?! Да ни за что в жизни! И что подумал бы ее сын, готовый убить любого, ступившего на его территорию, если б увидел, какой она была сейчас – красивой, беззаботной, влюбленной? Он захотел бы убить этого обворожительного доктора, ведь мама – это тоже его территория! И никто не смеет приближаться к ней.
– Мы встретимся в следующий вторник, – сказал Анатолий, выбрасывая остатки семечек и отряхивая ладони. Это был не вопрос – это была самая настоящая уверенность, и от понимания этого Галине стало и тепло и страшно. Почему тепло, объяснять не требовалось, а вот насчет страха…
Уверенность в голосе Анатолия означала только одно: он решил изменить их жизнь, а любые перемены сулили Галине массу проблем. Приближалась та стадия ее отношений с мужчиной, когда уже практически невозможно скрывать любовь от окружающих. Чрезмерная нежность, плавность движений, восторженный взгляд, звенящий голос – все это Дмитрий угадывал, прежде чем признаки влюбленности появлялись, и Галина успевала, приспособившись к крутому нраву домашнего тирана, хоть как-то замаскировать их.
– Без тебя я уже не смогу, – просто согласилась она. – Но ты знаешь, как мне будет трудно.
– Ты боролась с болезнью сына в одиночку, теперь я с тобой, и больше всего я хочу вылечить его. Но не из чисто альтруистических соображений, – он нетерпеливо мотнул головой, умоляя взглядом дослушать, – я все-таки врач, Галя, и этот случай – вызов моим профессиональным возможностям. Не сердись, твой сын, конечно, останется твоим сыном, самым близким тебе человеком, но его болезнь – уникальный случай, понимаешь?
– Я бы рассердилась, если б тебе было все равно, – она устало улыбнулась. Чудесный день заканчивался, а ей так хотелось еще побыть умиротворенной и любимой. – Димку можно, наверное, поместить в клинику? – она практически заставила себя произнести эти слова, ведь они – взрослые люди с проблемами. И пока не решатся проблемы, ни о каком дальнейшем развитии отношений не может быть и речи.
– Пока не уверен, – он подошел к ней поближе и заглянул в глаза. – Это будет травмирующим шагом для него, ведь, если я правильно понял, ты девять лет не выводила его на свет?
– Да, девять лет. И все это время он сидит в одной и той же комнате, с одной и той же мебелью и что-то делает там один, в темноте!…Боже мой, как мне невыносим этот кошмар! – он подался к ней, испугавшись истерики, но заметил с невольным восхищением, как она, сглотнув и прикрыв на миг глаза, вновь посмотрела на него ясным взглядом, отчаянным, конечно, но то этого не менее прекрасным. – Извини, Толя, мне просто не хочется домой. Ты сегодня сводил меня к нормальным людям, у меня стресс!
– Мы как-нибудь все уладим. Конечно, вопрос о клинике остается открытым, да и разговорами и объяснениями, что ты вдруг влюбилась, Диму не умаслишь, но я знаю, уверен, выход есть!
– И есть пока такой день в неделе, называется вторник, – она улыбнулась. – Ты, главное, не переживай за меня, Толя, я тоже подумаю, как нам быть.
– Отлично. Только все-таки будь осторожней. Если твой Дима заподозрит неладное раньше времени, он станет неуправляем, и уговорить его по-человечески не удастся, – он обнял ее за плечи. Она сразу прижалась к его сильному телу, отлично понимая, что будет лишена его тепла и силы целую неделю.
– Попробую, – она замолчала, вдруг вспомнив, что так и не спросила Анатолия, что означает такая нелепая реакция на ее рассказ о любви, и почему сын полон извращенного интереса к предметам, не вызывавшим прежде никаких эмоций? Будто что-то спровоцировало его сдвинуться…
– Толь? – изменившимся голосом позвала она.
– Что? – он чуть испуганно отстранился и заглянул ей в лицо. – Что-то пришло в голову?
– Да. То есть, не о том, куда деть Димку, а…
– Говори же?!
– Знаешь, Толя, похоже, наши соседи чем-то его шокировали. То ли раздетыми он их увидел, то ли отчим девчонку лапал, в общем, я сбилась с толку. Начала отвечать ему на вопрос о любви, а он как спросит вдруг совсем невпопад: «Правда, что отец может спать с дочерью?» Представляешь? – она опять вся сжалась, словно от холода, так что ему пришлось обнять ее покрепче.
– Погоди, Галя, не пугайся. Давай по порядку. Соседи – не муж и жена, я правильно понял? – она кивнула. – Они отец и дочь? – она снова кивнула, но сочла нужным поправить:
– Отчим и падчерица, но Олежка растил Юльку с пеленок, так что…
– С точки зрения отчима это вполне может оказаться значимой разницей, – наставительно заметил Анатолий. – И этот Олежка точно делал что-то неприличное?
– Вопрос потруднее, – качнула она головой. – Черт знает, что у них там происходило. Юлька выросла видная, грудь пятого размера, попа всегда в обтяжку…Если принять твою версию, что отчим может считать ее просто девушкой, не испытывая к ней родственной привязанности, то я не удивлюсь. А еще у них мать недавно машина сбила, горе в семье такое!
– Это фигня, – пожал плечами Анатолий, шокировав Галину чуть не до обморока. – Связь могла возникнуть давно, а траур в доме их не остановит.
Смирившись с типично мужским подходом, женщина согласно кивнула.
– Так что же ты сказала Димке в ответ на его вопрос?
– Сказала, что ему возможно показалось. Главное, я на самом деле так думала, – она прикусила губу и раздраженно тряхнула головой, – извращенцы! Не могла в другой комнате устроиться!
Анатолий фыркнул.
– Очень смешно! – с пафосом произнесла она, но через секунду рассмеялась сама. – Черт знает что!
– Это да! – они хохотали минуты две.
Отсмеявшись и смахнув слезы, Галина взмолилась:
– Ну а делать-то мне что со всем этим?
– Ничего. Понаблюдай.
– За соседями?! – ахнула она. – За ними?
– За всем. Мысль, кстати, недурна. Выяснишь все сразу. Но к Димке больше с вопросами не подходи. Пусть сам дозреет. Похоже, он уже успел составить какое-то представление об устройстве мира, раз сумел отличить греховные игрища соседей от обычных любовных ухаживаний. Единственное, что прозвучит уместно: если отец дотрагивается до своей дочери – это плохо и запрещено любым законом и государственным, и человеческим, но люди бывают разные. Соседи – пример плохих людей.
– Может, милицию вызвать? – осторожно предположила Галина, уже догадываясь, какой будет реакция ее возлюбленного.
– С ума сошла?! Не вмешивайся! Конечно, твой долг вроде бы позвонить властям, но подумай о Димке! Его же придется допрашивать, ведь он – единственный свидетель, понимаешь?
– Боже упаси! – она с чувством перекрестилась. – Ему только нашей доблестной милиции не хватало!
– Да, особенно, как ты правильно заметила, нашей. Им же плевать, что он боится света. Замучаешься доказывать, что в спальню к ребенку входить нельзя.
На этом разговор о Дмитрии как-то сам собой увял. Мужчина и женщина, открывшие безумие любви, не способны долго говорить о грустном, как бы не довлели над ними проблемы и беды. Любовь способна на чудеса психотерапии.
Домой Галина вернулась ровно в шесть. Подогрела заранее приготовленный ужин, переоделась и пошла с подносом в комнату сына.
Страстные поцелуи еще щекотали губы, тело еще горело от прикосновений – пока сквозь одежду – но это только начало. Сегодня преисполнилась уверенности: Димка ничего не заметит. Теперь она сильнее его болезни, теперь она не одна!
========== Часть 11 ==========
11.
Он спал, уткнувшись лицом в подушку, и видел сон. Девушка из соседского коттеджа сидела в кресле у окна и, ломая руки, объясняла ему свое поведение:
– Да, я не люблю своего отца, вернее, отчима, но он делает со мной такое! – голос ее восторженно дрогнул, а Дмитрий стиснул зубы, загоняя стон злобы внутрь. Ему понадобилось время, чтобы овладеть своим рассудком и продолжить допрос, который он начал уже давно, еще до того, как уснул:
– Ты – такая чистая, такая красивая, как ты можешь получать от его действий хоть какое-то удовольствие?!
– Этого тебе не понять! – она вскочила, но под его взглядом снова села.
– Почему? – вот вопрос, который мучительно вертелся в мозгу наяву, и в сон этот вопрос просочился сквозь грань времени. И во сне стал издеваться, коверкать его мысли и чувства. – Почему?! О чем таком он не догадывается, чего не сумел разглядеть, о чем не прочитал?! Почему он другой?!
И тут она захохотала. Смех, визгливый, пронзительный, оглушил его, и несчастный юноша протянул к ней руки, чтобы задушить дьявольский хохот, заставив его вернуться обратно в глотку.
– Заткнись! – его руки, удлиняющиеся по велению мысли, уже коснулись белой тонкой шеи, и несказанное облегчение уже охватило все его существо, как она вновь дернулась и завизжала.
– Недоумок! Идиот! Даже из дома выйти боишься, и туда же, девушек любить! Да где тебе!
И сон вдруг оборвался. Дмитрий сел на постели, недоуменно уставившись на валяющуюся под кроватью подушку.
– Ускользнула сука, – произнес он, еще не вполне придя в себя.
Внизу играла музыка. Оказывается, наступило утро, и мать заканчивала собираться на работу. Илига выла, хвала Господу, негромко, но Дмитрий почувствовал, как в нем зреет знакомая ярость. Если б он мог выходить на улицу – это было бы апогеем счастья, но ему вполне хватило бы и одного похода в гостиную, где мать хранила большинство дисков. Что бы он сделал с ними? О, это так скоро не решишь. Надо как следует помечтать, придумать место и время, чтобы задушить писк Илиги, навсегда загнав его в ее луженое горло!
От ненависти у него пересохло во рту. Это было ново, хотя нечто похожее он вроде бы уже испытал однажды, когда на пороге их с мамой дома возник заросший и вонючий торгаш. После изгнания чужака хотелось пить, и нестерпимо зудели руки. Пусть он был тогда маленьким, но воспоминания о жажде и зуде в ладонях так и волочились за ним из года в год.
Он сел на постели, скрестив ноги, и потер ладони одна о другую. Зуд не уменьшался. Что же делать? С чувством подступающей паники он огляделся. Четыре стены, окно, плотно-плотно занавешенное, дверь, запертая на ключ, кресло, слава Богу, пустое; вряд ли его ночная посетительница согласилась бы сесть в него сейчас, догадавшись, какие мысли он вынашивает по отношению ко всему человечеству.
Музыка, наконец, стихла. Щелкнул выключатель, хлопнула дверь, повернулся ключ в замке – мама ушла на работу. Снова один. Снова нет возможности выйти и наказать обнаглевших людишек, разбить магнитофон, сжечь диски…
Взгляд его упал на ключ, торчащий из скважины. Чей-то голос, возможно, его собственный, с удивлением произнес: «А ведь дверь-то заперта с твоей стороны; открой ее, и нет больше тюрьмы, открой и иди!»
– Че-е-го?! – он вытащил из-под себя одну ногу; по ней тут же забегали мурашки. – Чего?! – он же не выходит. Он девять лет сидит здесь и боится допустить до себя хотя бы солнечный лучик. «А никто и не зовет тебя на солнце!» – сказал голос. – « Ночь – твое время, вот и иди ночью!»
– Идиотизм! – он встал и начал заправлять постель. Подержав в руках подушку, вспомнил свой сон и метнулся к окну, чуть не открыв его настежь. Впервые за девять лет он забыл, пусть и всего на миг, что свет смертелен, опасен, как самый злейший враг, готовый нанести удар в любой момент.
Этот день показался ему странным. Каждое крохотное событие, любая мелочь выглядела сегодня, как знак – элемент перехода на новый уровень его сознания. Ничего об уровнях сознания, чакрах, душе и прочей мистической ерунде, Дмитрий, понятно, не знал, но ощущения были сильны и пугающи своей новизной. Неужели это случилось с ним всего лишь из-за пошлой картинки, навязчиво являвшейся ему теперь во сне? Что, до этого дня он не видел людей? Не знал, чем они занимаются в своих уютных и не очень домиках, укрывшись от посторонних глаз? Знал. Но лучше увидеть один раз, чем знать всю жизнь. Его потрясла красота женского тела, оглушила, почти так же, как оттолкнула откровенная звериная похоть мужчины. Прежде он представлял, как ему жить дальше, теперь – полностью запутался. Знания вдруг стали казаться ничтожными, и от них хотелось избавиться, потому что они вызывали в нем беспощадный стыд за собственное невежество.
За девять лет его впервые посетила мысль, революционная по своей сути, покинуть пределы комнаты с зелеными обоями и толстыми портьерами на окне и шагнуть в пустоту окружающего мира. Пусть это произошло бы ночью, когда от низких облаков небо кажется сизо-розовым, а свет фонарей плавает над столбами густым туманным мороком. Пусть сжались бы легкие, страшась впустить воздух свободы – сырой, пахнущий землей, цветами и листвой! Пусть он тут же, на пороге дома, потерял бы сознание, но…пусть бы это случилось!
Он подошел к двери, коснулся пальцами брелка на ключе, выполненного в виде рыбки, закованной в кольцо, звенящей при каждом движении. Тихий звон вернул его в реальность. Лоб покрыла испарина, и он прижался им к холодной поверхности двери. Простояв так, пока рыбка на ключе перестанет качаться и стихнет даже еле уловимый звоночек, Дмитрий задышал ровнее, осознавая, что безумие прошло совсем рядом, чуть не задев его своим смрадным дыханием. И как же ему хотелось пить…
Мама вернулась вовремя. Принесла ужин и, поставив его на стол, удалилась, ограничившись только одним дежурным вопросом:
– Нормально?
– Угу, – ответил он, боясь взглянуть на нее, чтобы проницательная, вечно волнующаяся за него женщина, не угадала его удивительных мыслей. Опасения его не подтвердились. Галина, к счастью сын не мог этого знать, думала сейчас только об Анатолии, и ничего не замечала вокруг. Можно было сказать, что им обоим повезло, если бы не последующие события, грозные признаки которых появились на горизонте жизни маленького семейства за целый месяц до возникших в их судьбах перемен.
Как только сумерки окутали комнату, Дмитрий, проторчавший на кровати, не меняя позы, весь вечер, вскочил и целенаправленно подался к окну. Перед ним стояла непростая задача: определить самый короткий путь к дому соседей, и еще он хотел убедиться, что Юлия – женщина недостойная, дурная, чтобы избавить себя от возможных впоследствии мук совести.
Смутные воспоминания подсказали ему, что выбраться наружу из его спальни можно только через окно, под которым проходит довольно широкий карниз, неизвестно зачем пристроенный когда-то дедом. Мать, правда, говорила, что благодаря разным пилястрочкам, балкончикам, и этому карнизу, дом смотрится великолепно, постоянно привлекая внимание проезжающих. Красив их дом или нет, ему было начихать, а вот карниз оказался кстати. Ну не мог он представить себе, как тащится по лестнице вниз, а потом еще (в темноте!) шарит по холлу и гостиной в поисках входной двери, ключа от которой у него нет, и быть не может.
В азарте он оглянулся на свою дверь, крепко запертую от вторжения. Если он не позовет, мать ни за что по собственной воле не поднимется к нему – это стало ясно, когда она в нетерпении переминалась с ноги на ногу и поглядывала на часы в свой последний визит. Не исключено, конечно, что ей просто хотелось узнать, чем сегодня будут заниматься два обаятельных хирурга из ее любимого сериала, но Дмитрий не очень-то в это верил. Последние две-три недели мать явно манкировала своими обязанностями, и, словно школьница, стремилась сбежать, едва его внимание к ней ослабнет. Бог с ней. Ему сейчас не до нее. Пусть мечтает у телевизора или читает Конан Дойла, свернувшись в кресле и жуя сухофрукты, не глядя, выуживая их из вазочки.
