Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"
Автор книги: Helen Sk
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
– С вами живет кто-нибудь еще? – черт, вот она – скользкая тема. Стоит только упомянуть о юноше лет четырнадцати, и начнутся ненужные вопросы. Однако молчать о сыне тоже нельзя, обязательно кто-нибудь из соседей проболтается, и все то благоприятное, как ей кажется, впечатление, что произвела она сейчас, рассыплется песочным печеньем.
– Да. У меня есть сын. Он очень болен, и не выходит из дому, – она тяжело вздохнула, даже притворяться не пришлось.
– Сочувствую вам, – кивнул он головой, чем немало поразил ее. Обычно после подобного признания приходилось выдерживать шквал вопросов.
– Если что-нибудь покажется вам странным, или припомните какие-нибудь подробности, позвоните мне, пожалуйста, – с этими словами он протянул ей визитку, нет, скорее, просто беленькую полоску бумаги с записанным на ней номером телефона.
– Конечно, – она взяла бумажку и скромно отвела глаза.
Позвонит она, как же! Она зло скомкала визитку, как только милицейская машина тронулась с места. Ей нечего сказать людям, в которых сын видит угрозу, а он видит – в этом сомневаться не приходиться
В доме стояла привычная тишина, ее не нарушал даже лай Барка, унявшегося, стоило только хозяйке ласково потрепать его по огромной морде. Виляя хвостом так, что ходило ходуном все его волосатое туловище, зверь ушел вглубь сада, обратно в будку, размерами напоминавшую детскую баню.
Галина поставила сумку у стены, повесила на крючок ключи, сняла куртку, небрежно бросив ее на спинку кресла, и пошла к лестнице. Девять лет она не могла позволить себе легко взбежать по ступенькам и распахнуть дверь спаленки сына. Девять лет ей запрещалось бродить по лестнице, когда вздумается. И все равно все девять лет все ее существо несла к сыну какая-то потусторонняя инерция, бороться с которой ей стоило огромных душевных мук. И сейчас, едва пальцы коснулись перил, включился вторичный инстинкт, и ноги сами остановились, желая уберечь ее от опрометчивого шага.
«Нельзя, нельзя, он сам меня позовет!» – Галина разжала пальцы и отступила назад. Страх, любопытство, желание поговорить – все пришлось загнать за самую дальнюю дверцу души, как это приходилось ей делать уже не раз.
========== Часть 16 ==========
16.
Он впервые ощутил в себе безразличие к присутствию возле дома посторонних, да еще рвущихся проникнуть внутрь. Странное спокойствие и тихая радость не покидали его. Он ложился на застеленную мягким пледом кровать и наслаждался неведомым ему ранее покоем, охватывавшим всю его душу и разум. Впервые мысли текли ровно, не мучая вопросами. Это давно следовало сделать: выйти в ночь и устранить раздражающий фактор. Ни одному психиатру такое бы в голову не пришло! Он нашел лекарство от злости. За ней, за своей изматывающей злостью, нужно следовать, а не бороться с ней бессонницей и голодом; это же так ясно!
Дмитрий перевернулся набок, натянув на плечи плюшевый плед. Сон так и стиснул его в своих объятиях. Как хорошо жить, зная о своей тайной власти над темнотой, временем, когда даже дневные короли беспомощны! Ресницы плотно сомкнулись, дыхание выровнялось; он от чего-то отдыхал, не в силах насытиться сном, а в доме стояла звенящая тишина, отнимающая у его матери последние силы.
Несмотря на растущую в ней тревогу, Галина так и не смогла заставить себя последовать совету Анатолия и поговорить с сыном «о чем-нибудь». У подножия лестницы, сделанной руками ее отца, как и все в доме, и принадлежавшей ей по праву, как и сам дом, на женщину нападал ступор. Ну не могла она сделать шаг вверх. А если даже и делала, относя Димке завтраки и ужины, то словно немела, и, оставив поднос на столе, быстро сбегала, забывая обо всем на свете. Пять дней между ней и сыном не было произнесено ни слова, кроме привычных междометий и двух-трех фраз. Пять дней молчала она, столько же молчал и Дмитрий.
А потом в дом постучался ужас.
Пришел он ранним, туманным утром уходящего августа, приняв обличье милиционера с черной папкой, крепкого, невысокого мужчины в форме, с быстрыми проницательными глазами, чуть нервного, неулыбчивого. На него почему-то не бросался даже негостеприимный Барк; робко вильнув хвостом, он гавкнул пару раз, словно для проформы, и скрылся в будке.
– Ваше имя Галина? – глуховато спросил мужчина.
– Да, – она стояла на мощеной дорожке, одетая в джинсы и куртку, зажав сумочку локтем, и боялась двинуться с места. В воздухе витала угроза. Никаких больше «извините» и «пожалуйста». Дело перешло на официальный уровень. Она сглотнула и, набравшись наглости, проговорила:
– Вы меня простите, но я тороплюсь на работу, – его это не интересовало.
– Прошу вас вернуться в дом! – голос был холодным, как и взгляд.
– Но я тороплюсь! – резко возразила Галина. – Если вам надо поговорить, то вызовите меня. Я же не убегаю!
– Вот как, – он смерил ее своим рыбьим взглядом. – Ладно. Только будьте осторожны, дамочка, прикрывая своего чокнутого сыночка! Если после взятия у него анализов, выяснится, что он имел отношение к смерти девушки, вам не поможет ни его болезнь, ни крепкие запоры, ни ваш гонор!
– Каких еще анализов?! – рассвирепела Галина. – Вам, что, показать заключение врача? Я покажу. Мой сын болен, у него нет отношений ни с девушками, ни с кем вообще. Если вы, демонстрируя мне здесь свою безграмотность, будете настаивать на взятии каких-то там анализов, я сама у вас анализы возьму, только адвокату позвоню!
Холодные глаза ничего не уразумели. Он знал только то, что знал, и его не интересовало ни единое возражение.
– Девушка была изнасилована перед смертью, сами догадаетесь, что мы будем анализировать?
– Вы что, издеваетесь? Вы что, у всех мужчин-соседей будете сперму брать?! Где логика-то? – она была готова истерически расхохотаться. От подобного идиотизма у нее ум заходил за разум.
– Мы должны побеседовать с вашим сыном. Он может оказаться свидетелем, его окно выходит как раз на окно убитой, это по показаниям агронома Егора Ивановича Ситника…
– Старый осел! – выпалила Галина и отвернулась.
– Ситник показывает, – оставив без внимания ее реплику, продолжил милиционер, – что ваш сын агрессивен, неадекватен и, по всей видимости, страдает социопатией. В той или иной степени все преступники, совершившие тяжкие преступления, страдали этим заболеванием. Итак?
– Что? – глаза Галины метали молнии. Боже, как посмел этот старый идиот так расписать ее сына, совершенно ничего о нем не зная?! Разве можно предположить, что Дима выходил на улицу, бред, чушь! Надо срочно делать что-то, надо звонить врачам, причем, не только любимому, но и Ерохину…Хотя заключение у нее в доме, можно прямо сейчас сунуть его под нос этому тупице. И тут ледяной ушат здравого смысла вылился ей на голову: социопатия. Прогрессирующая в двенадцать, она вполне могла переползти в более серьезную стадию…Это, конечно, не значит, что Димка изнасиловал и убил Юлю, такое может прийти в олову только идиоту, но видимость-то создается именно такая! Это ведь еще доказать надо, что он ни за какие сокровища мира не выйдет из комнаты к людям.
– Вы позволите пообщаться с вашим сыном, – он заглянул в бумаги, – Дмитрием?
– Но он боится людей, – тихо произнесла она и умоляюще посмотрела в каменное лицо собеседника.– Я бы вобщем-то не возражала, раз вам так необходимо, но…
– Единственное, в чем я могу пойти вам навстречу, это провести снятие показаний в присутствие врача-психиатра, но и только.
« Хорошо, хоть не сказал «допрос», – подумала, погружающаяся в депрессию, Галина. – «Ну, и где выход?»
– Тогда, не могла бы мы отложить разговор? – тихонько предложила она, – я хоть подготовлю его, уговорю как-нибудь, может, если получится, найду его лечащего врача…
– Я приду завтра к десяти утра, – безо всяких лишних комментариев заявил мужчина, и, развернувшись, вышел за ворота.
Слезы сжали горло сухой рукой и надавили. Прошло минут пять, прежде чем ей удалось всхлипнуть и зареветь, хватая воздух полной грудью. Не глядя под ноги, она пошла куда-то к яблоням, ступая по влажной от тумана траве и спотыкаясь на каждом шагу. Барк подошел к ней и ткнулся носом в колени. Она села рядом с ним, обняла его голову и принялась плакать, щедро смачивая слезами светло-серую шерсть. Барк лизнул ее в лицо и заскулил. Этот милый зверь был полон доброты и собачьего сочувствия, и Галина, привалившаяся, как малый ребенок, к его боку, стала понемногу приходить в себя.
Полдень разгорелся, как костер, ни намека на приближающуюся осень. Сняв куртку, Галина, изнемогая от жары, моталась взад-вперед по улице возле клиники Анатолия. Она не сумела вразумительно объяснить ему свою проблему, сбивчиво выпалив только: « Я приеду в обед! Димку они у меня не получат!», и Анатолий, совершенно одуревший от жары и от наплыва пациентов, поспешил ее успокоить.
– Приезжай, конечно. Дождись меня, я постараюсь не задерживаться.
Он появился в дверях клиники, когда она чуть не свихнулась от волнения. Расстегивая белый халат и расслабляя узел галстука, он легко сбежал со ступенек. На лице его застыл вопрос пополам с радостью от незапланированной встречи.
– Галя! – она бросилась ему в объятия, крепко сжимая обеими руками его талию, – Ну, что ты, Галь, тише, я же здесь-здесь. Отпусти меня на минуточку.
– Ты не представляешь, что я выслушала сегодня утром! – она послушно, хоть и с видимой неохотой, отступила на два шага.
– Давай по порядку, – Анатолий огляделся и, помедлив, взял ее за локоть, – пойдем, вон – кафешка, перекусим чего-нибудь, а то у меня вторая смена еще; я Санька подменяю…
Под его внимательным взглядом и под воздействием горячего кофе, не евшая с самого утра, Галина утихомирилась. Вместе с душевным равновесием к ней вернулось и относительное красноречие. Анатолий слушал, кивал, переспрашивал, а потом сказал то, за чем, собственно, она и примчалась, оставив Димку без обеда:
– Ерохина я найду без проблем, и к завтрашнему утру привезу его к тебе. Если скажешь, останусь и я, – он чуть улыбнулся, – но заходить не буду.
– Оставайся. Заходи. Посидишь в холле, может, при тебе милиция не станет меня терроризировать, – откликнулась Галина.
– А они, вообще, по-моему, не должны тебя особо обижать. Это так, прием, чтобы тебя напугать и заставить сотрудничать. Ты посмотри на их работу с другой стороны: приходят к людям, которые их все как один боятся и ненавидят, и хотят честно выполнить свой долг. Получить информацию, например, или свидетельские показания, а им фигу под нос, да еще овчарками травят.
– Барк даже не лаял, вышел, взглянул, кто там и…, – зачем-то возразила Галина, утомленная и успокоенная.
– Чудно! – хохотнул Анатолий. – Псина с меня размером появляется во всей своей красе и подозрительно оглядывает, скаля клыкастую пасть. Не страшно. Совсем.
– Да, ну тебя, Толя, ты бы слышал, чего он про Димку наговорил!
– У него, Галюша, на участке таких Димок, уж прости, сотни три-четыре, и все – ангелы с крыльями, по мнению их любящих мам. Да, твой тяжело болен, но ведь его никто и не потревожил, правильно? – она кивнула, понимая всю степень его правоты, и не имея сил перечить. Пацанов даже в их пригороде хватало, и чуть не половина состояла на учете в милиции; прятаться от правды – показать себя упертой дурой.
– Ты приезжай, Толя, я буду ждать тебя, – вдруг сказала она, словно точку в разговоре поставила.
– Не волнуйся. А на Ерохина можешь положиться, он в диагнозе «социопатия» не находит ничего криминального. Видит Бог, он не прав, но нам-то это только на руку. Если все пойдет, как я думаю, Диму вообще не придется милиции предъявлять, поверь мне.
– Это было бы слишком хорошо.
Он проводил ее до машины, поцеловал, и еще долго стоял и махал ей вслед рукой. Именно за этим лекарством она и приезжала, и теперь, уверенно втапливая газ в пол, она летела по трассе, громко подпевая какой-то певичке-однодневке, уверенная, что все скоро будет хорошо.
========== Часть 17 ==========
17.
Он сел в кресло с ногами и бросил на дверь неприязненный взгляд. Еще вчера все было замечательно: чуждое ему спокойствие так грело и нежило, что мозг впервые за долгое время отдыхал от мыслей; от всяких, и в первую очередь он не думал о людях. Сегодня с самого утра все вернулось. Он промаялся от жары и голода до середины дня. Мало того, что мать куда-то пропала, никак не объяснив утренний визит чужака с папкой – Димка видел их в окно – так еще и нервы разом сдали, словно он разделался с Юлькой час назад, и организм в панике дал сбой. Никто его не видел, нет причин пугаться и хватать ртом воздух, нет причин…
Но только что закрывшаяся за матерью дверь убеждала его в обратном, и насмехалась, и издевалась. Ворвавшаяся откуда-то распаренная мама, сноровисто выставила на стол тарелки и чашки с подноса, и, резко обернувшись к нему, полыхнула таким бешеным взглядом, что мороз проскреб по его спине заиндевевшей ладонью. Она, конечно, попыталась его успокоить и все объяснить. Что придут люди завтра утром, что в связи с убийством Юльки милиция должна всех опросить, и его не минует чаша сия, и он предстанет перед людьми, и будет что-то им говорить. Врать!
Чего на самом деле боится стеснительный и робкий человек? Взглядов? Вопросов? О, да! Он боится, что выплывет наружу вся правда, которую вездесущие люди разглядят или выпытают у него, а, узнав правду, оттолкнут, а, хуже, унизят и расскажут всем. А если он ведет праведный, тихий образ жизни, чего ему бояться? Ну, узнают… Только нет среди живых праведников, за редким исключением.
Димка хмуро поглядел на стол с нетронутым остывшим обедом. Опять приходиться думать и мучиться сомнениями. Кажется, ему следует придумать себе историю, которая сойдет за истину. Например, сказать, что он спал, и ничего не видел, или, что он зачитался, и вообще ничего вокруг не замечал. А вдруг его спросят, что именно он читал?! Он взглянул на полку с книгами: Э.По, Н. Гоголь, М. Шелли. Одного этого достаточно, чтобы сделать выводы о его пристрастиях, а если пойти дальше, то и потребностях: кровь, леденящие ужасы смерти, колдуны, вампиры, оборотни! И мама еще надеется на его выздоровление! Не поверят они ему, притворись он заядлым книгочеем; в его случае лучше все свалить на беспробудный молодецкий сон.
За окном стало темнеть, и вместе с темнотой в душу, впридачу к размышлениям, вползла какая-то новая тревога. Он встал с кресла, прошелся, потянулся, сжевал что-то безвкусное и холодное, запил компотом и остановился у окна, задумчиво жуя вишенку. Тревога тащила его прочь из дома, куда-то в сумеречную даль дороги, подсказывая, что там, в душной предосенней темноте кто-то живет за зря и портит своим существованием установленный мировой порядок. Как Юлька.
Дмитрий ошеломленно прислушался к своим мыслям. Противоречий не возникло, и рука сама по себе отодвинула портьеру. Дальше он действовал, как во сне. Медленно, но четко выполняя заученные команды, он перенес тело через подоконник. Постоял, подышал ароматами цветов и спрыгнул на землю.
Снова безумная эйфория подняла его надо всеми живущими, и быстрыми, короткими перебежками, минуя дома, изгороди, насаждения, он ринулся на звук автомобилей.
Куда он бежал и зачем, Дмитрий не знал. Воздух, время, остановившееся в этом пыльном, сером воздухе, тащили его все дальше и дальше, как голод ведет обезумевшего зверя к жилью и людям. Домашние кроссовки не мешали ногам ощущать мягкую пыльную траву, камни и асфальт. В груди начало покалывать, но на это ему было наплевать. Какая-то сила вела его, играя музыкой в голове, отдаваясь неведомой любовью и печалью в сердце. Темнело. Темнело. Бег его перешел на быстрый шаг, а позже, он медленно побрел, поддевая носком кроссовки спутанные стебли придорожной травы. И тут он наткнулся на пьяного человека.
Димка остановился так резко, словно налетел на невидимую, но прочную стену. От удивления открылся рот, и заморгали глаза. Запах спиртного ошеломил юношу. Не видевший людей, а тем более, выпивших, целых девять лет, Дмитрий все-таки узнал его. Пьяница спал в траве, привалившись задом к чьему-то забору; даже в полумраке было видно, как он грязен и неухожен. Должно быть, это был один из бомжей, которых так боялась мать, и не любил Барк.
Димка нагнулся над спящим, ведомый все той же необъяснимой силой, выдернувшей его из домашнего уюта. Странный, отталкивающий вид несчастного, и омерзительная вонь, поднимавшаяся от него волнами, заставили юношу дышать сквозь зубы, неглубоко и неровно. Откуда-то из живота поднялась злость, и руки вдруг сомкнулись на шее спящего. Тот забарахтался, но Димка оказался сильнее. Он давил, давил и давил, пока черная масса не утратила форму и не свалилась под забор грязной кучей тряпья.
Домой он мчался, окрыленный, полный надежд, и уже совсем не боялся предстоящего визита врачей и милиции. Он знал, что скажет им!
«Он спал крепко-крепко, потому что с вечера ему мешал ветер. Он даже хотел почитать, но мама принесла одни «ужастики», а вы сами знаете, как трудно заснуть под влиянием подобного чтива. Но потом он все же уснул, а утром от мамы узнал о Юльке. Бедная девчонка! Сначала погибла ее мать, а потом какой-то маньяк убил и ее. Кстати, господа, а ведь я видел ее отчима. Он очень любил ее целовать и обнимать, это нормально? Я, видите ли, не выхожу из дома; солнце жжет мне кожу…»
Пролежав почти всю ночь, прислушиваясь и вздрагивая от разных звуков, страшась пропустить шум подъезжающих автомобилей, Галина умудрилась заснуть как раз, когда старенькая «девятка» Анатолия просигналила у ворот. Путаясь в джинсах, она бегала по спальне, пытаясь одной рукой спрятать волосы под заколку, а другой накрасить губы. В итоге, она сбежала с лестницы навстречу гостям злая, неприбранная, с колотящимся сердцем и пустой головой. Только об одном и успела подумать: «А каково будет Димке, если я вся несобранная и растрепанная?!»
Анатолий ободряюще приобнял ее за плечи.
– Проспала? Бывает. Мне заходить?
– Нет уж, лучше я сохраню тебя в секрете. Черт знает, что на уме у парня. Проходите в холл, – обратилась она к своему вчерашнему визитеру с папкой и старому знакомому доктору Ерохину, которого, как выяснилось позже, Анатолий вытащил из какого-то санатория, бесцеремонно прервав лечение старика от гастрита.
Димка поразил всех, а, прежде всего, конечно, Галину. В немом изумлении смотрела она на сына, отказываясь узнавать в нем эгоистичного тирана, шарахающегося от людей, как черт от ладана. Во-первых, он был аккуратно одет и причесан, в отличие от нее, во-вторых, он сам, без каких-либо угроз или уговоров, спустился к гостям в холл. Единственное, что напомнило о прежнем Димке, его негромкая просьба задернуть шторы. И, в-третьих, это его вежливое «здравствуйте».
Обо всех прочих его репликах, Галина не могла думать без внутренней одуряющей радости и неверия. После довольно продолжительного разговора, милиционер, уже закрывший папку за ненадобностью, так проникся к парню симпатией, что задал ему простой житейский вопрос, и Димка ответил раздумчиво и серьезно, словно…словно выздоровел!
– Дима, а как ты обходишься без прогулок? – спросил следователь.
– Воздуха, конечно, маловато, но я потихоньку окно открываю, чтоб солнце не попадало, а про прогулки стараюсь не думать.
– Дима, а помнишь, ты сердился, когда к тебе в комнату входили? – спросил Ерохин, которого Димка очень хотел спустить с лестницы в день его последнего осмотра.
– Да, конечно помню, и сейчас не очень люблю, когда в моей спальне посторонние, но это, наверное, от болезни, да? – его лучистые глаза в оправе темных ресниц доверчиво обратились к врачу.
– Скорее всего, – важно кивнул тот. – Но я вижу в вас заметные признаки улучшения, и, даст Бог, следующий раз мы уже будем разговаривать под открытым небом.
– Скорей бы, – ответил Дима. – Мам, это ужасно, что Юлю убили, да? – он заглянул ей в лицо, и она приобняла его, поцеловав в копну темных волос, чего не делала уже сотню лет.
Допрос был окончен. Всякие подозрения, разумеется, сняты. Гости, к великой радости Галины, наконец, уехали, поблагодарив ее за содействие.
– Дима, тебе, что, правда, лучше? – тихо спросила она, провожая его в комнату.
– Иногда бывает, – он улыбнулся ей, но бледность снова тронула его лицо, – только я потом устаю очень.
– Ничего, это ерунда. Ты же знаешь, что я не очень-то мешаю тебе,– она задержала его за руку, уже понимая, что пора оставить сына в покое. Сегодня, сам того не ведая, он сотворил для нее чудо. Жить в вечном страхе за своего ребенка, удовольствие сомнительное. Большое счастье, что ему удалось понять ее страх и смягчить удар.
========== Часть 18 ==========
18.
Поразившие ее перемены в состоянии здоровья сына, дали ей некоторую свободу. Уже не нужно было вскакивать и озираться, как напуганная олениха, от малейшего шума. И, о радость, стало можно выходить из дома не только по вторникам. Деятельная натура Галины требовала общения, и она, конечно же, его нашла. Благо, не нужно было далеко ходить: все соседи с радостью вновь приняли ее в свой круг. Злоупотреблять Димкиным доверием она не стала. Рассудок его оставался по-прежнему раним и хрупок, как перемерзшая веточка, и Галина всегда, каждую секунду, помнила, каким он может стать безо всякой видимой причины. А ждать следующего просветления она была уже не в силах. Аккуратно следуя установленным ранее правилам: не водить гостей в дом, не шуметь, всегда предупреждать о своем уходе, Галина позволяла себе маленькие посиделки на веранде веселого семейства Скворцовых, Михаила и Татьяны, и их племянников-близнецов. А также она подружилась с сестрой Олега, печально известного отчима покойной Юленьки.
Когда лес, окружавший пригород, окрасился во все пылающие оттенки осени, дружба с соседями заняла прочное место в сердце Галины. Михаил и Татьяна жили в коттедже до ноября, а потом перебирались в свою городскую квартиру. Их весельчаки-племянники весь год носились туда-сюда, то пропадая чуть не на три месяца, а то вдруг вваливаясь в тишину пригорода огромной толпой на пяти машинах и с автобусом провианта. Раньше все это проходило мимо окон Галины, как серии бесконечной мыльной оперы: и персонажи знакомы, и сюжет предсказуем, а внутрь не попадаешь – сидишь у телевизора, как терьер, не взятый на прогулку, и тоскуешь, представляя себе, что творится за закрытыми дверями, где музыка, свет, заливистый хохот. На предстоящую зиму Галина строила вполне определенные планы. Супруги Скворцовы уже пригласили ее отпраздновать вместе Рождество, а близнецы вдруг сделали открытие, что она куда ближе им по возрасту, чем пытается показать, и радовались будущей зиме, и немного смущались новых отношений с такой привлекательной соседкой.
Что касается сестры Олега, Карины, то она перебралась в загородный дом на зиму, пожить в нем, пока брата не выпустят из тюрьмы, а дело к этому шло.
Вместе с Кариной в доме поселилось очаровательное существо – ее маленький сын, которого решено было отдать в детский сад только через год, когда обстоятельства подскажут, где он будет жить, переедет ли назад в город, или останется здесь. Где его папа, малыш Егорка не знал, но постоянно ждал его, стоя у калитки и глядя на дорогу. «Прямо, как женщина, ждущая мужа с войны», – почему-то всегда думала Галина, стоило ей увидеть маленькую фигурку в синей кепочке.
– Он совсем, как мой Димка, – сказала она однажды Карине. – Тоже много размышляет.
– И тоже не вполне доволен жизнью, – с грустью подхватила та. – Муж ушел к другой, успешной и бездетной, Олежка, который все четыре года заменял Егору папу, попал в эту отвратительную историю. Адвокат, правда, делает все возможное, чтобы его вытащить; там, говорят, чужие следы, вроде насиловал кто-то другой…Хотя, Олежке поменьше надо было играть в любовь с глупой школьницей! И что вышло из этой любви – обвинение в убийстве – подумать страшно! Иногда мне кажется, что все мужчины вокруг меня растворяются в воздухе…
– Не надо так думать, – попыталась успокоить свою новую приятельницу Галина. – Пройдет черная полоса, и начнется белая. Мужчины появляются в нашей жизни с некоторой периодичностью. У одних, это раз в день, у других, как мы, три раза в жизнь, зато какие!
– У тебя кто-то появился?!…
Жить стало определенно легче, хотя одна вещь очень озадачивала Галину: почему, если Димке стало настолько лучше, что он без видимого труда побеседовал с посторонними людьми целых полчаса, он так отдалился от нее? Он совсем перестал разговаривать с ней на интересовавшие его ранее темы. Он не любопытничал, не допрашивал ее с маниакальной настойчивостью, не контролировал. Он просто сидел в своей комнате, читал и размышлял. Лицо его – красивое и одухотворенное – не выражало никаких эмоций. Длинные ресницы будто намеренно прятали глаза, и прочесть по ним, что на уме ее сына, было невозможно.
Она приносила ему еду, и всегда подсознательно ждала, вот он заговорит, вот рассердится, что она стояла с Кариной и Егоркой на дороге и болтала без умолку чуть не два часа, но нет, ему, похоже, было все равно.
Он смотрел в окно, не отрываясь. Свет, если не отодвигать портьеру, а только чуть-чуть приподнимать с краю, совсем не тревожил, и в окно можно было пялиться чуть не часами. Он открыл много нового для себя за последние два-три месяца. Главным из открытий было то, что он – далеко не пуп земли, как ему казалось когда-то. Люди жили каждый своими заботами, даже не подозревая об его существовании. Это удивляло и обижало. Мимо их с мамой дома проносились тысячи автомобилей; люди в них ехали из одного многонаселенного города в другой, и понятия не имели, что рядом с ними существует человек, ненавидящий их, и желающий им смерти. Он пробовал разобраться в своих чувствах, хотя понять, чем именно его, Дмитрия, уже взрослого человека, раздражают люди, и не знал, с чего начать анализ. Люди шумят, ну и что? Он тоже может повышать голос. Люди воняют. Да, но и он, не потрудившись принять душ три-четыре дня, воняет не лучше. Даже мама, как-то понюхав его рубашку, фыркнула и со смехом заметила:
– Да, не «Шанель».
Что же? Ответа не было.
Дмитрий переступил с ноги на ногу и вздохнул. Сколько можно болтать? Его мама не составляла исключения из общего, усвоенного им правила – трепаться с себе подобными она могла часами. В доме Юльки поселилась какая-то мрачная женщина. Дима узнал о ней первым. Он видел, как из небольшого корейского грузовичка выгружали какие-то сумки и свертки, коробки и табуретки. Видел спокойно наблюдавшую за действиями грузчиков невысокую стройную женщину. Заметил ее ребенка – пацана с милым личиком, катавшего свой игрушечный автомобильчик по желтым от сухой травы газонам. Сначала это маленькое семейство, такое же, как у них с мамой, не обеспокоило юношу. Но позже, когда Галина повадилась ходить в гости к соседке, он стал присматриваться к нему, и вынес из наблюдений много интересного, и совсем его не обрадовавшего. Во-первых, и, в-главных, Дмитрия начал страшно раздражать парнишка. Стоило ему увидеть синюю кепочку и теплую джинсовую курточку, его начинал колотить озноб, а во-вторых, мать, совсем прекратившая всякое общение с ним, перенесла все внимание на этого паршивца с личиком ангелочка. И вот сейчас – тоже.
Хотя натоплено в доме было жарко, у Дмитрия от неподвижного стояния у окна замерзли ноги. Уходить он не собирался. Он боролся с тошнотворной ненавистью, душившей его до помрачения рассудка. Мама, присев перед мальчишкой, что-то говорила ему, а он отвечал, серьезно глядя ей в лицо. Ее руки нежно поглаживали его плечики, губы беспрестанно улыбались, и он, наконец, улыбнулся ей и вдруг потянул за собой, уцепившись за ее рукав. Она смутилась, рассмеялась, сделала несколько шагов за мальчиком, но мотом, обернувшись на свой дом, извиняюще пожала плечами и помотала головой, видимо, окончательно отказываясь, принять приглашение зайти в гости.
Дмитрий задернул штору и посмотрел на часы. С ним она так долго не разговаривала! Он сел в кресло с ногами и стал тереть пальцы через носки, пытаясь согреться. А еще он ждал маму, но она почему-то не шла. До ужина оставалось минут пятнадцать. Выходит, она поспешила домой, отклонив предложение продолжить общение в соседском домике, только по необходимости готовить ему еду. Она не хотела быть с ним. Ей с ним неинтересно, некомфортно. Можно сказать, что сына ей заменил этот маленький, полностью здоровый засранец, смело играющий под теплыми лучами октябрьского солнца, ловя последние деньки бабьего лета. Когда он вырастет, он станет гулять еще дольше, еще качественнее, если можно так выразиться. У него появятся друзья, настоящие машины, девушки, и уж наверняка на окнах его спальни не будет тяжеленных зеленых портер!
Дмитрий судорожно сглотнул и, прищурившись, поглядел на дверь. Мамы все не было.
Галина шла по лестнице с подносом, что-то тихонько напевая. Жизнь налаживалась: любимый мужчина отвечал ей взаимностью, дарил подарки, пылко признавался в своих чувствах, строил планы совместной жизни; новая подруга с очаровательным мальчишкой пекли специально для нее яблочные пироги и настойчиво приглашали в гости; Димка притих и стал почти здоров…
Она открыла дверь и чуть не выронила поднос. Взгляд, каким сын встретил ее появление, вновь вселил в ее сердце ледяной кошмар.
– Дима? – она еле справилась с этим рецидивом ужаса.
– Да?
– Ты как, сынок?
– Неплохо. Тихо как-то вокруг. Зима, что ли, скоро; все разъехались.
У нее отлегло от сердца. Неужели показалось? Конечно, показалось. Он же изменился. Вот сейчас она покормит его, они посидят рядом на диване, и, возможно, попробуют поговорить, как раньше. И тогда можно попробовать…так легонько, наощупь, выяснить, как он смотрит на ее новое замужество.
– Ты же любил раньше тишину, – она присела рядом и стала накладывать на тарелку спагетти с мясом.– Ешь.
– Спасибо,– он взял вилку. – Мам?
– Да?
– Тебе очень нравится сын Карины?
– Славный. Он напомнил мне тебя, когда тебе было пять лет. Ты тоже был добрый и совсем не пугливый. Другие дети за мать спрячутся, и ни за что поздороваться не выйдут, а ты сразу руку тянул.
– Не помню, – он слабо улыбнулся и пожал плечами. Злость куда-то улетучилась, пока мать аккуратно раскладывала сыр на маленькие кусочки хлеба, как он любил, и помешивала сахар в кофе с молоком. Он смотрел на ее молодое, красивое лицо, и чего-то ждал. То ли улыбки, то ли вопросов, и начинал понимать, как любит ее и никому-никому не отдаст.
– Ты тогда был совсем малыш, – она погладила его по волосам. – Тебе вкусно?
– Очень, – их глаза встретились, и вдруг какая-то сила, называемая в народе «женской интуицией», как холодным северным ветром, сдула намерения Галины говорить с сыном о браке с Анатолием. Многолетняя закалка не подвела. Ее сомнения, никак не отразившись на лице, возникли и растворились в небытие. Не время. – Мама, а милиция к нам больше не придет? – ясные глаза заинтересованно блестели.
