Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"
Автор книги: Helen Sk
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
========== Часть 1 ==========
1.
Он заткнул уши, плотно прижав к ним ладони. Все звуки исчезли, кроме этого. Голос, сводящий его с ума, назойливо просачивался даже сквозь пальцы. Невыносимо. Может, позволить ему допеть, убрав руки от ушей? Может, если он будет звучать в полную силу, его изнуряющее сладострастие перестанет быть таковым? Нет! Это он уже пробовал. Вой, а не пение! Отвратительный, бездарный вой.
Медленно, с перекошенным лицом, подошел он к закрытой двери. Руки, прижатые к ушам, затряслись от напряжения. А музыка играла и играла.
– Мама, выключи! – что есть сил крикнул он, уже зная, что зря тратит время. – Мама! Мама! Выключи!
Пение продолжалось. Он зажмурился и вдавил ладони в уши. По щекам непроизвольно заструились слезы. Неужели он станет первым в истории психиатрии пациентом со всеми признаками аллергии на музыку?! Нет! – поправил он себя мысленно. – Не музыку, а на мерзкое контральто оперной певицы местного розлива Илиги Жаровской (или как там ее на самом деле). Профессора точно наморщат лбы, изучая не столько его феномен, сколько «уникальные» модуляции голоса мадам Илиги, способные довести человека до психоза.
– Мама! – снова обессилено крикнул он, глядя разъеденными от слез глазами на коричневую дверь своей спальни. Выйти не было никакой возможности: вовсю светило солнце, но докричаться он был обязан, иначе еще до наступления первых сумерек ему грозит помешательство.
Когда густая кровь запульсировала у висков, а глаза и уши заболели от прямого физического насилия, ему показалось, что в доме вдруг наступила тишина. Он осторожно открыл один глаз, за ним – одно ухо, отклеив от него ладонь, потом – второй глаз, и подкрался еще ближе к двери. Ему не показалось: музыку выключили, но почему? Если бы мать услышала его крики, она немедленно примчалась бы к нему наверх с целым подносом лекарств, но ее не было. И музыка не играла… Что же произошло? Что сегодня за день такой?!
Через час на лестнице, ведущей в его спальню, послышались шаги. То, что это – мать, он узнал сразу же: у нее давно уже не возникало необходимости звать его, предупреждая о своем визите. За годы затворничества он научился различать не только ее шаги, он умел угадывать время без часов, а уж наступление долгожданной темноты и вовсе чувствовал сердцем.
Он был болен. Когда именно с ним случилось это несчастье, мать рассказывать не любила, а он не спрашивал. Однажды ему довелось подслушать конец разговора матери с приглашенным доктором. Высоченный, сгорбленный старец в очках без оправы, осмотрел его со всей тщательностью, на которую способны только врачи, получившие советское образование, и не ждущий оплаты за каждое произнесенное слово.
Мать топталась рядом, теребя в пальцах не совсем чистое полотенце, и тянула шею, желая расслышать бормотание доктора, но даже если бы ей это удалось, она не поняла бы ни слова. Быстрые пальцы, прикосновения которых были сухи и от этого неприятны, молниеносно ощупали все его обнаженное беззащитное тело. Взгляд поверх очков поймал его зрачки и держал несколько секунд, вытягивая, казалось, силы. Он попытался вывернуться, но магнетизм был столь силен, что пришлось притихнуть и дотерпеть до конца.
– Любите ли вы гулять? – негромким, неожиданно успокаивающим голосом, спросил врач. По тому, как методично стал он укладывать в старенький чемоданчик фонендоскоп, молоточек, тонометр и градусник, он понял, что физическая экзекуция закончена. Остались только вопросы, двусмысленные, ставящие порой в тупик, но, по крайней мере, привычные. Так как он промолчал, вопрос был задан снова: – так любите, или предпочитаете книги и телевизор?
– Я не гуляю, – он пожал плечами. Вот пристал, будто сам не знает, что он не выходит из дома с детства.
– Я не спросил, гуляете ли вы, я хочу знать, любите ли? Нравится ли вам свежий воздух, пение птиц, может быть, катание на велосипеде? Понимаете разницу?
– Да. Понимаю, но я не гуляю.
Мать с доктором переглянулись. Симпатичная темноволосая женщина, его мама, покачала головой и виновато моргнула. Он понял: еще парочка подобных вопросов, и она расплачется, а этого он терпеть не мог, особенно, когда она начинала визгливо всхлипывать и сморкаться в подол фартучка. Доктор, кажется, тоже угадал ее предплакучее настроение и свернул беседу.
– Ну, что ж, молодой человек, я понял. Разрешите мне задать вам еще один вопрос, и вас оставят в покое?
Он неохотно кивнул, и весь подобрался, кутаясь в незастегнутую рубашку. Стоять без штанов перед двумя одетыми людьми было неудобно. Хотелось спрятаться, и почему-то подташнивало.
– Вы считаете, что с вами все в порядке? – доктор пронзил его взглядом. – Вы больны или нет, как, по-вашему?
– Нет! То есть, да. Но это же никому не вредит! – он беспомощно оглянулся на мать. Та предательски не вмешивалась. Сейчас он не любил ее.
– Вы боитесь людей или не любите их? – взгляд стал еще более пристальным.
– Скорее, не люблю, – задумчиво ответил он, не обратив внимания, что вопрос уже второй по счету. – Иногда даже ненавижу. Особенно, когда они приходят к нам домой и вмешиваются в нашу с мамой жизнь. Почтальон, коммивояжеры, разносчица молока, в пригороде от людей вообще покоя нет! Хорошо еще, соседи не шастают, наверное, Барка боятся.
– А меня вы тоже ненавидите? – доктор спокойно склонил голову, всем видом показывая, что не обидится, каким бы ни был ответ.
– Конечно, – он удивленно поднял брови. – Вы пошли дальше всех: посмели войти в мою комнату! Сюда никому нельзя, кроме мамы, и то…, – он обернулся на раскрасневшуюся в смятении женщину, – только раз в неделю, прибрать и поменять постель.
– Но вы мне ничего не сделаете? – доктор изобразил испуг.
– Вы же сейчас уйдете?
– Разумеется. Я уже осмотрел вас.
– Тогда можете быть спокойны. Идите себе.
– До свидания.
– Прощайте.
А потом он припал ухом к двери и стал напряженно вслушиваться. Он пропустил визгливое материно:
– Доктор, что с ним все-таки?!
И застыл, расслышав ответ:
– Прогрессирующая социопатия. Пока он не опасен, и для него самого нет никакой…– звук стал тише, а последнее слово и вовсе потонуло в шарканье шагов. Голоса пропали.
========== Часть 2 ==========
2.
Он сам открыл ей дверь, потому что уже совсем стемнело. На площадке свет не горел, и в руках матери фонаря не было. Неужели она шла ощупью?
– Почему ты не приходила, когда я звал? – он набычился и засопел. – Все никак музыку свою наслушаться не можешь?!
– Ты звал?! – ахнула она, отступая на мягкую дорожку, застилающую лестницу. – Я не слышала. Наверное, музыка и вправду играла очень громко.
– Не пытайся меня обмануть! У нас кто-то был?! – он схватился за ручку двери и качнул ее. – Поэтому ты и глушила меня музыкой! Кто у нас был?!
– Никого. То есть, на порог я никого не пускала, но приходил продавец пылесосов. Мне нужен пылесос, но у него не оказалось подходящего, все или очень дорогие или китайское барахло. Я не купила, – испуганно предупредила она его вопрос, – нет-нет, не купила!
– И это с ним ты так долго разговаривала?
– Ну, ты же знаешь, какие они прилипчивые? Я сразу дверь за ним закрыла, как только до него дошло, что я ничего покупать не стану. И он ушел.
– Ладно, иди.
– Митенька, я тебе блинчиков напекла, – она протянула ему тарелку, накрытую салфеткой. Вид у нее был, как у побитой собаки. Он терпеть не мог подобные сравнения, но когда он смотрел на нее, ничего больше в голову не приходило. Взяв тарелку, он запер двери изнутри. Хватит на сегодня общения.
По телевизору шло какое-то ток-шоу; шум стоял такой, что пришлось убавить звук почти до минимума. Везде люди! Какой бы канал он не выбрал, везде были люди. Они что-то говорили, кого-то из себя изображали. Они умирали, любили, ссорились.
В детстве, он, конечно, смутно помнил это розовое времечко, ему тоже постоянно встречались люди, докучая глупыми вопросами типа, « хочешь кушать?» или «а как зовут этого карапузика?» И он стал избегать их. Доктор интересовался, любит ли он гулять. Конечно! Но не теперь. На Земле, похоже, не осталось мест, где не водились бы эти любопытные, душные создания, спорящие, совокупляющиеся, дурнопахнущие. Он, может быть, и прогулялся бы, вдохнул бы ветер полной грудью, но, кто знает, вдруг в самый неподходящий момент откуда-нибудь из-за угла или куста вылезет ухмыляющееся существо и попросит закурить. Нет-нет, нельзя допускать подобных сцен, иначе его рассудку грозит распад.
Теперь о главном. Доктор не мог не заметить, что он не переносит дневной свет, но почему-то ничего не спросил по этому поводу. Может, при его заболевании это обычное явление? А что мать? Она-то должна знать, почему он сразу падает в обморок, стоит только лучу солнца коснуться его кожи. Какие-то объяснения она его реакции нашла, иначе не заставляла бы его часами втирать в кожу крема с защитой от ультрафиолета, но…они же не помогают! Или помогают? У него не было возможности проверить их эффективность: уже девять лет он не выходит из своей спальни, уже девять лет он не видел света!
Он переключил канал. Сериал о любви. Надо же! Неужели у людей возникают такие желания?! И как можно, находясь в здравом рассудке, подпускать к себе другого, позволять ему трогать себя, прижимать, да еще обслюнявливать!
С чувством все растущего отвращения он минут десять наблюдал любовную сцену молодых людей – девушки с белокурыми волосами, завитыми в тугие локоны и черноволосого юноши с румяными щеками и длинными ресницами. Если бы картина была статична, он бы еще согласился, что чувство любви не лишено своей прелести, но юноша и девушка двигались, стонали, целовались…. Его передернуло так, что пульт выпал из рук. Наверное, он попросит мать унести телевизор из его спальни.
В поисках пульта он опустился на четвереньки и чуть не стукнулся лбом о стекло экрана, на котором, тем временем, любовное действо плавно перетекало в постельную сцену. Лихорадочно вдавив кнопку «стоп», он успел еще заметить полные груди, высвобожденные из кофточки героини фильма. Его бросило в жар от необъяснимой смеси эмоций; но экран, слава Богу, потух.
– Гадость, гадость, гадость! – рычал он, бегая по комнате, с ненавистью косясь на телевизор. Ему не виделось продолжение сцены, он попросту не знал, каким может быть продолжение, и есть ли оно вообще. Но ему было так противно, что он от всего сердца возненавидел и девушку с ее ангельской внешностью и бесстыдным поведением, и ее партнера, тыкающегося и сопящего, повсюду сующего свои потные ручищи. От злости и потрясения заболела голова. Он посмотрел на часы, продолжая шептать слово «гадость», уже забыв наполовину, отчего оно пришло ему на ум. Пробил час ночи. Пора принимать последнюю на сегодня таблетку. Он машинально вытряс на ладонь капсулу в синей оболочке и забросил ее в рот. Сухое горло протестующее сжалось, отказываясь принимать таблетку без воды. Он сунул в рот остывший блинчик с ягодной начинкой и стал жевать, остекленевшими глазами глядя на темный экран телевизора.
Недели две назад мать принесла ему несколько новых книг, рассчитывая, что он прочтет их с большей охотой, чем две предыдущие, которые он обозвал «бульварщиной», не вполне сознавая, что означает это слово. Те два детектива были наводнены трупами и кровавыми сценами. Ему понравилось, как главный герой убивал своих врагов. Он даже выписал некоторые выражения гнева и страстной ненависти, используемые в книге, но в конце его ждало жестокое разочарование: героя назвали преступником, а его противник – следователь с дурацкой фамилией Чижов, оказывающийся в дураках при каждом удобном случае, вдруг арестовал его и посадил в тюрьму на двадцать пять лет.
Ярости Дмитрия не было предела. Неужели у автора не хватило мозгов понять, что отрицательный персонаж выглядит более привлекательно, если и в конце книги оставляет сыщиков с носом?! Он с презрением отложил детектив в сторону. Теперь у него появилось новое чтиво, но он не был уверен, что оно порадует его больше.
На обложке стояло имя автора: Эдгар По. Сочинения. Том 1.
Мир ужасов поглотил его. Очнулся он в состоянии эйфории, когда пришло время принимать первую таблетку – в шесть утра. Книга была почти прочитана.
========== Часть 3 ==========
3.
Какой, спрашивается, ребенок мог родиться у Галины, если она умудрилась забеременеть после первого же в ее жизни полового акта, да и с кем! С ее тайным возлюбленным – местным наркоманом и мелким хулиганом Гришей Толмачевым, от которого нормальные девушки уже лет с двенадцати воротили нос.
Галя росла скромной тихоней, знавшей свое место, далекое от привилегированного, плохонько училась, но с уроков не сбегала. Школа представлялась ей всего лишь одним листком календаря: оторвал его, и жизнь поменялась. Мальчишки стали интересовать ее довольно рано, особенно те, кто не вписывался в общепринятые стандарты.
Внешне она, наравне с другими девочками, осуждала их, строя презрительные гримасы и поджимая губы. Втайне же она представляла, как кто-нибудь из этой разбитной шпаны стиснет ее едва выросшие грудки где-нибудь в раздевалке и проделает с ней все запретные штучки, о которых не принято говорить вслух. Но, конечно, ее никто не тискал. Пусть лет в тридцать она и научилась понимать свою привлекательность, и умело подавала ее немногочисленным любовникам, в четырнадцать она выглядела, как замухрышка без намека на женственность.
Школа быстро подошла к концу. Листок календаря, смятый, упал в мусорную корзину. Июнь звуками вальса закружил выпускников и пинком под зад вышвырнул их во взрослую жизнь. Галя треснулась больнее всех. Разве могла она предположить, что та нелепая, непродолжительная возня в пустом кабинете истории, превратит ее в женщину с кругленьким пузиком и отекшими ногами. Да никогда в жизни! Она с трепетом вспоминала, как Гриша – синеглазый, русоволосый красавец, проводивший все свободное время по барам и притонам, просаживающий все выигранные или украденные деньги на выпивку и наркоту, вдруг захотел ее, объявив о своем желании безо всяких церемоний. И она пошла с ним, завороженная его силой и одновременной слабостью: он уже и дня без наркотиков прожить не мог.
После ночи выпускного бала Галя больше не видела отца своего ребенка. Конец его был вполне предсказуем: передозировка, кома, смерть. Она узнала об этом, спустя много лет, и, верная себе, даже всплакнула над его ничтожной судьбой.
Ребенка она решила оставить, наплевав на мнение матери – проницательной, занудливой женщины, вечно сующей нос во все дела, но от слов, брошенных вскользь, в порыве ссоры, ей не раз становилось тревожно: «Вот родится урод какой-нибудь, вспомнишь меня, да поздно будет!»
Димка появился на свет немного раньше срока. Он сразу покорил ее сердце: маленький и беспомощный, он уже был любим и защищен. Она никого не считала таким красивым и замечательным. Сердце ее ныло всякий раз, стоило ей взять его на руки и заглянуть в розовое сонное личико с ямочкой на подбородке. Он стал ее любовью, страстью, целью в жизни. Ей уже начало казаться, что сын – ее счастливый талисман, и с его рождением она возвысится над толпой серых, одинаковых людей.
Мать неслышным призраком притаилась за спиной Галины, словно ожидая и призывая на нее беду. Она молчала и только застывала иногда, глядя на Димку своими круглыми, безо всякого выражения, глазами.
Когда мальчику исполнилось пять лет, Галина впервые заметила в нем некоторую странность: он прятался от света под деревья, под скамейки, за заборы, и принимался капризничать, стоило солнцу начать припекать. Все игры его стали напоминать побег от света или прятки.
– Очень чувствительный ребенок,– улыбаясь, пояснил доктор матери, закончив осмотр Димки. – Нежная кожа не обладает должным уровнем пигмента, вот ультрафиолет и жжет его.
– Но раньше такого не было! – Галина с тревогой покосилась на скучающего сына.
– Болезни, к сожалению, приходят с возрастом, – пожал плечами врач,– понаблюдаем его, возможно, помогут крема с защитой от солнца.
– И что же мне теперь не гулять с ним?!
– Ну что вы?! Гуляйте на здоровье, только в тенечке.
Долгое время Галина так и поступала. Она выводила Димку ранним утром и вечерами, а в пасмурную, но сухую погоду, он блаженно носился по двору целыми днями. Казалось, проблема решена, но к ней добавилась еще одна, куда более серьезная.
Однажды в дом к Галине и Димке (мать к тому времени уже умерла) пришел продавец постельного белья. Таких продавцов бродило по округе великое множество. Они предлагали то дубленки из искусственного меха, то кухонную утварь, то утюги, то постельные принадлежности. Цены у этих «коробейников» были значительно ниже, чем на рынках или салонах, и хозяйки охотно пользовались их услугами. Галина не была исключением. Она спокойно открыла дверь и впустила молодого человека с большой сумкой на порог. Розовые, голубые, синие, зеленые простыни и наволочки привели ее в восторг, и она, собрав в охапку понравившееся белье, понесла его на диван в прихожей. Молодой продавец, довольно улыбаясь, последовал за ней. Вдруг улыбка его сползла с лица, как по волшебству; дыхание прервалось, а ноги сами повернули к выходу. Галина вскрикнула и выронила белье на пол, покачнувшись и чуть не упав сама. Визг, раздавшийся внезапно, приковал ее к месту. Она даже не заметила, как со всей силы ударилась о журнальный столик. Уши заложило, но визг не прекращался.
Парень торопливо шагал к двери, поминутно оглядываясь, а за ним с разинутым во всю ширь ртом мчался Димка, издавая тот страшный нечеловеческий звук. Галина приросла к ковру. Визг уже забрался в самые сокровенные уголки мозга и дребезжал там на одной ноте, сводя с ума.
– Уберите его! – вдруг заорал парень и стал швырять в Димку упаковками белья, выхватывая их из сумки. Визг стих только для того, чтобы перейти в рык. Мальчик подпрыгнул и вцепился зубами в руку продавца. Брызнула кровь. И тут Галина очнулась.
– Дима! Прекрати немедленно! Прекрати! – она кинулась к сыну и рванула его на себя. Они оба упали на спину, только Галина еще ушиблась затылком о пол. Парень, плача и матерясь, прижимая к груди покалеченную руку, бросился вон из дома с криком:
– Я вернусь с милицией!
И тут же все стихло. Галина с трудом выползла из-под придавившего ее тела ребенка. Она не могла думать, она пока просто хотела убедиться, что сын ее жив и здоров. Повернув его к себе, она снова чуть не упала: его глаза были злобно вытаращены, а изо рта торчал кусок плоти с ободранной кожей и редкими волосками. Тошнота подступила к горлу, когда по подбородку ребенка потекла кровь, капая ему на рубашку.
– Выплюнь! – хрипло выдавила она, зажимая рот ладонями. – Выплюнь немедленно!
Димка вытолкнул кусок языком, и он шмякнулся рядом с ней, противно чмокнув.
– Какой ужас! – трясясь от нервных рыданий, она попыталась встать.
Необъяснимое, ужасное нечто заволокло ее рассудок, мешая думать. Перед глазами все еще стояла безумная сцена, в которой ее тихий, веселый ребенок играл роль бешеной собаки, чуть не разорвав человека прямо на ее глазах.
– Дима? – она позвала его, не зная еще, что скажет. – Дим? У тебя ничего не болит?
Серые глаза внимательно посмотрели на нее. Челка упала на лоб густым завитком, щеки побледнели. Все в порядке, только губы в крови! Боже! В чужой крови! Самообладание снова чуть не покинуло ее, но он ответил ей, как отвечал всегда на подобные вопросы:
– Нет, не болит, – он даже чуть пожал плечами, мол, чего у меня должно что-то болеть, это же нормальное дело для меня – покусать вонючего коммивояжера. Она содрогнулась.
– Димочка, зачем ты укусил дядю? – ее полные ужаса глаза впились в него, пытаясь разглядеть ложь.
– Не знаю, – лгать он явно не собирался. – Зачем он вошел в дом? Не надо было его пускать!
– Он принес мне посмотреть красивое белье, – начиная успокаиваться, попыталась объяснить она. – Мы же с тобой любим спать на красивых простынках.
– Да,– он опять пожал плечами, – только домой-то его зачем пускать?
– Но на улице неудобно разворачивать пакеты…
– Не пускай их больше! – он посмотрел на нее и вздохнул. Невозможно было постичь, что он хочет сказать этим несчастным взглядом и тяжелым, недетским вздохом. Ей вдруг вспомнились слова матери: «Вот родится урод…» Димка изучающее разглядывал ее лицо. Никакой он не урод! Вон, какой красивенький – все подруги завидуют. Завидуют-то, завидуют, только почему-то последнее время в гости не ходят. Ей вдруг пришла одна бредовая мысль:
– Димочка, а ты тете Марине или тете Наташе ничего не говорил?
– Только чтоб они не совали свои рожи в мой дом, – невинно моргая, выдал сын.
Галина села прямо на пол, обратно на то место, где сидела с упавшим на нее несколько минут назад Димкой. Теперь их лица были совсем рядом.
– Милый, но это ужасно невежливо. Это некрасиво! – она с трудом сдерживалась, чтоб не обозвать его, не ударить. Пришлось даже спрятать руки под колени.
– Нечего к нам ходить! – он шмыгнул носом и добавил: – люблю один.
– Хорошо. Только больше не груби, если к нам кто-нибудь неожиданно придет? Ладно?
Боже, разве это называется грубостью?! Это собачье поведение, укусы, рычание, неконтролируемая ярость…. Что ей говорить в милиции? Ведь наверняка этот милый молодой продавец сдержит слово, и завтра ей придет повестка. Как ей объяснить поведение сына окружающим, если она сама ничего не понимает?! Откуда эта ненависть к людям? Раньше он вполне дружелюбно встречал гостей, а в три года даже хвастался им своими новыми игрушками и бессовестным образом клянчил конфеты, будто она мало его кормила сладостями! И что теперь? Опять идти к врачу.
– Не будешь грубить? – заставила она себя повторить вопрос.
– Не пускай их домой! Не пускай! – он всхлипнул и прижался к ней. Ее рубашка вмиг стала мокрой от его непонятных слез. Она смотрела поверх его головы и напряженно думала. Все хоть сколько-нибудь разумные объяснения разбивались о стену страха и железной логики: ее сын не в порядке. Он болен. Болен его рассудок.
========== Часть 4 ==========
4.
Дождь лил уже неделю. Он так измучил мать, которая очень любила повозиться в их небольшом огородике, что Дмитрию даже стало жаль ее, уныло сидевшую на одном месте в гостиной у окна и тяжело вздыхающую. Сам он, разумеется, плевать хотел на погоду, но ему все же было бы приятнее, если б его симпатичная мама напевала, энергично гремя чем-то снизу, то поливала бы томаты в теплице, то готовила бы маринад для засолки овощей, то варила бы малиновое варенье, от чего по дому разносился прямо-таки божественный аромат. Дождь все испортил, и члены этой маленькой семейки сидели каждый у своего окна и скучали.
Тишина звенела и убаюкивала. Он и не почувствовал, как веки его отяжелели, и сон принял его в свое царство, предварительно отключив звуки, затуманив мысли.
Скрип, скрежет, грохот и изумленный вопль взорвали тишину. Хлопнула входная дверь: мать выскочила наружу, даже не предупредив его.
Дмитрий вскочил, еще качаясь от навалившейся после неурочного сна дурноты. Часы показывали четверть десятого. В такую погоду на улице совсем темно, значит можно открыть занавески и попробовать самому что-нибудь разглядеть. Прежде чем он добрался до окна, с улицы раздался вой сирен, и по стенам понеслись красные мигающие огоньки – или «скорая» или милиция. Случилось что-то серьезное. Сгорая от нетерпения, он выглянул в окно, бесцеремонно зажав в потной ладони дорогой зеленый бархат портьеры. От любопытства зачесался живот как-то сразу и изнутри и снаружи.
Зрелище, открывшееся его глазам было не из приятных. Его можно было назвать даже шокирующим, случись это лет двадцать назад, когда еще на телевидении не было криминальных новостей и журналистских расследований, не говоря уже о кинофильмах.
На мокром асфальте лежала темная фигура, судя по яркой одежде, едва различимой в свете фар автомобилей, женская. Это так же подтверждало и то, что ноги жертвы нерадивого водителя были обнажены, и на грубые мужские не походили. Из домика по соседству выскочила девчонка, и, рыдая, понеслась к лежащей фигуре:
– Мама! Мамочка! Мама! – от этих воплей просто кровь стыла в жилах, но Дмитрий поймал себя на том, что ему это даже нравится. Он пригляделся повнимательнее: девчонка – его ровесница, стройная, светловолосая – так красиво оплакивала свою несчастную мамочку, что ему стало не по себе. Вот бы еще знать, много ли пролилось крови?! Вот бы посмотреть на эту девчонку поближе: может, она даже испачкается в этой крови, а потом станет смывать ее под горячим душем. Он почувствовал возбуждение и приник к стеклу лбом. Девчонку подняли, к своему удовлетворению, он увидел на ее коленках грязь вперемешку с кровавыми потеками; она рыдала и вырывалась.
Погибшую женщину увезла машина, похожая на «скорую», но без мигалок. Дождь все хлестал и хлестал, равнодушно поливая место скорби тугими струями.
Снова хлопнула входная дверь. На этот раз снизу послышались торопливые шаги матери; она явно была взволнована и спешила поделиться с ним страшной новостью. Хорошо, что люди так и не научились читать чужие мысли, а не то он стал бы первым кандидатом в палату психиатрической лечебницы. Что почувствовала бы его мама, узнай она, до какой степени сексуального возбуждения дошел он, увидев кровь на коленях девушки?! Ему с трудом удалось одолеть это яростное чувство, это дикое желание вымазать девушку в крови всю, растерзать ее, а потом укусить, и кусать еще и еще, еще и еще!!!
Он сжал виски пальцами и надавил, собираясь с силами. Надо же, как он ослабел. Неужели это от возбуждения? Может, от страха? Вот еще! Он нисколько не испугался!
– Дима? – мать забарабанила в дверь. Должно быть, решила, что он в обмороке от увиденного. Он не ошибся, предполагая, что его мамочке совсем не доступны тайные закоулку его души.
– Я слышу тебя, незачем выносить мне дверь! – откликнулся он резче, чем обычно. – Сейчас открою, подожди минутку!
Из мрака коридора на него глянуло бледное, осунувшееся лицо в обрамлении темных развившихся волос. В руках у нее ничего не было, вопреки обыкновению. Видимо, она примчалась к нему сразу, как вернулась с места происшествия. Она плакала, и плечи ее безудержно вздрагивали. Похоже, что смерть соседки произвела на нее совсем другое впечатление, и вызвала полностью противоположные эмоции. Он не знал, что следует говорить в таких случаях, поэтому ляпнул первое, что пришло в голову:
– Круто, да?
Мать схватилась рукой за перила, и вовремя, иначе в их пригороде случилась бы еще одна трагедия.
– Как?!…Как ты можешь…восторгаться таким…такой?! – ее затрясло еще сильнее.
– Это не восторг, – спокойно произнес он. Что-то чуть-чуть кольнуло в груди, когда мать пошатнулась, но тут же отпустило. Не страх, не отвращение, а так, легкое сожаление о себе самом, что будет с ним, если она погибнет. Но она устояла, взяла себя в руки и разозлилась. Он зауважал ее в очередной раз.
– Ну, ты и тип, сынок?! Не думала, что сидение в четырех стенах превратит тебя в маньяка! Всю кровь разглядел? Ничего не упустил? А может, мне убийство тебе на дом заказывать, как ты на это посмотришь?!
– Ладно тебе, мам! – он усмехнулся. – Подумаешь. Я же не знал ее совсем. А дорога так далеко от моего окна, что толком ничего не рассмотришь, поэтому я и не испугался…и не расстроился, – добавил он интуитивно, чтоб окончательно усыпить ее бдительность.
– Да?! А твое «круто»? – она все еще тяжело дышала, накрепко завязнув в сетях очередного стресса.
– Ну, «круто» говорят не только от восторга. Это вообще…, так, выражение.
– Да… выражение, – она чуть расслабилась. – Может, и хорошо, что ты не ходишь на улицу. Черт знает, во что превратилась жизнь за окном. Иногда я начинаю понимать тебя в твоем нежелании общаться с людьми.
– Почему? – он с любопытством взглянул на нее, поняв, что в таком состоянии мать может наговорить много интересного.
– Представь только, милиция стала допрашивать дочь погибшей, когда та еще в себя не пришла. Плачет девчонка, визжит, в крови вся, а они: «Что вы видели? Где вы были? Сколько вам лет?» Нет, я точно скоро запрусь с тобой в комнате.
Он облизнул губы. Снова перед глазами предстала вымазавшаяся в грязи и крови белокурая красотка в ситцевом, промокшем насквозь, халате, под которым явственно угадывались пышные формы. Мороз и жар обожгли его кожу. Во рту пересохло.
– А как ее зовут? – вдруг спросил он у матери.
– Юля, по-моему, – хмуро ответила женщина, – я, правда, не уверена. Они не так давно сюда переехали. Хорошо еще, что отец жив – здоров, прокормит.
– А он кто? – почему-то мысль, что Юля окажется в доме наедине с мужчиной, пусть даже ее родным отцом, совсем не понравилась Дмитрию.
– А черт его знает.
Внезапно ему захотелось остаться одному. Он и раньше замечал, что не может общаться с каким-нибудь человеком дольше пятнадцати минут кряду; мать не была исключением, но ее он хотя бы переносил и сверх отмеренных пятнадцати, а вот кухарку, приходившую помочь с солениями в летние месяцы, и так же приходящую уборщицу, он терпеть не мог ни секунды. Представив себе, как чужие руки хватают его вещи, копаются (о, да, он убежден в этом) в их с матерью шкафах, читают их журналы, пьют из их чашек, он впадал в ярость и старался, по мере сил контролировать степень дозволенности этим грязным людишкам.
Он готов был убивать их, не щадя. Всех тварей, стремящихся проникнуть к ним в дом. И не важно, какова цель их визитов: будь это продавец тряпок, или электрик, зашедший проверить состояние проводки. Ненависть к чужакам зародилась в нем еще в глубоком детстве. Он с недоумением припоминал времена, когда позволял кому попало шастать к ним с мамой в гости, и спокойно наблюдал, как эти «кто попало» смело трогают, крутят в руках их вещи, пьют, едят из их посуды; и он оставался спокоен… до поры. Однажды к ним приехал мастер из газовой службы менять баллон с пропаном. Дмитрий вспоминал, как выбежал на звонок, волоча за собой грохотавший автомобильчик на веревке; он вообще тогда был до странности гостеприимным. Мать открыла дверь, и тут!.. О, Господи всемогущий! Мужчина, стоящий за порогом вдруг обнял ее и поцеловал в висок, как раз там, где кончалась полоска загара, и начиналась копна темных волос. Димка отступил к лестнице и тихо потерял сознание.
Потом все снова стало на свои места, только вот гостей он разлюбил, маленький сероглазый мальчик с застенчивой улыбкой, уже не мчавшийся к двери при каждом звонке.
Чуть позже произошел тот страшный случай с продавцом белья. Дмитрий до сих пор помнил то мерзкое ощущение во рту, когда мать заставила его выплюнуть кусок чужой плоти.
