Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"
Автор книги: Helen Sk
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Определить на глаз расстояние до соседского коттеджа он, естественно, не сумел, но зато решилась вторая часть задачи: как выйти из своего дома и войти к Юле незамеченным. Когда на улице ночь, плотная тень, отбрасываемая деревьями, делает их сады, соприкасающиеся низенькими заборчиками, совершенно черными, а что еще может послужить его цели, если не темнота. И окно Юля держит всегда открытым, благо, еще лето, и до сезона дождей как минимум недели две. И если задуматься, рассчитывать расстояние и время, требуемое на его преодоление, не так уж важно. Важна темнота и тайна.
Во рту снова возникла противная сухость, но просить мать принести ему воды Дмитрий не стал. Погасив маленький абажур, заменявший ему солнце, он, весь напрягшись, и проводя по иссушенным губам жестким языком, полез на подоконник. Физическими упражнениями он не занимался: мать, вопреки настойчивым указаниям врача, оберегала его от любого перенапряжения, порой, не разрешая ему даже брать у нее поднос с едой. Задыхаясь, Дмитрий смотрел вниз на бетонный обод, служивший карнизом, и проклинал накатившую дурноту. Руки дрожали, как у немощного старца. Вот еще проблема! Он с трудом вполз обратно, так и не решившись дотянуться одной ногой до карниза и отпуститься от подоконника. Сердце долбилось о грудную клетку, пот катился крупными каплями по обоим вискам. Господи, в кого он превратился, сидя без движения, без элементарных упражнений на дыхание или силу! Придется теперь как-то выкручиваться.
Он перевел взгляд с заветного окна на часы и ахнул вслух. Неужели он провозился так долго?! У героев его любимых книг и фильмов на подобные упражнения не уходило и четверти минуты. Они просто, ловко опираясь на ладонь одной руки, переносили тяжесть тела через подоконник и приземлялись по ту сторону преграды, успевая оглядеться и выхватить оружие. А он? Да его тут же и пристрелил бы…Ну, ничего, как-нибудь он эту проблему все же решит, благо, времени достаточно.
========== Часть 12 ==========
12.
Шелковистая шапка кудрей, переливающихся каштановым водопадом, наконец, улеглась подобающим образом. Теперь она была полностью готова. От «Женщины в розовом», подаренных Анатолием на их первый юбилей – целый месяц знакомства – кружилась голова. Наконец-то глаза сияли под загнутыми ресницами, а губы соблазнительно кривились в улыбке. Настоящее свидание! Впервые за много лет настоящее свидание с мужчиной, которого она любит, и впервые не опасается за его жизнь. Она уверена, что ее приготовления останутся незамеченными. С Димой, о чудо, произошла какая-то неописуемая, не поддающаяся логике, перемена. Раньше от малейшего шороха с ее стороны он настораживался и принимался истошно кричать, звать ее, чтобы убедиться: непривычный звук был вызван вполне безобидной причиной, и мама на месте, такая же, как всегда, измученная, в фартучке, со стянутыми в узел непокорными волосами. А еще – напуганная до полусмерти и постаревшая так, что никому и в голову не придет дать ей тридцать лет и пригласить на ужин.
Ей тридцать один. Когда она сказала об этом Анатолию, он улыбнулся, заметив:
– Врать-то. Это мне тридцать один, а тебе…, ну, – он закатил глаза, притворно задумываясь. Но она перепугалась, что сейчас он вдруг скажет: « А тебе, бабуля, лет сорок пять, а я просто люблю зрелых женщин: они до секса жадные!» Поэтому, когда он выдал: – Ну, лет двадцать пять – двадцать семь, может быть, – она слегка пискнула и как-то неестественно вздохнула.
– Галя?! – рассмеялся он. – Что это еще за истерика?
– Я думала…, – она вдруг осеклась, вовремя осознав, что мужчине не стоит слышать, что приходит в голову одинокой женщине. – Нет, ничего.
– Ты сегодня выглядишь так, словно собираешься сказать мне что-то важное. Не торопись, если так, потому что от твоей красоты я еще не пришел в себя.
Она легонько прижалась к его груди и покачала головой:
– Ничего важного или ничего такого, чего ты не знаешь.
– Галя, ты только не плачь. Я хочу, чтобы твои глазки оставались весь вечер накрашены.
– Ох, вряд ли они продержатся так долго.
– Сделаю все возможное.
Объятия. Целый мир из объятий, смеха, поцелуев. Танцы в мистическом, колеблющемся свете кафе. Шелк, розовый, как утро в августе, щекочет обнаженные бедра; даже платье включилось в эту томную, обольстительную игру, старую, как мир, и вечную, как Вселенная. Космос чувств. Какая глупость лезет в голову; хорошо, что люди не читают мыслей друг друга. Темнота такси, мчащийся город, спальня…
Галина вздрогнула всем телом и тут же схватилась за сердце, затрясшееся в панике. Время! Сколько времени она здесь?! Анатолий спал, ровно дыша; безупречное тело, небрежно прикрытое белой рубашкой, отдыхало, погруженное в сон, ничем не потревоженное. Ей пришлось самостоятельно приводить себя в чувства. Вдох-выдох, вдох-выдох, сжать ладони в кулаки, напрячься-расслабиться, еще раз, еще, еще…
Медленно она повернула голову к стоящим в изголовье часам. Хвала Господу, еще только пять!
«Хорошо, что еще только пять!» – тяжело переводя дыхание, подумал Дмитрий. Нога, измученная непривычными нагрузками, не гнулась, зацепившись стопой за оконный блок.
– Давай же! – захрипел он, отчаянно хватая безжизненную конечность. Давай! – пот лился градом, дыхания не хватало. Черт его дернул весь день карабкаться по окну, уподобившись макаке. Как же он устал! Хоть бы мать задержалась на часок-другой, замучила уже со своей бигбеновской точностью – ничего-то он не успевает!
Вот уже неделю он пытается научиться, как можно быстрее, перемахивать через подоконник, да вечно что-то мешает. То собственное беспутство и неуклюжие движения, то дикая, вот как сейчас, усталость тела, изнеженного и слабого. Видел бы его кто! Нога, наконец, отмерла и втянулась в комнату; не менее слабые руки не удержались на внутреннем, казалось бы, таком широком подоконнике, и Дима свалился на пол, ушибив все тело разом. Ух! От падения потемнело в глазах. Он обшарил непослушными пальцами голову, ноги, спину – резкой боли нигде не ощущалось. Ладно, пронесло на этот раз, верхолаз-одиночка.
– Дима, ужин будет через минуту, отмыкайся! – веселый привычный ритуал. Через минуту, как и обещает, мать возникнет на пороге с аппетитно пахнущим подносом и вторгнется на его территорию, прикрываясь его голодом, как щитом. Если б так не хотелось есть! Ни за что он не пустил бы ее к себе. Он теряет больше часа тренировок, но, не питаясь, ему вообще ничему не научиться. Так и будет болтаться на ветру, как сорванный листок, а дело не продвинется ни на шаг.
Галина носилась по своей просторной белой кухне, как угорелая: разогревала котлеты, резала хлеб – непременно черный, крошила на соседней досточке огурцы и редис, то и дело теряла соль, и крутилась на месте с проворностью ошпаренной кошки.
Успела! Даже крикнуть успела за минуту до положенного часа. Чудеса, да и только. Она хихикнула, вспомнив, как вот так же носилась по спальне Анатолия, собирая разбросанные по полу вещи. Что за день?!
Наверху щелкнул замок. Успела!
========== Часть 13 ==========
13.
День, другой, третий, неделя. Дмитрий оглянулся на календарь, висевший у двери. Скоро кончится лето, и проникнуть в дом соседки, просто отворив окно, ему не удастся. Ну, ничего. Теперь он уже кое-что может. Смеясь придушенным смехом, он легко перемахнул через подоконник, посидел на нем немного, любуясь ночью и вдыхая ее сладкие запахи с примесью прохлады. Звезды сияли, высыпав во всем своем миллиардном многообразии; Луна еще не взошла. Как можно не любить ночь?
С большой неохотой Дмитрий спрыгнул назад в комнату и совсем уж было зашторил окно, как вдруг взгляд его упал на соседский сад, мглистый, как и все вокруг. Движение. Белое платье или рубашка. Нет, все-таки платье. Что она там делает, ведь уже больше двух часов?! Ага, еще кто-то! Тащит ее, она сопротивляется.
Дмитрий снова сел на подоконник, закутавшись в портьеру, как рыцарь в плащ. Освещенное окошко Юлиной спальни тоже было распахнуто, и взгляду его, который даже не пришлось напрягать, вновь предстало бесстыдное зрелище. Уже безо всякого платья, полностью обнаженная, девушка прижималась спиной к небольшому комодику. Перед ней на коленях стоял мужчина, и что-то равномерно поглаживал, иногда взглядывая вверх на ее лицо. Дмитрий видел, как она легким, балетным движением подняла согнутую в колене ногу и поставила ее на край постели, явив своему преступному партнеру зрелище невиданных прелестей, за созерцание которых невольный зритель из соседнего дома продал бы душу одному рогатому существу.
Вспышка острого наслаждения пронзила его, как током. Брюки стали влажными; в голове застучало. Что за черт?! Девушка в окне извивалась под могучими ручищами, но Дмитрий уже не мог смотреть и осознанно воспринимать происходящее. Он оперся на подоконник трясущимися руками и пытался побороть внезапную слабость. Отчего-то захотелось спать…
Лег он прямо в одежде. Мокрые джинсы неприятно холодили бедра, но снимать их просто не было сил. Сон прямо-таки свалил его с ног. В очередной раз на ум пришло: хорошо, что мать просто так не входит к нему; хорошо, что не увидит его – жалкого, в мокрых штанах, сжавшегося под пледом, как напакостивший бездомный ребенок. И во всем его постыдном положении виновата эта белокурая потаскуха. По спине вновь пробежал холодок, когда он вспомнил ее прелестное обнаженное тело, и то, что было открыто одному и надежно укрыто от другого; от его взгляда! Что у нее там?! Почему этот здоровенный мужик стал ласков и покладист, как теленок? Неужели у этого местечка между женских ног такая власть?! Стоп! Хватит об этом думать! Иначе опять придет та вспышка наслаждения и помешает ему рассуждать здраво, строить планы возмездия. Устроила шоу! Знать бы еще точно, что не для него она старалась, а то можно потерять остатки самоуважения.
На утро ему стало противно до тошноты. Все смешалось: и похоть, и стыд, и восторг, и страх разоблачения. От такого набора ощущений хотелось выть и бросаться на стены. Солнце вызывало еще большее отвращение и ненависть.
Мать почему-то не приходила. Хотя из кухни раздавался звон посуды, и ее деловитая возня, Дмитрий с надеждой оттягивал момент, когда с лестницы послышится знакомый окрик. Но нет. А, не идет, и не надо. Он опять подошел к занавешенному окну. От невозможности узнать, чем занимается белокурая дрянь, когда на небе светит солнце, сводило скулы. Неужели никто не замечает по ее личику, насквозь бесстыжему, на какие безумства она готова, неужели никому не приходит в голову, что сослуживица или сокурсница – шлюха самой высокой пробы?! А, может, все знают, какая она, и пользуются ее услугами? Ее возят на красивых машинах, кормят клубникой, дарят духи, а она взамен позволяет любить себя, равнодушно уставившись на звезды за окном?
Это должно прекратиться. Должно. Он так решил.
Галина поставила чашечку с обжигающим кофе на край стола и задумчиво покачала головой. На поставленный Анатолием вопрос о здоровье сына, ответ нашелся не сразу. Ее многое удивляло и пугало последнее время, но внятно объяснить, что вызывает это напряжение, не могла. Счастье, что у нее есть мужчина, который любит и поддерживает ее, сделало Галину сентиментальной и невнимательной. После мучительных лет строжайшей дисциплины и экономии чувств, сердце требовало покоя, да и мозг – тоже.
– Он как-то притих, наконец, произнесла она. – Стал менее требователен.
– Это неплохо, – откликнулся Анатолий, помешивая ложечкой сахар, – ты говорила с ним?
– Пыталась, но он как-то прячется в себя. Мне иногда кажется, что он хотел услышать от меня что-то другое про любовь, про отношения… Я не знаю! – она снова покачала головой. – Когда мы говорили не эту тему, мне показалось, это я теперь вспоминаю, – уточнила она, бросив быстрый взгляд на лицо мужчины, – что он как будто чего-то ждал…
– Возможно, ваши взгляды не совпали? – предположил Анатолий, чуть нахмурившись. – Ведь неудивительно, что поколения отцов и детей по-разному смотрят на вещи. Вдруг он решил, что ты читаешь ему мораль, мало ли, что ему взбрело в голову. Нет, Галюша, рано делать выводы и пугаться. Пока я не вижу особых отклонений. Вот если бы я осмотрел его…
– Даже не думай! – она чуть не пролила кофе, так дернулось все ее тело, непроизвольно, как по команде, вернувшись в состояние ужаса. – Ты, что, хочешь, чтоб он нас обоих сожрал?! – слезы закипели на глазах и почти тут же высохли. Ее руки скользнули в его; теплый шепот убаюкал вспышку паники.
– Тише-тише. Это же понятное желание врача познакомиться с пациентом, о котором ему известно только понаслышке. Но желать – не значит, сделать. Я все прекрасно понимаю и не стану вторгаться в вашу жизнь.
– Вторгайся только в мою, – она обессилено улыбнулась. – Господи, до чего я дошла! Все воспоминания, любые, связанные с Димкой, хочется поскорее изгнать из памяти, как дурной сон. Интересно, медицина еще не дошла до таблеток для амнезии?
– Ручей забвения? – рассмеялся Анатолий. – Как поэтично и глупо, Галя. Прекращай-ка истерику, милая!
– Уже, – улыбнулась она, не выпуская из своих рук его теплые пальцы.
– Молодец, – он сжал ее руку в ответ.
– Только сейчас посмотрела на себя со стороны, – проговорила она, деликатно оглядывая зал ресторанчика и присутствующих редких посетителей, – вот смотрю-смотрю: все люди как-то живут. У всех какие-то беды, проблемы: то со свекровью не ладят, то муж пьет, то жена шляется, ничего, живут, смеются, свободны! – она вздохнула и слабо улыбнулась Анатолию, словно извиняясь. – Да, у всех проблемы, но музыку-то они могут себе позволить послушать! Погулять в пятницу или среду могут!
– Не преувеличивай своих несчастий, – остановил он ее. – Ты забываешь о больных людях, я имею в виду, неизлечимо больных, о бездомных, о тех, кто укрывается на ночлег в коллекторе, об одиноких стариках. Музыка? Да им бы не замерзнуть ночью или добыть кусок хлеба! Любовь? Свобода? Они позабыли, что все это существует на самом деле, а не в их снах. Ты в состоянии решить свои проблемы, пусть и не в полном объеме и не до полного удовлетворения, а им остается только одно – смерть. Знаешь, Галя, я практикую всего восемь лет, включая институтскую практику, а уже такого навидался! И с каждым годом, да, какой там, годом, днем, я пугаюсь отворяющейся двери моего кабинета. Вдруг зайдет человек с печатью смерти на лбу, и я не смогу ему помочь, не потому что я такой бездарь, нет, я не отказываю себе в некотором таланте врачевателя, а потому, что у него не хватит денег на лечение! Вот представь, для лечения Димки изобрели лекарство, но стоит оно очень дорого, извини, что причиняю тебе боль, но иначе через твой страх и отчаяние я не пробьюсь, представила?
Она кивнула. Ей легко было, как наяву, увидеть склонившуюся над Димкой медсестру со шприцем, вводящую в кровь ее дорогого сыночка живительный препарат. Черт, да сколько бы он не стоил!…Она зло глянула на Анатолия, но уже поняла, о чем он пытается сказать ей: ее горе преувеличено ею самой, как и всяким другим человеком, считающим себя исключительным. Наедине с собой никогда не решишься на подобное открытие, пусть даже нищие и убогие выстроятся в ряд под ее забором, и стоны голода начнут будить ее по утрам.
– Ну? – он встревоженно заглянул ей в лицо. И хотя она видела его тревогу и сочувствие, для нее не прошла незамеченной и тень глубокой убежденности в своей правоте. Впервые сила его характера заворожила и подчинила себе ее сердце и разум.
– Я бы многое отдала, чтобы вылечить Димку, – опустив голову, ответила она. – У меня есть деньги, мне папа оставил… – Анатолий не прерывал ее, – но я понимаю, что ты хочешь сказать. И если б у меня, у нас, короче, будь я бедна, мне осталось бы только отравиться или отдать Димку в интернат…
– Сменим тему, хватит мучиться, – с трудом произнес он. – Давай будем решать проблемы по мере их поступления: понадобится Димке профессиональная помощь – найдем, не на необитаемом же острове живем, а жаловаться друг другу на жизнь больше не будем, и так в неделе всего один вторник, хорошо?
– Конечно, – она кивнула и тихонько добавила с лукавой искоркой, мелькнувшей в ее почти всегда печальных глазах. – А давай мороженного закажем?
– Грамм по пятьсот, да? – он рассмеялся и подозвал официанта.
========== Часть 14 ==========
14.
Ночью поднялся ветер. Из окна сильно потянуло дождем, хотя улицы, судя по его наблюдениям, оставались сухими, и по подоконнику не барабанили тяжелые капли. Придется поспешить: с этим ветром может прийти осень.
Ноги слушались беспрекословно, а вот руки, вроде уже адаптировавшиеся к нагрузкам, почему-то тряслись. Он прислушался к себе: так и есть, дрожь объясняется страхом. Вон как бухает сердце… Ладно, сейчас сделаем самое важное, а потом позволим себе минутку отдыха. Он перенес тяжесть тела вслед за второй ногой, перехватился покрепче и, зажмурившись, разом разжал пальцы. Падение оказалось легким и очень удачным – прямо на мягкий газон.
Боже! Он выпрямился, борясь с восторгом и ужасом. Сырой воздух влился в легкие бальзамом. Кожа сама, казалось, потянулась к сырости и ветру. Он раскинул руки в стороны и несколько раз глубоко вдохнул холодный ночной эликсир. Побег из тюрьмы. Вот, что чувствует человек, выпущенный на свободу! Под тапочками мягкий ковер из цветов и травы странно, неслыханно шуршал. Листья яблони, росшей под его окном, щекотали щеку и шею, как шелк, как… он не знал и не мог даже представить, с чем можно сравнить подобные прикосновения. Может, с поцелуями?
Ночь длилась и длилась. Ветер шумел где-то под небом, чуть задевая верхушки деревьев. Где-то вдалеке, там, где сине-зеленой стеной возвышался лес, стоял гул, мощный, строгий, пугающий. Какие знакомые звуки, но какие же они чужие, будто кто-то включил их на полную громкость с функцией «долби». Дмитрий огляделся. Соседский дом белел прямо перед ним сквозь кусты сирени. Рукой подать.
Он сделал шаг, другой, ощущение ходьбы по ковру не проходило. И почему он так долго лишал себя этого?! Ну, ничего, теперь все будет иначе, ведь он нашел выход.
Заборчик он преодолел одним прыжком, поломав, правда, при этом стебель кабачка, разлегшегося посреди огромных листьев сытым поросенком. Впрочем, стебель он сразу приладил, чтобы утром никто не обнаружил следов ночного гостя. На цыпочках он приблизился к приоткрытому окну, встал на выступ фундамента и заглянул внутрь.
Девчонка лежала на постели и что-то читала с фонариком, заслонившись от двери одеялом. На шорох она среагировала с проворностью полевой мыши: накинула одеяло, погасила фонарик и притаилась, не дыша.
– Эй! – позвал Дима, обалдевший от молниеносности происходящего. Как же убедить себя, что это не сон? – Эй, ты, вставай, не придуривайся!
– А ты кто? – перепуганное белое-белое лицо высунулось и обратилось к нему.
– Тебе-то что?
– Ты что, больной?– и хоть она злилась, видно было, что такой поворот ее не пугает, если не сказать забавляет.
– Пусти, я войду! – Дмитрий попытался открыть окно шире.
– Зачем это? – в голосе ее явно послышалось кокетство.
– А ты не знаешь? – схитрил он.
Залазь, – хмыкнула она, и сама открыла окно. – Давно ко мне такие хорошенькие мальчики не захаживали.
Пришлось повозиться, но с грехом пополам он все же справился. Они оказались лицом к лицу – женщина, уже повидавшая жизнь, хоть и отпраздновала недавно свое семнадцатилетние, уже познавшая и смерть, и любовь, и, наверняка, презрение и унижения, и он – мальчик, видевший за свои четырнадцать только двоих человек – маму и доктора, лишенный теперь даже телевизора и скандалов, ведь мама так старательно выполняла все его требования.
Вблизи Юля оказалась совсем не такой красивой. Волосы ее, белокурые, как ему нравилось, оказались крашенными, о чем свидетельствовали небрежно запущенные черные корни. Рот был маленьким и невыразительным, глаза почти без ресниц, а щеки сплошь в веснушках. Димка был разочарован. Идеал разбился, как стеклянный стакан, и мальчик с ужасом ощутил, как откуда-то из его черного нутра поднимается уже знакомое раздражение на весь грязный человеческий род.
Девушка ничего не заметила. Она стала вести себя по отработанной схеме: скинула с плеч одеяло и как бы невзначай показала полную грудь, тоже всю обсыпанную веснушками; сосок оставался розовым и крупным, как вишня.
– Хочешь?– хрипло спросила она Димку и дотронулась рукой до его густых темных волос. Он вздрогнул и отстранился, раздражение настолько овладело им, что никакие дразнящие прелести не могли привести его в чувства. Он видел только грязь и разврат, и не понимал, что сам является виновником ее поведения. Его нежные, искусанные губы, запавшие глаза в длинной бахроме ресниц, бледность и нервозность завели Юлю больше, чем самые изысканные ласки опытных любовников. Мальчишка источал сексуальность и опасность. Ей хотелось его неудержимо. Стало не до кокетства и приличий. – Поцелуй меня, – простонала она, притягивая его к себе,– ты, что, ничего не видишь?!
Он не стал целовать ее, придя в ужас от одной мысли. Вместо этого он сорвал с нее одеяло и резко раздвинул ее ноги. Юлька, впрочем, не сопротивлялась. Вот это колдовство! Пальцы его сами потянулись к нежной плоти.
– Ой, да не того уже! – застонала она еще громче и рывком расстегнула его джинсы. – Иди сюда, вот сюда!…
Ее стоны и визги, перешедшие в плач, истерзавшие его слух, наконец, стихли, став ровным сонным дыханием. Димка пошевелился, борясь с тошнотой, поднялся, застегнул брюки… Что же он с ней сделал? То, что он думает? То, чем занималась она с отчимом? Значит, ее грязь перешла к нему, и теперь она имеет какую-то власть над ним? Только не это. Он этого не хочет.
В комнате было холодно и сыро. Обстановка не поражала воображение: стол, кровать, комод с зеркалом, заваленный всякими безделушками, а на столе даже не убрано после ужина, стоят чашки, тарелки, валяются грязные вилки, нож, открытая банка паштета и несколько кусков уже подсохшего хлеба
Он взял нож в руку и обернулся к спящей. Не должно быть так много грязи на свете, да и он очистится, если сделает то, о чем думал так долго накануне своего освобождения.
Кровь брызнула на постель; ее горячие капли попали ему на руку и стали разъедать кожу. Мерзкие хрипы стихли, ноги и руки перестали дергаться; все тело обмякло. Дима вытер нож простыней, все время, помня о прочитанных детективах, и, забравшись на кровать, перешагнул через мертвую девушку. Кончиком рубашки он вытер подоконник, уже стоя по ту сторону комнаты и медленно, словно прогуливаясь, направился к дому. На душе было радостно и тихо.
Галина спала, как убитая, что было удивительно. Обычно в такие завывающие ветром ночи, она лежала с открытыми глазами, слушая тиканье часов, деля страх пополам с надеждой, и ждала перемен. Почему-то ветер обладал для нее такой таинственной властью менять жизнь. Обычно к утру, она забывала о своих ожиданиях, но следующая ветреная ночь вновь заставляла ее воображение рисовать какие-то несбыточные картины.
Но не сегодня. Ветер выл, а к утру еще, и ливень хлынул, заливая следы в саду, но Галина мирно спала, завернувшись в теплое одеяло, и видела самые обыкновенные сны. Наверное, любовь усыпила ее бдительность и наобещала много чего заманчивого, не то, что этот глупый, бесчувственный ветер.
========== Часть 15 ==========
15.
Традиционный кофе был готов и дожидался своего часа, отстаиваясь в турке. Утро выдалось прямо-таки ледяным, и Галина не спешила менять теплую, вкусно пахнущую кухню на сырой туман, в котором вполне можно было заблудиться. Она стояла у окна, рассеянно кроша сыр, и боролась с зевотой. Сколько не спи, а холодным, мглистым утром, когда с трудом верится, что солнце вообще существует, бодрость не наступит, сколько не призывай ее ароматами кофе или энергичной пробежкой. Галина знала по себе, что до обеда так и будет клевать носом. Рот открылся, зевая в тридцатый раз.
К соседскому дому подъехала какая-то машина, за ней еще одна, и Галина, так и не закрыв рот, подалась к окну, чуть не треснувшись лбом о стекло. От увиденного можно было вообще вывихнуть челюсть. Двое крупных мужчин в милицейской форме, вывели соседа, одетого в майку и трико, заломив ему руки за спину. Мужчина что-то кричал, пытался обернуться назад , словно вид его родного дома заворожил и не отпускал его.
«Это должно было случиться, рано или поздно!» – чуть придя в себя, подумала Галина, вспомнив глаза соседа, злобные, глубокие, шарящие по лицу собеседника, как назойливые лучи фонаря в кромешной тьме. Ей постоянно казалось, что Олег совершает что-то непристойное, хотя ни шума, ни звука скандалов из их с падчерицей дома не раздавалось. Да еще слова Димки не выходили из головы. Вдруг он на самом деле видел какую-нибудь пакость?!
Тем временем, за окном неожиданно началось второе действие спектакля: из второй машины, оказавшейся скорой помощью, вышли два человека в белых халатах, вынули носилки и направились к дому. Галина снова разинула рот, потеряв остатки самообладания. Люди с носилками появились на пороге, неся чье-то тело, накрытое простыней. Мужчина, которого уже почти удалось запихнуть в автомобиль, рванулся, истошно вопя: «Юленька! Юля!» Его скрутили, и через секунду дверцы за ним захлопнулись.
– Боже! – Галина села на первый попавшийся стул. – Юлька? Он, что же, убил свою Юльку? Да, нет, бред какой-то, вон как он убивался…
Часы пробили восемь. Она опоздала на работу, но это ничто, ничто…Только бы Димка не узнал, не разволновался! Она прислушалась: в доме стояла звенящая тишина, похоже, сын спал. Слава Богу.
Раздвинув портьеры ровно настолько, чтобы прошла голова, он с интересом наблюдал вышеописанную сцену, только ни волнения, ни страха не испытывал. Ему было весело и интересно. Нормально! Они арестовали Юлькиного старого козла, вот это поворот! Выходит, он убил одним ударом целых двух зайцев! Какие, оказывается, сюрпризы подкидывает жизнь. А мама, наверное, в шоке. И тут его разобрал смех. Хорошо, что Галина находилась на полпути к работе, иначе к ним в пригород приехала бы еще одна «скорая». Он хохотал, как сумасшедший, давясь, хватаясь за живот, сгибаясь пополам, хохотал, пока не заболели все мышцы, и не застучало в висках. Будь в его лексиконе слово «триумф», он употребил бы его. Он написал бы его на стенах своей спальни. Ощущение победы наполнило его неизведанным ранее счастьем.
Как только у Галины выдалась маленькая передышка, она позвонила Анатолию в клинику; у него во всю шел прием. Говорить было неудобно: кругом вертелись сослуживицы с любопытными мордочками, а его, наверняка смущали нетерпеливые взгляды пациентов, требовавших к себе стопроцентного внимания доктора. Но тревога Галины передалась и ему, чуть ли не первый раз в жизни пренебрегшему своими обязанностями.
– Чего именно ты боишься? – негромко спросил он ее. – Того, что Димка мог видеть картину ареста Олега или труп Юли?
– Не знаю. Скорее всего, не того, что именно видел: он у меня по телику чего только не насмотрелся. Не знаю, Толя, мне просто страшно, как будто вокруг что-то происходит, а я не в курсе.
– Конечно, происходит! У тебя соседку убили!
– Да-да, но я не это имела в виду. Что-то происходит с Димкой. Он тихий. Меня не контролирует почти, не орет, не злится. Сидит, как сыч, в своей комнате, и все. Что с ним, Толя?!
– А ведь ты права, – в голосе его появилась напряженность, – какое-то событие вызвало эти перемены, существенные, даже на взгляд не специалиста. Или он что-то увидел, и пока не может дать увиденному здравую оценку, поэтому пережидает, или он узнал о нас…
– Боже ты мой! Только не это! Это значило бы, что он вынашивает какой-то план, и до поры решил не выдавать себя.
– Попробуй поговорить с ним. Ни о чем. Не спрашивай его о здоровье, не лезь в душу. Зайди на пятнадцать минут, которые тебе официально разрешены, принеси тортик, салатик, еще чушь какую-нибудь, и просто поговори. Если он начнет злиться, понаблюдай, что именно вызвало злость. Проверь себя, заговорив снова на эту же тему… Нам нужен ключ к его поведению, понимаешь?
Она кивнула, сжимаю трубку мобильника, рискуя его сломать:
– Да, Толя, понимаю.
– Умница. Мы увидимся во вторник? – голос его обрел легкость, потеплел, чем вселил в нее уверенность.
– Конечно, – она улыбнулась. – Я приеду к часу.
– Отлично. Пообедаем вместе, а потом – на озеро, пока погода совсем не испортилась, да?
– Да. Спасибо, что выслушал.
– Нашла, за что благодарить! К тому же, кто кроме тебя будет бить тревогу, если вдруг с Димкой, не дай Бог, что-нибудь случится? Обычно вот такие, мелкие, на первый взгляд, незначительные, сомнения и помогают распознать серьезные изменения. Не расслабляйтесь, коллега! Ну, все, целую, пока! – торопливо попрощался он, и Галина огорченно различила чей-то возмущенный голос, делающий замечание ее любимому доктору.
По пути домой она заехала в супермаркет за сахаром; приближалось время сбора яблок, а Димка так любит порожки и повидло.
Выгружая десятикилограммовую сумку из багажника, Галина поначалу и не заметила поджидавших ее гостей. Но когда вежливый голос окликнул ее, по телу пробежала дрожь изумления пополам с ужасом. Милиция! Боже! У нее дома!
Рука ныла под тяжестью сумки, ключи, оброненные, валялись в мокрой траве. Сердце колотилось, отдаваясь болью где-то под лопаткой.
– Что вам угодно? – со злой иронией откликнулась она, совершенно не представляя, как надлежит общаться с представителями власти. На всякий случай она решила не останавливаться, и прошла сразу к запертой калитке. Барк – здоровенный «кавказец», заходился от лая.
– Нам нужно задать вам несколько вопросов, – мужчина стал приближаться к ней, показывая раскрытое удостоверение, – моя фамилия Сафонов, я веду дело об убийстве вашей соседки Юлии Маковской, вы что-нибудь слышали сегодня ночью?
Галина поставила сумку, нашла в траве ключи и подняла на капитана Сафонова невинный, чуть заинтересованный взгляд. От всего ее облика веяло спокойствием и легким безразличием. Такая разительная перемена произошла с ней за те несколько минут, что потратил капитан на представление. Ей вполне хватило этого времени, чтобы сообразить одну простую вещь: замкнись она, и милиция вломится к ней в дом, а там – Димка! Никто не станет церемониться с больным мальчиком. Зайдут, натопчут, накурят, а ей потом отпаивать сына лекарством и бояться оставить дома одного.
– Значит, это Юлю увезли сегодня утром? – тихо спросила она и нахмурилась.
– Именно так. Вы слышали что-нибудь? – повторил свой вопрос Сафонов.
– Ночью было тихо. Да, погода, как с цепи сорвалась, но ни криков, ни выстрелов я не слышала. Я спала крепко и вроде не просыпалась, – Галина поежилась от холода.
