Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"
Автор книги: Helen Sk
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
– Мама, иди спать, – он поднял на нее ставший измученным взгляд.
– Спокойной ночи, – послушно произнесла она в ответ. «Боже, кокой он несчастный! Почему это случилось именно с ним? Он выглядит совсем больным и постаревшим; неужели этот случай произвел на него такое впечатление?! Можно себе представить! Что за жизнь! Какая ужасная жизнь, если человеку даже не нужно выходить из дома, чтобы почувствовать весь ее ужас!»
Ей очень хотелось обнять сына, прижать к своему плечу его голову и покачать, успокаивая, но она хорошо помнила, чем может кончиться такое проявление заботы. Поэтому она тихо вышла и закрыла за собой дверь.
========== Часть 5 ==========
Комментарий к Часть 5
Ребята, подписчики или новые читатели, дайте обратную связь) Произведение будет выложено в два-три дня. Хочу понять, стоит ли менять направленность, или стерпите только Эндрилов
5.
Впервые она услышала голос Илиги Жаровской лет пять назад, когда заболевание или отклонение Дмитрия (все называли это по-разному) только начинало прогрессировать. Именно тогда он стал запираться в своей спальне на целые сутки, предоставляя ее самой себе.
Галина не была музыкальна, а тут вдруг прикипела всем сердцем к этому неожиданно ласкающему слух голосу. Строго говоря, музыку Илиги нельзя было причислить к классической: все было проще, доступней, современней. И по телевидению ее показывали не как Монтсеррат Кабалье или Любовь Казарновскую – в длинных сверкающих нарядах, а по-простому: в синих джинсах, майке, катящей по длинному шоссе в машине с откидным верхом. И этот голос! Голос, поющий о любви, свободе, счастье, голос, несущийся вместе с ней мимо зеленого бора, полей иван-чая, озер с серой гладью безмолвной воды, голос, вселяющий надежду.
Галина могла бы похвастаться, что собрала самую полную коллекцию дисков с записями любимой певицы. Ее подруги искренне недоумевали, как и где она умудрялась доставать редкие концертные записи, записи интервью, где она брала постеры с автографами?!
И с музыкальным центром для прослушивания любимых песен ей повезло: его привез один тайный воздыхатель и продал за четверть цены, не столько надеясь на взаимность, сколько мечтая сбыть невесть откуда взявшуюся вещь с рук.
А вот сын ее пристрастий к искусству не разделял. Стоило ему только услышать голос мадам Илиги, как его бросало в ярость, и он немедленно требовал выключить « этот жуткий вой». Это было, пожалуй, единственное, в чем мать и сын категорически не сходились, если, конечно, не считать ее ухажеров.
Она много раз пыталась объяснить сыну, что ни за что не оставит его одного, не променяет их уединенные вечера на сомнительные удовольствия от встреч с чужими мужчинами, но все было бесполезно, она кожей чувствовала его страх. Он, по ее мнению, стал бояться не только вторжения чужаков, но и одиночества, в котором мог внезапно оказаться, благодаря родной матери. Напрасны были слова, напрасны уговоры. Стоило ей начать одеваться, сын словно сходил с ума, угадывая своим чутким ухом и скрип шкафа, где она хранила только выходные платья; и ее особые шаги – торопливые и легкие – так она порхала, только влюбляясь; и шум автомобиля, урчащего за оградой.
У нее были любовники, но чтобы встречаться с ними, удовлетворяя нерастраченную нежность и потребность в ласке, ей приходилось идти на чудеса конспирации, почти такие же, к каким прибегала она, чтобы послушать Илигу. Сын вырос больным. Болезнь превратила его в эгоиста. Это было данностью, привычным знанием. Это было, как знать, что за осенью приходит зима, или, если не поливать цветы, они завянут. Но стоило ей влюбиться, она прозревала, с ужасом понимая, что живет в преддверии ада, куда заказан ход счастливым с букетами роз и обручальными кольцами. Влюбляясь, Галина много плакала, много думала, а в результате бросала очередного друга, в душе опасаясь за его, а чаще, свою жизнь. Привычка, трусость, вошедшая в привычку, жалость к сыну, неуверенность в себе и постоянная потребность в свободе и сводили ее с ума, и держали в форме. Только во сне ей снились зеленые просторы, синие горы, небо, цветы, ей снился светлый дом, слышался чей-то счастливый смех. Просыпаться было так тяжело и так необходимо.
Часто, стоя перед зеркалом, Галина смотрела на свое отражение с чувством полнейшего недоумения. Ни одного объяснения ее несчастий не удовлетворяло ее, и вопрос «почему?» повисал в воздухе, оставаясь без ответа. Ее немного изнуренное лицо, смуглое от постоянного пребывания в саду на солнце, с возрастом приобрело некую одухотворенность, глаза были большими, наивными, совсем девичьими, волосы – густыми, шелковистыми, манеры – сдержанными. Наконец пришло время, когда на нее стали обращать внимание мужчины, а она не могла насладиться своей властью над умами и сердцами, потому что просто разучилась радоваться, отдаваться покою, раскрепощаться. Ее чувства сидели, словно запертые в тюрьме за толстыми стенами и коваными решетками. Оставалась только музыка.
Думая о своей странной, такой неудавшейся жизни, Галина иногда забывалась прямо на грядках, уронив руку с лопаткой на молоденькие курчавые листики петрушки. Забывшись, она слышала музыку Илиги, звучавшую у нее в мозгу, и только так отдыхала от постоянного непроходящего напряжения, в котором ее держали хрупкие руки сына. Днем он не беспокоил ее, особенно, когда она работала в саду, и тишина наполняла ее редкими минутами покоя.
Но однажды этой дневной расслабленной картине пришел конец, и впоследствии еще долго, даже днем, даже, когда яркое солнце жгло кожу и слепило глаза, Галина вздрагивала и вся сжималась, чуть заслышав голос сына, зовущий ее со второго этажа их маленького коттеджа.
Как-то в полдень она решила прилечь в гамаке, пристроенном ею между тенистой стеной дома и заборчиком, отделявшим их участок от соседского. Ветерок убаюкал ее, тишина успокоила, и она провалилась в сон, будто не спала неделю. Над ухом чирикала какая-то птица, по верхушкам сосен, окружавшим пригород синим амфитеатром, шелестел густой ветер, но при этом стояла такая тишина, о какой мечтает любой городской житель, мучаясь в духоте офиса.
Внезапно глаза ее открылись. Синее-синее небо высоко над головой казалось по-прежнему теплым и свежим, птица выводила свои незамысловатые трели, сосны клонились под верховиком, но сердце почему-то колотилось, бешено сотрясая все ее тело. Галина села и прислушалась: в доме что-то происходило. Позже, спроси ее кто, почему она помчалась в дом, теряя по дороге тапочки-шлепки и дико вытаращив глаза, она объяснить бы не смогла. Ее гнала какая-то сила, которую склонные к сантиментам люди именуют чутьем, а прагматики – инстинктом.
– Дима! – заорала она, врываясь в холл и оглядываясь в поисках сына. Память подсказала ей, что сына не стоит искать здесь, где полно света и солнца, и Галина поспешила к лестнице. На площадке перед дверью в спальню Дмитрия она остановилась, задохнувшись одновременно от быстрого бега и странной возни, шум от которой сразу донесся до ее слуха. Проигнорировав запрет на свободное вхождение в его спальню, Галина так грохнула по двери всем корпусом, что чуть не сорвала ее с петель.
Потом думать было уже некогда. Вот какое поведение следует именовать инстинктом. Она сразу увидела сына, бросающегося на окно с зажатой в руке хоккейной клюшкой, так и не пригодившейся ему в детстве из-за быстро развивающейся болезни. За окном трепыхался несчастный работник, нанятый соседом для опрыскивания яблонь химикатами против вредителей. Галина сразу узнала этого пенсионера-дачника, предлагающего всем свои услуги агронома в отставке; она и сама подумывала нанять его себе в помощь, чтобы довести до ума кусты красной смородины.
Видимо, несчастный агроном имел неосторожность поместить стремянку со стороны окна Дмитрия, как раз там, где благодаря заботам погибшей соседки росли пышные яблони. Сын, увидев постороннего за окном, да еще и на уровне его комнаты, озверел, как это случалось с ним обычно, и впервые в жизни распахнул створки, несмотря на свою светобоязнь. Хорошо еще, что дальше размахивания клюшкой перед носом несчастного дело не пошло, но было ясно, что бедный пенсионер больше никогда в жизни не притронется к лестнице и опрыскивателю.
– Дима, прекрати! – Галина ворвалась к сыну и схватила его за плечи.
– Свет! Свет! – он уронил клюшку и отскочил от окна, будто только сейчас понял, что в комнате вовсю сияет солнце.
– Уберите его! – верещал с лестницы мужчина, хватая ртом воздух и прижимая ладонь к груди.
Только когда перепуганная, да еще измученная стыдом за поведение сына, Галина догадалась задернуть шторы, шум стих. Дмитрий сел на пол, утирая пот со лба, пенсионер замолчал, увидев, что орать попросту не на кого, а сама Галина вообще не могла вымолвить ни слова. Глядя на склоненную темноволосую голову, она отрешенно думала, как бы они жили, если б ее отец не оставил ей коттедж за городом. Им пришлось бы поселиться в многоквартирном доме, с множеством соседей, когда в дверь звонят все кому не лень, спрашивая то сахарку, то подать на пропитание, то жалуются на шум, или, что вы их топите. Вряд ли Дима выжил бы в таких условиях,…и уж не лучше бы ему было погибнуть?!
От таких мыслей ей стало совсем плохо, и она тоже села на пол, закрыв лицо руками. Она знала, что ей следует сейчас пойти и извиниться перед стариком, но она была не в состоянии двигаться. Сын убивал ее.
========== Часть 6 ==========
6.
Был вторник – день, когда мать оставляла его совсем одного, уезжая в город пополнить запас продуктов. Ее маленький автомобильчик – дамская «тойотка» – капризно пофыркав, скрылся в пыли. Дмитрий, подглядывающий за отъездом матери через узенькую щелочку в портьерах, наконец, отошел от окна и задумчиво опустился на диван. Свет пугал его по-прежнему, люди все так же раздражали, лишь полное одиночество по вторникам давало ему некоторую передышку. Люди и свет были повсюду. Даже за закрытыми наглухо портьерами могли оказаться люди. Чего им нужно? Зачем они хотят увидеть его, рассмотреть, причинить вред? Он же к ним не лезет! Не заглядывает с приставных лестниц в окна, не звонит в дверь или по телефону, не шумит. Мать сказала, что у него очень редкая болезнь, и она вызывает повышенный интерес у окружающих. Ему не нужен их повышенный интерес. Это их проблемы. Если им не удается удовлетворить любопытство, пусть пьют лекарства!
Он нервно поежился, вспомнив сегодняшний сон. Чего ради ему стали сниться такие яркие сны, да еще населенные ненавистными людьми?! Во сне, привидевшемся ему под утро, к нему пришла та девушка из соседского коттеджа. Она, улыбаясь, приближалась, смело и нагло глядя ему прямо в глаза.
– Чего ты хочешь? – спросил он ее.
– Коснуться тебя, – ответила она, продолжая шаг за шагом двигаться к нему.
– Зачем?
– Ты же этого тоже хочешь! – удивлению ее не было предела. – Я знаю это, ты сам сказал.
– Ничего я тебе не говорил! – крикнул он ей, уже почти вплотную подошедшей к нему.
– Ну, как же? Еще как говорил. Я многое могу показать тебе.
– Я тебя не звал!
– Звал!
– Нет!
– Звал!
– Нет! Не-е-е-т! – он соскочил с постели, еще не вполне проснувшись. Бесцеремонное вторжение человека в его сон чуть не свело его с ума. Это ведь его мир, личный, защищенный, охраняющий его психику от вредоносных воздействий; и вдруг такое.… Это как если бы ему в чашку кто-то вздумал сунуть пальцы.
После пробуждения он снова вернулся в постель и долго лежал с открытыми глазами, пытаясь унять разволновавшееся сердце. Лицо девушки из сна растворилось в темноте спальни.
Ночь тянулась бесконечно долго, потому что ему совсем расхотелось спать. Он слышал от матери и видел по телевизору, что бессонница порой может довести человека до безумия. Ха, да ему-то чего бояться – он и так полный псих. Но лежать и таращиться в ночь действительно стало невмоготу.
Поднявшись, он машинально двинулся к занавешенному окну. Створки были приоткрыты, и шуршащие звуки ночного августа невольно проникали в спальню. Какая мгла! Он протянул руку к портьере. Фонари в их пригороде почему-то не горели, хотя единственная дорога, петляющая меж редко стоящих коттеджей, являлась федеральной трассой, и по ней даже ночью проносились автомобили. Должно быть, именно чужой водитель сбил несчастную соседку, не зная толком, куда направляет свою машину.
Он открыл окно и высунулся, резко вдохнув свежий воздух. Ни души! Вот его время – ночь! Ночь в квадрате! Интересно, а соседская девчонка из его сна, что сейчас поделывает? Он зашел сбоку и немного наклонился над подоконником, заглядывая в окно соседского дома. Тот располагался фасадом к дороге, но несколько глубже, затененный яблонями. Свет в одном из окон горел. Хорошо, что его комната на втором этаже: это позволяет получше разглядеть все, что делается в первом этаже у соседей. И почему ему раньше не приходило в голову понаблюдать за ними? Да, людей он ненавидит, но здоровое любопытство ведь никуда не денешь.
Сначала он ничего не мог разобрать. Только привыкнув к ночному освещению, он понял, что отец и дочь сидят на полу и смотрят телевизор. Их застывшие фигуры говорили, что они или заснули от скуки или замерли от восторга и не отводят от экрана глаз.
Ему надоела эта странная немая сцена. Он почти уже отвернулся, когда отец пошевелился и погладил голую коленку девушки. Дмитрий дернулся и чуть не слетел с окна прямо на грядку пионов, обнесенную декоративным заборчиком. Нога девушки, согнутая в колене, качнулась в сторону папаши, и он, словно ободренный этим приглашающим движением, повел свою руку выше, периодически сжимая пальцами нежно-персиковую в свете лампы плоть.
Не может отец так трогать свою девочку! Это абсурд. Ему это просто показалось! Кровь запульсировала в висках, и лицо словно обдало пламенем. Холод ночи уже не действовал расслабляюще. С ним творилось что-то невообразимое. Может, так сходят с ума от бессонницы?
Он не помнил, как закрыл створки окна и зашторил его. Он не помнил, как лег в постель и натянул на голову одеяло, пряча в прохладный, пахнущий травой пододеяльник свое горящее лицо. Он крепко заснул, и на утро почти забыл то, что ему привиделось.
Когда с лестницы раздалось привычное: «Дима, я в город!», он отбросил одеяло и поднялся, пошатываясь. Следовало что-то ответить, иначе мать встревожится и не рискнет оставить его одного, но слабость и противное ощущение в паху мешали ему сосредоточиться и подобрать нужные слова.
– Угу, – выдавил он как раз тогда, когда тянуть паузу стало опасно.
– Ну, ладно, я к шести вернусь! – и шаги потопали вниз.
– Не задерживайся! – наконец крикнул Дмитрий.
Машинка скрылась из виду, и он быстро задернул портьеру. В голове роилось столько мыслей, что было даже страшно: вдруг не хватит времени обдумать их как следует, пока ему никто не мешает.
Во-первых, что такое привиделось ему ночью? Разве бывают какие-нибудь отношения между отцом и дочерью? Он много раз видел по телевизору, как мужчины пытались прижаться к женщинам, раздевали их, гладили. Ничего особенного, и это были чужие женщины – не дочки! Ничего особенного, но почему-то всегда, наблюдая подобные сцены, он всем телом и душой ощущал непристойность, сочащуюся с экрана. Ему так никто и не удосужился объяснить, откуда берутся дети, и что такое секс, однако, он чувствовал, что эти вопросы из одной оперы, и никак не противоречат друг другу.
Во-вторых, если мужчинам нравится тискать женщин, то, следовательно, женщинам, раз они не сопротивляются, нравится, когда их тискают. Бог с ними, с остальными; его волнует только мама. А что, если кто-то захочет забрать ее себе?! Вдруг ее кто-нибудь полюбит и начнет отговаривать от привычной жизни?! Как он, Дмитрий, сидя в четырех стенах, узнает, что именно такое чувство вошло в жизнь мамы, и грозит поломать их слаженный, уединенный мир?!
Он сел в кресло и закрыл глаза ладонями. Из воспоминаний о далеком детстве он знал, что его мама не всегда жила отшельницей. Она каждый день водила его гулять, постоянно ходила в кино и театр, любила гостей и вечно пускала в дом каких-то людей и поила их чаем, а он крутился рядом и выпрашивал конфеты. Неужели это он такой законченный псих, а не она с ее неуемным желанием общаться?! Где же ответ?
========== Часть 7 ==========
7.
Этот вторник она ждала с особым нетерпением не потому, что у нее закончились запасы сахара и кураги. Всю неделю она не находила себе места от смутного беспокойства, порой казавшегося ей предчувствием скорой беды. Она решила поговорить с доктором Ерохиным наедине, без сына, и попытаться прояснить тревожную ситуацию.
Старик-агроном, чудом не переломавший ноги под соседскими яблонями, отделался легким испугом, но при этом посеял в ней такие сомнения, что ее просьба о прощении застряла в горле. Он сказал ей:
– Поберегись сама, дочка, а то с маньяком живешь под одной крышей, как бы не убил кого!
Она хотела что-то возразить, вроде: «Он не маньяк, он просто свет не любит, и людей», но вовремя сообразила, что прозвучит это скорее как подтверждение, а не возражение. А потом пришел животный страх. Конечно, никакой надежды на излечение сына у нее давно не осталось. Ей теперь просто хотелось понять, может ли она хоть как-то жить, хоть немножко поддерживать отношения с людьми и с мужчинами в частности, и что ей сделать, чтобы слушать музыку, не приглушая звук до отметки «мин».
Старый врач Ерохин Федор Иванович вряд ли знал ответы на эти вопросы, но он, по крайней мере, знал Дмитрия, и довольно долгое время наблюдал его. Вдруг чудо все-таки произойдет! С этой мыслью Галина и вошла в светлый кабинет, предварительно постучав в белую толстую дверь.
Но за столом сидел совсем другой мужчина. Он был моложе Ерохина как минимум лет на двадцать, и от его улыбки можно было сразу выздороветь.
– Проходите, присаживайтесь, – он приветливо кивнул и указал на креслице у стола.
– А где Федор Иванович? – Галина с несчастным видом огляделась.
– А чем вас не устраивает Анатолий Константинович? – он улыбнулся.
– Я…мне…мне нужен Ерохин, – она уже собралась уходить и очень невежливо повернулась к новому доктору спиной.
– Погодите. Вы его прежняя пациентка, или сегодня впервые?
– Я по поводу сына, – она обернулась через плечо. – Ерохин лечил моего сына.
– Введите меня в курс дела, и я попробую помочь, – столько тепла было в его голосе, и улыбка эта проклятая мешала соображать. Галина вздохнула. Бог с ним. Вдруг поможет.
Она вернулась к столу и села, крепко сжав сумочку руками. От волнения все слова повылетали из головы, и стало трудно дышать. Она давно не рассказывала о Димке, и сейчас просто не понимала, с чего следует начинать.
– Скажите, как вас зовут?
Она подняла на него взгляд медленно-медленно. Сначала увидела его халат, белый, как снег, потом, в вырезе халата, голубую сорочку, застегнутую на все пуговицы. Дальше – подбородок, четко очерченный рот, аккуратный тонкий нос, карие глаза, высокий лоб…. Время шло, а она все смотрела на него и молчала.
– Так как же?
– Простите, – она откашлялась. – Галина.
– Отлично. А сына?
– Сына? Дмитрий.
– Итак? Что же с ним, с вашим Дмитрием? – их глаза встретились, и она, наконец, поняла, что может рассказать ему все. Все, даже о том чувстве тошноты, когда рядом с ней на пол плюхнулся вырванный зубами ее сына кусок чужого мяса.
Карие глаза смотрели так доброжелательно, а она так давно ни с кем не делилась своей болью. Галина сглотнула, сделав паузу в своем долгом повествовании, и застыла, поняв вдруг, что сейчас расскажет о проблеме, никак не связанной непосредственно с сыном: о своей любви к музыке.
– Почему вы остановились? – прямые брови чуточку сдвинулись; взгляд выражал нетерпение и заинтересованность.
– Боже! – она схватилась руками за щеки, не зная, куда деваться от стыда. Подумать только, она выболтала ему все: и про покусанного продавца белья, и про агронома, допивающего курс успокоительных препаратов, и про одиночество – свое, от которого хочется лечь в постель с каждым случайным гостем.
– Перестаньте, Галина! Вы же умная женщина. Зачем вы, так здорово начав, все портите, ударившись в раскаяние и ложный стыд?! Я имею богатый опыт общения с людьми, которые, подобно вам, несут на плечах тяжкое, а порой и неподъемное бремя, ухаживая за неизлечимо больным…
– Димка не выздоровеет?! – вскричала она, отнимая руки от лица. Господи, неужели она пришла сюда только чтобы услышать этот страшный приговор?
– Вынужден это повторить, – Анатолий Константинович выглядел неподдельно огорченным. – Кроме того, простите великодушно, мне думается, вы и сами не хуже меня это знаете. Только цепляетесь за напрасную надежду, которую вам подал Ерохин, так? Или нет?
Она молчала, склонив на грудь свою всклокоченную темноволосую голову. Молодой врач был прав: она знала все, что касалось сына, но боялась верить. И Ерохин ей здорово навредил, пообещав курс уколов, который якобы снимет напряженность и вернет адекватные реакции. Что ей делать? Встать и уйти, послав все к черту, и вернуться в свой загородный ад продолжать бессмысленный бег по кругу? Да какой там бег?! Она уже не в силах бегать, так, тащится, как старая лошадь, привыкшая к своей дребезжащей повозке, чтобы однажды ткнуться носом в опилки и сдохнуть от жажды.
– Галя? – славный голос человека, ни разу не притронувшегося к сигарете, окликнул ее. – Галина, я хочу кое-что сказать вам. Выслушайте, пожалуйста.
– Да, – она кивнула и заставила себя посмотреть на него. – Скажите мне все, что думаете. Я это заслужила.
– Хорошо, – он взял со стола карандаш и повертел его. Собраться с мыслями тоже было нелегко. – Я не могу помочь вашему мальчику поправиться, но я могу научить вас с ним ладить. Вы, конечно, уже и сами можете уроки давать, но, уверяю, в его поведении скоро грозит выявиться немало подводных камней. Он уже не ребенок. И ему интересно все.
– Что все? – она нахмурилась, уже догадываясь, о чем пойдет речь.
– Мир вокруг него. Он не аутист – это обязательно нужно учитывать. Хоть он и сидит наедине с собой, голова его каждую минуту думает о людях, цветах, жестокости, страхе, сексе, боли. Аутист не замечает посторонних, Дима же реагирует на них, и еще как! Теперь скажите мне, Галя, где он черпает свои знания обо всем вышеперечисленном?
– Он смотрит телевизор, читает, ну и я иногда с ним разговариваю.
– Иногда – это сколько?
– Ну, раз в месяц, – она смутилась. – И каждый день по мелочи. Он не пускает меня к себе, поэтому наши разговоры так редки.
– Ему что-нибудь известно, к примеру, о любви? – их глаза встретились, и Галину вдруг бросило в жар. Она с трудом покачала головой:
– Мы это не обсуждали.
– Опасный поворот, – карандаш вычерчивал восьмерки на бумаге. – Если время не упущено, ему необходимо все узнать. Все! Вплоть до того, откуда берутся дети! И рассказать должны ему вы.
– Неужели может быть поздно? – она овладела собой и снова посмотрела ему в глаза.
– Полная изоляция в его случае не так вредна, как телевидение или книги. Ну, книги, еще, куда ни шло, но вы же сами видите, что показывают в новостях? Убийства, грабежи, насилие! Господи, да первое, что должно покинуть комнату вашего сына – это ящик ужаса, который мы, цивилизованное общество, именуем продуктом прогресса! Неужели Федор Иванович вам этого не говорил?
– Он мне уколы какие-то рекомендовал, – тихо произнесла Галина и вдруг засмеялась, – не мне, то есть, а….ха-ха-ха!
– Тише-тише! – врач мигом вылетел из-за стола и, словно выткав из воздуха стакан с водой, подал его несчастной Галине. – Выпейте. Я теперь с вами, все знаю о вас и, честное слово, попытаюсь помочь. Вы мне верите?
– Как не верить, – смех прекратился. Она взяла его за руку слабыми пальцами и легонько пожала, – спасибо.
– Отлично. Давайте договоримся так, – врач полистал свой журнал, пока не остановился на странице, исписанной лишь наполовину, и продолжил: – вы снова придете на прием, скажем, в среду…и
– О, нет, только не в среду! – Галина, чуть не выронив стакан, схватила его одной рукой, пытаясь остановить. – Только не в среду! Прошу вас! Тогда уж во вторник. Простите, – она опустила голову и тяжело вздохнула.
– Объяснитесь? – он выглядел растерянным.
– Дима заподозрит неладное, – Галина повертела пустой стакан, и, несмело улыбнувшись короткой, как вспышка, нервной улыбкой, поставила его на стол. – Я…когда я ухожу из дома в неурочный час, сын думает, что у меня появился поклонник, понимаете? – она с надеждой взглянула на собеседника. – Понимаете? – понизив голос, повторила она.
– Поправьте меня, если ошибусь, – неуверенно начал Анатолий Константинович, – но мне показалось, вы не очень-то откровенничаете с сыном. Как же в таком случае он догадывается о ваших встречах?
– Не знаю, – она снова вздохнула. – Он как-то чувствует.
– Значит, к вам нельзя напроситься на кофе? – чтобы сгладить неловкость, врач попробовал пошутить, но Галина на шутку не среагировала, чуть не хлопнувшись в обморок:
– Да вы что?! Какой, к черту, кофе?! Вы же слушали меня, доктор?! Он ненавидит гостей, терпеть не может! Он мне не позволяет даже почтальона на порог пускать!
– Тише-тише. Я почтальона и сам на порог не пускаю, при всем уважении к этой профессии, а вот гостей люблю. После развода мой дом совсем опустел.
– Вы разведены? – Галина задала вопрос из простой вежливости, и только через минуту, когда ее новый знакомый посетовал, что бывшая супруга увезла ребятишек к себе, поняла, что, сидя у врача в кабинете, она говорит с ним, вовсе не как пациентка.
Время шло, а ей не хотелось уходить. Он заверил ее, что пациентов за дверью нет, так как прием уже окончен. Она узнала, что он любит, помимо гостей, собак, хомяков, лыжные прогулки, плавание, а его любимое блюдо – рыба под лимонным соусом.
Прощаясь, он пожал ей руку.
– Приходите во вторник, если это – единственный день, когда сын спокойно вас опускает, хорошо?
– Да, я приду. Приду обязательно. Спасибо вам за все, Анатолий Константинович.
– Просто Анатолий, пожалуйста, – он улыбнулся ей, и она улыбнулась так, как давно уже не улыбалась посторонним мужчинам.
========== Часть 8 ==========
8
Мать вернулась в шесть, как и обещала, но к нему в комнату не поднялась. Это было и странно, и не очень. Дело в том, что в городе, там, куда она ездила каждый вторник, с ней обязательно что-нибудь происходило: то подругу встретит, то в очереди поругается, то новое платье купит. И эти маленькие, казалось бы, вовсе незначительные происшествия, здорово ее волновали и выбивали из привычного образа жизни. Пригород хорош для пожилых людей, стремящихся найти покой и уединение. Шум города, его суета и смог не для них. А вот молодым и сильным место среди небоскребов и автомобильных пробок, там, где бесконечный гул смешивается с гомоном, сирены со звонками мобильных телефонов, смех с руганью… Дмитрий почему-то так думал, но втайне надеялся, что все это касается других, чужих ему людей, никак не его мамы. Она же, возвратясь с полными сумками, начисто опровергала его надежды. Город творил с ней что-то невообразимое. Вот поэтому-то она иногда не бежала сразу к сыну, а приходила в себя, оставаясь в холле, рассеянно выкладывая покупки и напевая себе под нос.
Дмитрий с опаской ждал, что сейчас в его уши вопьется голос Илиги, но в доме было совершенно тихо, если не считать материной возни у плиты; судя по запахам, она жарила мясо. Тревога сидела у него на плече и ворчала старой, злобной кошкой: что-то было не так! Что именно? Он никогда не мог себе это объяснить. То ли шаги мамы становились более легкими, то ли ужины чуть вкуснее обычного, то ли аромат духов дороже.
Она пришла к нему и принесла тарелки и чашку чая на подносе, расписанном синими и красными цветами. Все, как всегда!
– Дима, поешь.
– Спасибо.
– Ты как тут без меня?
– Как всегда, – он взял хлеб из вазочки, – только вот ты не такая какая-то.
– То есть? – ее красивые брови удивленно уехали под взлохмаченную челку.
– Ты не пришла сразу.
– Конечно, не пришла! – она возмущенно поставила тарелку с мясом перед сыном, чуть-чуть не брякнув ею о стол. – Тебе лекарство когда пить? После еды! А я из-за этих чертовых пробок вернулась точно к ужину. Еще приготовить надо было, вот и не пошла к тебе.
– Чего ты волнуешься так? – он взял вилку. – Ладно, иди.
– Дим, что тебе совсем со мной невыносимо? Давай вместе покушаем, – ее лицо выглядело по-настоящему опечаленным. Может, он ошибся?
– Ну, давай, – сейчас она была ему нужна. Хотелось поговорить, порасспросить о городе, о людях, а, может, и задать свои вопросы, от которых иногда хочется стучаться головой о стену, так назойливо они жужжат в мозгу.
Они сели рядом в темной спальне, придвинув к кровати небольшой журнальный столик, и стали есть. Галина с ужасом ждала вопросов, Дмитрий с неменьшим ужасом ждал подходящего момента, чтобы их задать. Тьма сгущалась, но не было и речи, чтобы зажечь хотя бы свечу.
– Дима, ты как себя чувствуешь? – тихо спросила мать, отложив вилку в сторону. Он слышал ее дыхание, легкое, невесомое. Тревога отступила.
– Нормально.
– Хочешь что-нибудь узнать?
– Вообще-то, да.
– Слушаю?
– Мама, правда, что люди любят друг друга? – он едва сдержался, чтобы голос предательски не дрогнул и не выдал, как ему на самом деле важен ответ.
– Правда, – «Надо же, как Анатолий угадал», мелькнула у нее мысль.
– А за что?
– Кто за что. Но чаще за то, что можно довериться, поделиться своим теплом и получить тепло взамен. Говорят, самые крепкие браки там, где дружба переросла в любовь.
– Как это? – в темноте ей не были видны жадные глаза сына, но его тон не оставлял сомнений: время откровенности пришло.
– Это когда, встречаясь, люди просто дружат. Говорят обо всем на свете и неожиданно понимают, что согласны друг с другом. Их радует почти одно и то же, они к одному и тому же стремятся, понимаешь?
– Да.
– Ну вот. Забавно, что такая духовная близость на время делает людей словно слепыми. Они не видят, как красивы, не хотят жить вместе. Но это потом приходит. Разум берет верх и показывает чувствам, кого следует любить. Вот.
– Спать друг с другом? – от его вопроса она вздрогнула, но заставила себя говорить правду безо всякого стеснения.
– Конечно, и это тоже.
– А это не противно?
– Только если человек противен. Но с таким все делать противно, не только спать.
– Мам, а, правда, что женщины делают это за деньги?
– Боже мой! Не все, конечно! За деньги это делают только испорченные или запутавшиеся.
Она прикрыла глаза ладонями. Нет, не таких вопросов она ждала от сына, насидевшегося в одиночестве и темноте. Почти таких…, но. Вопросы Дмитрия прыгали от одной темы к другой, и он явно не запоминал ответы на них. Он искал в ее словах что-то свое, особенное, и, похоже, не находил. Ей очень хотелось донести до его понимания весь сокровенный смысл таких понятий, как любовь и дружба, но она не могла не видеть, что простые, истинные ценности ему неинтересны. Его привлекала оборотная сторона, темная, тайная. Теплота объятий была ему незнакома, так зачем узнавать об этом что-то еще?
