Текст книги "Враг мой - дневной свет (СИ)"

Автор книги: Helen Sk

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– Значит, психушка?

– Боюсь, это не исключено. Постарайся понять.

– Постараюсь.

Он обнял ее еще крепче и ласково поворошил подбородком ее туго завитые волосы.

– Поезжай домой, сыграй пару спектаклей и выспись хорошенько. Потом мысли станут стройнее, кошмар подзабудется. Ты только не проговорись, и верь мне.

– Так тяжело, Толя, – тихонько проскулила она, прижимаясь щекой к воротнику его дубленки, – мне так тяжело, и Каринка со мной теперь общаться перестанет! Что я за человек такой…

– Тихо. Истерик нам только не хватало! Не думай пока о второстепенных вопросах, реши главные.

Постепенно она успокоилась. Решив не ехать в кафе, где проводились поминки, Галина обняла Карину и села в свой автомобиль, полная решимости последовать советам Анатолия. Ее любовь переросла в крепкое, сильное чувство, и преодолела все сомнения. Скажи Галине кто другой то, что ей довелось выслушать от Анатолия, она просто послала бы придурка к черту. С любимым мужчиной выходило иначе. До дома – час езды; она успокоится окончательно, да еще успеет придумать план действий.

Посреди трассы она съехала на обочину и принялась приводить себя в порядок: попудрилась, подкрасила ресницы, расчесала волосы, подвив пряди прямо с помощью пальцев. Потом она заехала в кафе и заказала десяток свежих блинчиков, попросив упаковать их стопочкой в фольгу. Блинчики больше напоминали оладьи, но ее это не смутило: Димка глотал любую стряпню, не вдаваясь в тонкости.

Сына она знала все-таки не так плохо, как сама уже начинала опасаться. Разговор завязался дружеский, даже веселый. Ей почему-то не стоило больших усилий швыркать чаем и посмеиваться над Димкиными шутками. Тревога ее почти рассеялась, наверное, оттого, что она просто сумела запретить себе думать о сыне, как об убийце. В компании преступника тяжело просто находиться, а уж чаи с ним гонять, и вовсе развлечение экстремальное. Но это с обычным преступником, а Димка…В конце концов, он – ее сын, а что будет дальше, докажут его вину, или нет – покажет время.

========== Часть 22 ==========

22.

У домика Карины остановился небольшой корейский грузовичок, и какие-то люди в джинсовых комбинезонах стали выносить с крыльца упакованные в коробки вещи. Они управились очень скоро; и только когда последняя коробка, перевязанная веревкой, да еще обклеенная скотчем, была поставлена в кузов, из дома вышла сама хозяйка. Галина не видела подругу несколько недель. И вовсе не потому, что была черствой или забывчивой, нет, она звонила Карине чуть не по пять раз на дню, но слышала в ответ только вежливое: «Я хочу побыть одна, и сама тебе позвоню!». Этим дело и заканчивалось. Один раз Галина, возвращаясь с работы по заснеженной темной дороге, припарковалась было у низенького штакетника, но Карина вяло махнула ей из окна, мол, проезжай-проезжай!

Теперь она стояла среди голых деревьев, на границе их с Кариной участков, и молча наблюдала, как из ее жизни уезжает близкий человек, ставший ей – такой одинокой – почти родным. Серый, снежный ноябрь поставил точку в еще одном важнейшем этапе ее существования. Целых две точки. Шестнадцатого числа Анатолий подарил ей золотое кольцо с небольшим сапфиром и сделал предложение. Просто, тепло, почти по-дружески. Конечно, она согласилась, почувствовав головокружение от счастья. А семнадцатого уехала Карина, вернее, уезжает, и, похоже, навсегда. И удерживать она ее не вправе, потому что в спальне на втором этаже ее дома живет возможный виновник трагедии. Если бы она знала, что Димка не трогал Егора, если бы Егор не умер в ее доме, тогда она еще могла бы попытаться: выскочить из-за деревьев и побежать напрямки по сугробам наперерез Карине с криком: «Ринка, подожди!» Но она ничего не знала, и ни в чем не была уверена. Если окажется, что правда – это те страшные слова, сказанные ей взволнованным Анатолием в день похорон, то отъезд подруги явится всего лишь отсроченным наказанием ей за непослушание, глупость, упрямство. А мама предупреждала. Нет, пусть уж лучше самое болезненное случится сегодня, пусть Карина уедет, и обе они попробуют забыть эту осень.

Карина села в кабину, захлопнула дверцу. Заурчал двигатель. Галина закрыла рот ладонями, сложенными лодочкой, и расплакалась.

Домик соседей в очередной раз опустел. Дима вяло скорчил рожу, глядя в темное стекло окна на свое отражение. Теперь уже точно не скоро объявится кто-нибудь, жаждущий его, Дмитрия, внимания. И пусть. Впереди зима, хочется спокойствия, тишины; раздражающие люди в его программу не входят. Маму, конечно, немножко жалко, но она сама виновата: дружила бы со своей Кариной, нет же, стала с Егоркой водиться, это же ненормально! Интересно, осознала она свою вину, или продолжает считать, что в окрестностях бродит маньяк. Кто-то, наверное, должен будет объяснить ей, что она – и есть маньяк. Ведь виноват не тот, кто исполнил убийство, а тот, кто своими действиями, глупыми и необдуманными, спровоцировал несчастного, измученного подозрениями, одинокого в своем недуге, человека на решающий удар. Все люди – маньяки, все до единого. Кто-то пьяным валяется в придорожной канаве, кто-то обнажается перед открытым окном, демонстрируя свое превосходство над недалекими «остальными», а кто-то влюбляется в чужого ребенка в то время, пока свой медленно умирает без солнца и надежды.

Так и не зайдя домой, Галина вытерла слезы, вывела машину из гаража и поехала на почту. Еще вчера она написала выпущенному из-под стражи Олегу, сообщив, что Карина съехала, и дом свободен. Еще она спрашивала, как быть с кошками Карины, поливать ли цветы, не отослать ли ключи от домика Олегу или самой хозяйке. Ей было безразлично, что предпринять, она действовала автоматически, выполняя соседский долг. Мысли словно замерзли вместе с природой. Накатила апатия, и даже Анатолию звонить не хотелось. Только потому, что любимый мужчина ждал звонка, она, сбросив письмо, набрала его номер, усевшись прямо на почте в глубокое неудобное кресло. После серии гудков, раздалось бодрое:

– Алло? Галя?

– Привет.

– Что такое? Карина все-таки уехала? – вот за что она, пожалуй, и полюбила его: он всегда угадывал причину ее плохого настроения, или звонкого смеха. Безошибочно.

– Да, Толь, она уехала. Даже не позволила мне с ней попрощаться. Я все звонила, звонила, но…, – она вздохнула.

– Может, она вернется? – с надеждой спросил он. Анатолию очень хотелось, чтобы Галина без него не чувствовала себя одинокой. Он покупал ей в подарок книги, диски с фильмами, музыкой, он даже добыл для нее редкую концертную запись Илиги Жаровской, с интервью и несколькими видеоклипами абсолютно новых композиций. Съемки проходили в Италии, и поражали, впридачу к потрясающей музыке, удивительными пейзажами и архитектурой. Галина была в восторге, но он понимал, что живого общения ей ничто не заменит, поэтому дружба с Кариной им всячески поощрялась. Только Егорки он советовал ей избегать…И вот, малыш погиб, а подруга уехала. Ему хотелось согреть свою Галюшку, бросить всех пациентов к чертовой бабушке и примчаться в заснеженный пригород. Но в доме Галины живет маленький монстр, чутко охраняющий принцессу от посягательств чужаков, будь то крошка-пацан, или взрослый симпатичный доктор.

– Не вернется она, Толя. Я это сразу поняла. Наверное, уже тогда поняла, когда она над могилкой Егорки плакать перестала. Помнишь, как она подобралась вся, лицо порозовело,…а потом она меня до машины провожала, так чуть не улыбалась. Не знаю, может, это шок такой, а может, первая надежда на новую жизнь где-то далеко?

– Нет, это не шок, – он помолчал, слушая свои мысли и выбирая нужные слова, чтобы не обидеть Галину. Дело в том, что он уже давно считал Димку виновником всех совершенных в округе преступлений, но произносить вслух то, что сверлило его мозг чуть не с самого лета, он не мог. Ему очень хотелось сказать Галине, что у Карины не было никакого шока, иначе она, чуткая, как всякая мать, тут же обвинила бы Димку в убийстве ее сына. Но нет, она просто хладнокровно решила порвать с Галиной, и в память о дружбе, сделала над собой усилие и ничем не выдала своих подозрений. Сильная женщина. Неординарная. Галюшка на ее месте закатила бы истерику, и всех обвинила бы по поводу и без. И хоть он крепко полюбил именно Галину, перед характером Карины он почтительно преклонялся, и, как психиатр, был убежден, что не ошибся в ее предпочтениях и мотивах, только Галине об этом знать не надо.

– Нет, – повторил он. – Это был не шок. Она просто не очень темпераментная и медлительна по природе, вот поэтому ее горе, способное свалить другого человека на месяц под капельницу, так поверхностно затронуло ее душу. Она решила уехать – ладно. Главное, не переживай так.

– Я попробую отвлечься работой. Мне дали пакет документов для проверки, посижу над ними, глядишь, время быстрее побежит.

– Правильно. А еще не забудь, что мы идем послезавтра в театр,– голос его повеселел.

– Ой, точно! А ты за мной заедешь?

– Если можно.

– Нужно.

– А как же Димка?

– Что-нибудь навру.

– Не перестарайся только! – он внимательно вслушивался в ее голос, каждую секунду следя за своими ответами, следя за своим голосом и интонациями. Нельзя, чтобы она нервничала, иначе у нее не получится обмануть сына, а дальше…начнется замкнутый круг.

Знаменитости спешили посетить их город одна за другой. На середину недели планировалось последнее выступление Илиги Жаровской, и не успели организаторы распродать самые неинтересные билеты, как в субботу было объявлено представление московского «Современника». Причем, букет «звезд» прибывал такой благоухающий, что пропустить сие действо было бы верхом необразованности, да и просто кощунственно.

Анатолий, к великой радости Галины, театр обожал, и безо всякого напоминания, без намеков, пробрел билеты в ложу и торжественно пригласил свою будущую супругу почтить присутствием это яркое светское мероприятие. На концерт Илиги они при всем желании билеты не достали, ведь пик продаж пришелся как раз за день-два до трагических событий, связанных со смертью Егора. В это время просто никому бы в голову не пришло задуматься о концерте, разве что сумасшедшему….Жаровская гостила в родном городе уже третью неделю, но концерты давала дозировано, и с огромными временными промежутками. Не умеющая делать прогнозы публика, раскупила все билеты заранее, и Галина осталась ни с чем. Сын, сам того не подозревая, лишил ее сразу двух радостей.

Перед выходом в свет она сильно нервничала. Расшалилось сердце, немели кончики пальцев, все время хотелось сесть и укутаться. Анатолию она жаловаться не стала, зная, что нездоровье носит соматический характер, и вызвано предстоящим разговором с сыном. Дмитрия она никогда не оставляла по вечерам. Как бы она не задерживалась, к шести часам ее машина, строго повинуясь стрелкам, стояла в гараже с остывающим после бешеной гонки двигателем. Сегодня был исключительный случай.

Сначала Галина испытывала соблазн сымитировать свое пребывание дома: тихонько включить телевизор, зажечь всеет; пусть бы сын просто знал: она рядом. Но потом что-то зазудело в подсознании, и подняло ее на лестницу.

– Дим, как ты? – ласково спросила она, просовывая голову в дверь. Сын лежал на кровати, и, свесившись, читал очередной «ужастик». В своих вкусах он отличался постоянством. Заметив мать, он лишь мотнул челкой:

– Нормально.

– Дим, а ты не боишься быть один? – только задав вопрос, она поняла, как по-дурацки он звучит, учитывая, к кому она с ним обратилась.

– Ты чего, ма, – он хохотнул, – совсем уже?!

– Не, я не о том. Понимаешь, мне нужно в город съездить, а вернусь я где-то к десяти… – она осторожно перевела дух: самые страшные слова были произнесены.

– Езжай. Я не маленький, – он закрыл книгу и сел, отведя длинные пряди за уши. – Куда тебе нужно, если не тайна?

– Меня одна женщина позвала вместе в театр сходить. Одной скучновато-то как-то…

– Московский? – улыбнулся он снисходительно. – Знаю. Слышал сегодня по радио; весь день реклама шла.

– Да. Ты знаешь, я так давно не была в театре, с ума сойти! – она радостно всплеснула руками. – Ну, я тогда пойду причешусь, и поеду.

– Давай. У меня без тебя дел по горло, – хмыкнул он и махнул ей своим почти царским жестом.

Анатолий заехал за ней ровно в шесть, как и обещал. Он поставил машину за домом Карины, и несколько десятков метров Галина бежала к нему по скользкой дороге, прокалывая серую наледь «шпильками» изящных туфелек.

– Привет! – выдохнула она и обняла его за шею. Его теплые губы зарылись в ее тщательно уложенные волосы, локонами спускавшимися на шею. – Тише-тише, ты помнешь мой вид! – она смеялась счастливо, обнимая его и жалея, что нельзя без риска для макияжа, впиться в его рот поцелуем. Ничего, придет время. Боже! Когда же оно придет?!

Два с половиной часа сказки пролетели, как это всегда и бывает, словно один миг. Буквально только что сверкал, благоухал, аплодировал стоящий в восторге зал, и вот уже снова зима, и ее возбужденный, счастливый, и уже чуть погрустневший спутник, помогает ей накинуть шубу поверх шелкового вечернего платья.

Они целовались, как школьники в подъезде, задержавшиеся с дискотеки домой, ошалев от любви. Этот вечер, весь в миллионах огней, а позже – в миллионах снежинок, сыпавшихся с неба прямо на непокрытые головы, определенно был началом чего-то нового, пока чужого, но прекрасного.

Ровно в десять Галина повернула ключ в дверях своего дома. Радостно вилял хвостом заждавшийся Барк, глядя, как хозяйка торопливо стирает размазавшуюся помаду, зачерпнув горсть снега. Пес не понимал ее действий, но тайну хранил надежно.

========== Часть 23 ==========

23.

Как только мать уехала, он отложил книгу и поднялся с постели. Одиночества он не ощущал, напротив, было даже как-то просторно, легко и непонятно. За окном быстро стемнело, еще бы – конец ноября, и, кажется, начинался снег. Как и все люди, знакомые с чудачествами погоды, Дмитрий отдавал предпочтение снегу перед дождем. Нудный стук холодных капель он ненавидел, а вот томную пелену, застилавшую небо и просыпающуюся на землю белой ватой, обожал, хотя на его жизнь, по большому счету, не должны были влиять ни те, ни другие виды осадков.

Но легкость и чувство простора вдруг оставили его. Что-то загудело в голове, сердце забилось часто-часто, во рту пересохло. Он прошелся по комнате, в страхе сжимая и разжимая вспотевшие ладони. Пот катился по спине и по лбу, стекал на виски. Что с ним? Что? Надо выйти! Он бросился к двери, распахнул ее, и тут же сквозняком его качнуло назад. Мокрый лоб обдало живительной свежестью, и он обессилено сел прямо на пороге своей комнаты, уставясь в пустоту застеленной дорожкой лестницы.

Внизу хлопнула дверь, и тут же часы в холле пробили десять. Мама все же удивительная женщина: сказала в десять, и вот – пожалуйста! Конечно, привычных звуков, сопровождающих ее возвращение, ждать не приходится: ей же не надо готовить ужин, брякая посудой, но все равно от ее присутствия, даже немого, сразу становится легче.

Дима переполз через порог, где просидел с гудящей головой часа полтора, обратно в спальню, и тихонько прикрыл дверь, толкнув ее кончиком большого пальца ноги. В голове прояснилось, темнота перестала давить на грудь, захотелось даже поговорить с мамой, но она все не шла.

Стоя у подножия лестницы, и держась за перила, Галина, уже переодевшись в домашний брючный костюм клюквенного цвета, решала непосильную для счастливого сегодняшнего вечера задачу: идти к сыну, или лечь спать, так и не пожелав ему спокойной ночи. Трусливая душонка вместе с исстрадавшимся сердцем тянули ее вниз, здравый смысл и сильный страх все напортить чуть не за волосы тащили вверх. Она словно отупела и онемела, только руки жили своей жизнью, цепляясь за перила, да ноги медленно переступали со ступеньки на ступеньку. Оказавшись у двери сына, она нажала на ручку и тихо позвала:

– Дим, я приехала. Можно к тебе?

– Входи, конечно.

Она медленно вошла, нацепив «дежурную» улыбку. Почему-то именно сегодня, сейчас, ей было непомерно тяжело, но шаг сделан.

– Ты еще не ложишься? – спросила она, заметив тщательно заправленную кровать. – Хочешь почитать, наверное, да?

– Да, – его односложный ответ ей совсем не понравился; к хорошему быстро привыкают, а Дима уже больше двух месяцев вел себя почти, как здоровый, и короткими фразками от нее не отделывался. Что-то определенно было не так.

– Дим, ты как?– она подошла ближе к креслу, где он сидел по своему обыкновению, и села по-турецки прямо на ковер. – Эй, милый?!

Он посмотрел ей прямо в лицо и кивнул:

– Говорю же, нормально! – книгу он сразу закрыл, заложив место, где читал пальцем, и нетерпеливо склонил голову. – Ма, что со мной может быть не так?

– Ну, может, ты скучал, или страшновато было… – пожала она плечами, но тут же продолжила, – ладно, забудь. Нормально – это хорошо, я не пристаю.

– Ты мне чаю можешь принести, приставучка? – улыбнулся он. – Я же с шести часов ничего не ел.

– Конечно, – рассмеялась она и тут же вздрогнула. Вздрогнул и сын, резко поворачивая голову к окну. Сильный, завывающий, трясущий, казалось, весь мир за окнами, гул, треснул о стену дома чуть не ком снега, и рассыпался дребезжанием подоконника.

– Пурга! – выдохнули они оба и облегченно рассмеялись.

– Я чуть не описался, – серьезно заявил Дима, и Галина повалилась на пол, хохоча, как сумасшедшая.

Погода окончательно сдвинулась. Истинно зимняя метель накрыла пригород шевелящимся, извивающимся в свете фонарей, белым покрывалом, и рвала, и шипела, и бранилась, и выла, теребя крыши, хлопа ставнями, ломая ветки, заваливая дороги. Галина сидела в комнате сына там же, на полу, и с удовольствием швыркая горячим чаем, листала одну из Димкиных книжек. Сам он, скрючившись в своем любимом кресле, слушал радио, прерывающее эфир с каждым новым порывом, от чего комната наполнялась треском, и тоже читал очередной шедевр короля жанра Стивена Кинга.

Где-то прозвенела трель, за ней еще одна, а потом кто-то забарабанил в дверь. Дима поднял голову и прислушался; краем глаза он заметил, как мама встрепенулась, вытягивая шею, и отставила свой стакан с чаем:

– Сынок, выключи-ка радио на секунду, – она протянула к нему тонкую руку и пошевелила в воздухе пальцами.

И как только он нажал кнопку на пульте, грохот в дверь оглушил их своей неуместностью.

– Кто это? – испуганно прошептал Димка, вжимаясь в кресло.

– Сейчас узнаем, – бодро вскочила Галина. – Барк нас в обиду не даст, а дверь мы и сами не откроем, да же?

– Да, конечно. У нас же Барк на улице, – облегченно выговорил Дима, но страх из его глаз не ушел. Мама смелая, она всю жизнь прожила за городом, где каждый может обидеть или напугать одинокую женщину, и она справилась. Вон, как легко пошла она к дверям, ни на секунду не задумалась. Ничего с ними не случится, это же просто кто-то сбился с дороги, и постучал спросить, в какую сторону ему ехать. Наверное, за сегодняшнюю ночь, это не последний посетитель. Ведь какой кошмар творится за окнами, даже представить себя страшно на месте заблудившегося путника.

А Галина вся тряслась, шагая через холл к входной двери. Где-то посреди метели лаял Барк, напуганный шумом не меньше хозяев. Хорошо, что она догадалась еще в начале месяца утеплить его будку старыми пальто и матрасами, да Анатолий привез ей аж целых четыре поношенных шали, чтобы пес мог спать на них, как птица в гнезде. После такого капитального ремонта в его доме, Барк обленился, гавкая на непрошенных гостей в случае крайней необходимости, тогда как летом, он свирепо бросался к забору, стоило только какому-нибудь подозрительному бродяге остановиться неподалеку. Негостеприимство пса было широко известно в пригороде, и Галина стеснялась его иногда, оправдываясь тем, что Барк – ее единственный, по сути, защитник. Его зимней лени она даже порадовалась, но сейчас, крадучись ступая по паркету холла, она очень просила Барка гавкнуть, что есть силы.

Стук в ворота, принятый ей и Димкой вначале за стук в дверь дома, повторился, но уже как-то безнадежно. Должно быть, гости решили, что им точно не откроют, потому что, как и все нормальные люди, хозяева боятся незнакомцев, шляющихся по ночи, подобной сегодняшней.

– Кто там? – все же крикнула Галина, разом отметая все сомнения. Уж лучше знать, что за человек ломал ночью дверь, чем мучиться неизвестностью и ненужными предположениями весь остаток жизни.

– Это водитель Илиги Жаровской! Вы простите нас, Бога ради, но не могли бы вы приютить мою подопечную?!…Всего на одну ночь! Машина заглохла, но я-то не пропаду, а у нее вещи, концертные платья в специальных ящиках…Простите, вы меня слышите?!

– Слышу! – крикнула в ответ Галина, еле сдерживая волнение. Что это за ночь такая?! Неужели сама Илига Жаровская переступит порог ее дома?! Это невозможно. Фантасмагория. Снег хлестал ее по голым ногам, обутым лишь в шлепки на низеньком каблуке; домашний костюм грозил промокнуть насквозь, и, конечно, уже не грел. Надо было что-то решать. – Эй! Эй! Вы там?! – крикнула она, приложив к губам покрасневшие ладони. – Зовите Илигу, я открою!

========== Часть 24 ==========

24.

– Понимаете, у нас машина сломалась! – затараторила укутанная в меха высокая дама. Мадам Илига угадывалась в ней с трудом, но Галина, обалдевшая от столь необыкновенно картины, готова была тут же начать восторгаться и аплодировать. А дама все болтала: – И вот Яша, – она указала куда-то в темноту, где водитель вынимал из багажника чемоданы, – мне говорит: «По-моему, мы приехали!» Представляете?! Ночь кругом, глушь, да еще снежище повалил… Я как заору: «Как приехали! Ты что, сдурел, звезду в глухомани на съедение медведям хочешь бросить?!» А он молодец, говорит, мол, я вас сейчас на ночлег устрою, а сам машину буду чинить, да, Яша? – увидев своего водителя, Илига осклабилась и стала придирчиво осматривать составленные в холле вещи. Минуту царило молчание, потом кран вновь открылся, уничтожая весь без остатка романтический флер, которым окутывала Илигу в своем воображении публика, и Галина в том числе. Полненький, лысоватый Яша тяжело вздохнул, провел утомленно по лицу рукой, сгоняя сон и одновременно стирая мокрые капли, и вежливо обратился к Галине:

– Девушка, простите еще раз за беспокойство. Спокойной ночи вам, и вам, Илига.

– Подождите! – удивлению Галины не было предела. – Вы что же, прямо сейчас собираетесь машину чинить?! – в мыслях она уже разместила гостей в двух комнатах на первом и втором этажах, которые еще ее отец держал наготове для подобных случаев. Там периодически менялось белье, проводилась генеральная уборка, проверялись электроприборы: бра, телевизоры, лампочки в люстрах, и Галина, свято чтившая традиции, не видела никакого труда в их поддержании. И вот комнаты пригодились.

– А когда же еще-то?! – за Яшу ответила Илига. Ее тонкие, выщипанные в ниточку, брови взлетели, сморщив лоб в гармошку. – Пусть, это его работа!

– Но чаю-то я могу вам предложить?! – растерялась Галина.

Возмущение Илиги росло. Нет, вы полюбуйтесь, звезда в прострации, почти обморожена, а хозяйка тратит время на какого-то холуя! Вот, что значит – провинция!

– Благодарю, – он чуть склонил голову, – но я волнуюсь за машину. Модель совсем новая, дорогая; если я не буду ее чинить сейчас, то присмотреть за ней я обязан. Извините.

«Он устал от Илиги», – подумала Галина,– «Ему хочется избавиться от нее и тихонечко посидеть в своем новеньком «Бумере», подумать, подремать… А чай или кофе у него, наверняка, с собой в термосе» – ей стало полегче. Звездного обращения с простыми смертными она совсем не понимала. Жаль, что Илига, поющая такие потрясающие песни, ничем не отличается от разодетых горластых баб, мнящих себя идолами или секссимволами. Хоть бы кто-нибудь нашел слова и объяснил им, как они заблуждаются…

Когда стало ясно, что Яша ни под каким предлогом не задержится, Галина перенесла все внимание на свою звездную гостью. Стоило только водителю закрыть за собой дверь, как Илига вмиг стала шелковой: видимо ее страшно беспокоило, что кто-нибудь, пусть даже провинциалочка, спасшая ее морозной ночью, заподозрит ее – Илигу Жаровскую – в дружбе с обслугой. Негромко вздохнув, уже безо всякой театральности: все-таки усталость брала свое, Илига обратилась к Галине с вполне земным вопросом:

– Мне можно присесть на этот диван?

– Ну, разумеется, позвольте я помогу вам с шубой, – Галина аккуратно приняла норковое манто шоколадного цвета и повесила на плечики самого большого размера, что нашлись в ее гардеробной, – если хотите, я упакую вашу красоту в чехол? – ее красивые глаза смотрели вопросительно, безо всякого подобострастия. Случись их встреча где-нибудь в концертном зале, где блещут огни, и плавно перемещается гламурная публика, взгляд Галины сильно бы отличался от сегодняшнего. Она наверняка вся трепетала бы, ловила бы каждое движение губ, каждый поворот головы мадам Жаровской, но не сегодня. И уже никогда. Глядя, как утомленно и рассеянно снимает гостья шарф, расшитый золотыми нитями, смотрится в зеркало, стирая капли от растаявшего снега платочком, шевелит полными, чуть не слоноподобными, ногами, затянутыми в красные атласные брюки, она понимала, что сказке наступил конец. Перед ней просто немолодая, усталая, растолстевшая от нерегулярного, то обильного, с алкоголем, то быстрого, с перекусами, питания, женщина, очень хорошо знающая свое дело, одаренная и добросовестная. Вот так и следует к ней относиться, а не падать в ноги с восторженными стонами.

От чехла для шубы Илига отказалась. Она немного посидела на мягком диване, в том же уголке, где любила долгими зимними вечерами читать книги Галина, а потом вдруг сказала:

– Извините меня, Галя, – ее тонкие выщипанные брови никак не могли сойтись к переносице, отчего лицо приняло странное напряженное выражение. – Я совсем разучилась себя вести. Вы меня быстренько проводите куда-нибудь на постель, и я постараюсь вас больше не беспокоить. Уже поздно, вам, наверное, завтра на работу?

– Нет, у меня выходной, но вы правы: поздно. – Галина чуть улыбнулась, уходя, – И не извиняйтесь больше; вы же все-таки моя любимая певица.

Она стелила постель в комнате для гостей, расположенной во втором этаже, и прислушивалась, отчаянно вытягивая шею. О Димке она, естественно, помнила ежесекундно, и его реакция безумно ее волновала. Может, следовало отвести Илиге спальню поменьше, на первом этаже рядом с кухней, но ведь это же как-то неуважительно. К тому же, здесь – отдельный санузел, зеркала, окно большое… Из комнаты сына ни звука. Надо немедленно ему сообщить о присутствии в доме постороннего, немедленно! Иначе он решит, что ей наплевать на его мнение, и последствия не заставят себя ждать.

Встряхнув, как следует, подушки, Галина пошла к сыну. Потерпит небожительница пять минут, не переломится. Галина качнула головой, поражаясь самой себе. Надо же, как быстро слетело с нее и восхищение, и очарование Илигой. Неужели на нее повлияло обращение звезды с Яшей, измученным водителем, который чей-то отец, чей-то муж. Кто-то беспокоится о нем, а он вынужден спать в машине где-то посреди метели в каком-то чужом ему месте! Значит, люди для нее важнее искусства. Ничего себе мысли в полвторого ночи! Галина осторожно постучала в дверь:

– Сынок, прости, что разбудила… – и отпрянула, побелев от ужаса.

– Я не спал, – холодный голос из темноты сбил ее с ног. – Отойди, мама, ей не место в нашем доме.

В неверном свете, сочащемся из коридора, Галина успела заметить блеск стали на лезвии ноже. Лететь с лестницы ей не пришлось: сын оттолкнул ее куда-то вбок, в сторону открытой двери предполагаемой будущей спальни мадам Илиги. Но пока она барахталась, очумев от ужаса, Дима уже спускался в холл. Сердце ее дернулось, и все потемнело вокруг, опустив ей на веки гробовое молчание обморока.

Он лежал без сна и слушал ветер. Мама открыла кому-то дверь, кого-то впустила. Интересно, она, что, действительно рассчитывает, что он ляжет в постель и уснет после стука в дверь, после звонков, после ее ухода?! Это она ничего не боится, ей вообще, похоже, страх неведом, а он? Как же он?

Снизу раздавались громкие возбужденные голоса. Лежать и слушать вой ветра за окном было не так мучительно, как пытаться определить, что же все-таки осмелился перешагнуть порог его дома. Эх, мама! Тысячу раз клялась не совершать ничего подобного, и на тебе, не сдержалась.

Он стремительно скользнул к двери, открыл ее и вышел на лестницу. Весело щебетала вошедшая в холл гостья – совсем незнакомый голос вроде бы, а прислушаешься, так он знает его так же хорошо, как мамин. Кто же это? Забыв о страхе, он шагнул на верхнюю ступеньку. Ноги в носках крались бесшумно; сердце долбилось, дыхание замерло. Вот уже стал виден расстеленный мягкий ковер в холле возле дивана, вот показался журнальный столик, а на нем – дымящаяся чашечка и маленькая вазочка с печеньем…

Нога соскользнула так внезапно, что он едва успел ухватиться за перила. Иначе, скатиться ему прямо под ноги этой жирной коровы в красных сверкающих брюках. Мадам Илига.

Что? Что-что-что?! Да ничего! Вот, где он слышал этот ненавистный ему голос! Из магнитофона! Из маминого магнитофона!!! Но как получилось, что эта бабища с голосом, как пожарная сирена, сидит в мамином любимом уголке дивана и трогает рассеянной рукой мамин плед, свернутый на манер валика?! Какой черт принес ее сюда?!

Дрожа от возмущения, если не сказать, гнева, Дима стал медленно подниматься к себе. Прошла вечность, прежде чем он затворил за собой дверь и прислонился горячим лбом к холодной поверхности стены. Кажется, сейчас он умрет. Тело не повиновалось ему. Он сел на пол, но как сделал это – не помнил. У столика, где они с мамой пили чай с бутербродами, валялась опрокинутая тарелка, вилки и нож для масла. Не думая, он взял нож и притянул его к груди. Ярость росла, как грозовая туча на горизонте солнечного полдня. Пульс зашкаливал, и дышать становилось все труднее и труднее. А вот ноги влекли его к двери.

И вдруг эта самая дверь открылась, и встревоженная мама показалась на пороге. Нет, не видать мадам Илиге маминой дружбы, как своих жирных ушей из-за жирных щек. Кончено! Хватит его мучить. Он вскочил и рванул из спальни, размахивая ножом.

========== Часть 25 ==========

25.

Шум на втором этаже нисколько не взволновал Илигу, уставшую от долгой дороги, и мечтавшую скорее прилечь. Мало ли, какие страсти кипят в доме приютившей ее женщины. Сейчас разберется Галина, и позовет ее спать.

Но не ей сегодня выпала удача распределять роли. Совершенно неожиданно перед ее утомленным взглядом предстал симпатичный юноша с ножом в руках. «Это шутка!» – подумала Илига. – «Шутка, просто мальчишка переиграл, вот и выбежал к посторонним в пылу своей игры!»