Текст книги "Большой концерт (СИ)"

Автор книги: Greko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Еще не наступили сумерки, подобная публика в такое время предпочитала коротать время в дешевых гингеттах предместий, наливаясь водкой. Наряженные кто во что горазд – в грязные синие блузы, суконные куртки, в колпаки и косынки, наподобие пиратских, – с большими раскладными ножами и дубинками в руках, даже странно, что они вылезли из своих нор, не боясь сыскных агентов.

Фиакр замер – ему наперерез неожиданно вышел и схватил лошадей под уздцы лохматый тип, похожий на итальянца.

– Нам нужны ваши деньги и художник. Он пойдет с нами, – мерзавец ощерился и вынул из-за пазухи внушительный кинжал.

– Не сопротивляйтесь им, – испуганно оглянулся на нас кучер.

– Проделки мистера Фикса! – внезапно развеселился Дядя Вася. – Наверняка англичанин с выставки. Мне вмешаться?

Не успел я сказать, что и сам справлюсь, как Карагеоргиевич соскочил с экипажа, матерясь на сербском:

– Ма иди бре у курак!

Петр выхватил саблю и налетел на вожака «краснокожих». Бандиты попятились, вооруженный офицер в их планы явно не входил.

– Князь сказал: да пошли вы нахрен! – перевел я Верещагину.

Он нервно хохотнул:

– Ну что, разомнемся?

Мой боевой товарищ выпрыгнул из фиакра, перехватил трость и тут же обрушил ее на бандита, отступившего от князя за лошадь.

Я засучил рукава и полез за Верещагиным.

– Тыл! – взревел Дядя Вася.

Точно! Сзади подбиралась еще одна парочка. Первый ловко крутанулся и ударил меня в грудь ногой в деревянном сабо, отбрасывая к козлам. Сердце неприятно закололо.

– У него ствол!

Конец тебе, обезьяна галльская!

Выхватил у кучера кнут и огрел им нападавшего по голове. Бандит взвизгнул и пустился наутек, выронив револьвер. Я успел вдогонку перетянуть горе-налетчика поперек спины. Его напарник крутился юлой и вскрикивал под ударами Верещагина. Тыл мы защитили.

Я развернулся.

Князь Петр гнал бандитов и лупил их саблей плашмя, выкрикивая всякое непотребство под завывания торговки мылом:

– Проклета говна! Пичица е! Сунце ти жарко! Дабогда те майка препознала у буреку! Идте у три лепы!

– Разошлось его высочество, ругается как сапожник, а еще принцем прозывается! Непарламентские выражения!

Полностью с вами согласен! Хотя, конечно, со скупщиной только так и надо! Может, он не совсем уж безнадежен?

Жидковаты оказались парижские «башибузуки» в сравнении с нашими «уличниками». Их спасло лишь эпичное падение Петра около лавки зеленщика. Князь врезался в ящик с брюссельской капустой, запнулся о большую тыкву и рухнул на корзину с яблоками. Еще бы немного, и он угодил в ящик с малиной, и тогда прощай, мундир! Карагеоргиевич поднялся, изрыгая новый поток ругательств, и отряхнулся. Не успел обомлевший продавец возопить о гибели плодов щедрой Нормандии, как Петр сунул ему в руки луидор и вернулся к фиакру, благоухая как кальвадос.

– Благодарю, князь, за помощь, – раскланялся я.

– Мы бились с вами, Михаил Дмитриевич, плечо к плечу, – несколько патетично воскликнул принц, а потом, как ни в чем не бывало, перешел к высоким материям: – В моих четах во время восстания воевали и сербы, и хорваты, и словенцы, и босняки, и черногорцы. Я разделяю вашу концепцию славянского мира на Балканах!

– Не пропадайте из виду, – посоветовал я, пожимая принцу руку на прощание. – И найдите общий язык с Кундуховым. Костер на Балканах продолжает тлеть, и не за горами момент, когда снова взовьется пламя. Будьте во всеоружии, станьте полезным молодому княжеству. Кто знает, быть может, ваши военные знания ему пригодятся.

Глава 11

О, этот юг, о, эта Ницца!

Дом в предместье Мэзон-Лаффит семейство Верещагиных называло дачей. Небольшое строение-коробка белого цвета архитектурными изысками не блистало, но при нем были устроены две мастерские для работы Василия Васильевича – летняя с закольцованным рельсом и специальной кабиной и просторная зимняя. Здесь он творил, работая над большим полотном, посвященным третьей атаке Плевны. Моросивший на улице дождь не был ему помехой – свет поступал сквозь огромную 25-метровую стеклянную стену.

До войны Василий Васильевич надеялся поправить свои дела, продав за сумасшедшие деньги – за девяносто две тысячи рублей – Туркестанскую серию своих картин Третьякову, но от долгов окончательно не избавился и теперь готовил Индийский цикл к аукциону, назначенному на начало года в Петербурге. С Балканским все было непросто, много этюдов пропало во время боевых действий. Художнику даже пришлось вернуться в Болгарию, чтобы освежить впечатления от натуры.

– Грустно смотреть на кресты вокруг Плевны. Их столько, что сердце заходится от боли, – признался Верещагин и неожиданно добавил: – Никогда вам, Михаил Дмитриевич, не прощу, что не взяли с собой на Шипку. «Скобелев приветствует войска после победы над Сулейман-пашой» – это был бы шедевр.

Я развел руками:

– Ну, простите, постараюсь исправиться. Вы же рану в ноге тогда не долечили.

Василий Васильевич тяжко вздохнул – пуля, клюнувшая его в ногу при переправе через Дунай, много бед ему натворила. Он до сих пор немного прихрамывал. Правда, трость ему вчера весьма пригодилась.

– Гурко зол за то, что не запечатлел его подвигов, – сетовал Верещагин. – Другие уподобляют меня фотографическому аппарату, упрекают в злоупотреблении реализмом, пророчат провал на торгах и ругают ярмарочным дельцом. Нуте-с, поживем-увидим, что из этого выйдет. Соберутся самые тузовые коллекционеры, может, и завалят меня золотом.

Обнаружить похвальную скромность – это не про Верещагина. В его манере вести свои дела проглядывал не русский, а американец. А в бою – настоящий казак. Редкий типаж, мой старый боевой товарищ: в одной руке шашка, в другой – кисть.

– А император не хочет купить ваши картины? – спросил я, намекая на непростые отношения Верещагина с царствующим домом.

– На его семейку у меня надежды нет, да и желания. Зол я на обитателей Зимнего, потачки пусть от меня не ждут.

– Сурово. Читали про Ахал-теке?

– Читал. Без вас там не справятся. Коли назначат командовать, про меня не забудьте.

– Быть вам комендантом Геок-тепе, коли отправитесь со мной.

Верещагин довольно потер руки. Он от хорошей драчки никогда не бежал. За то и люблю его как брата.

– Вы надолго прибыли?

– На пару дней. Мне нужно отсидеться.

– Куда потом?

– В Ниццу.

– Ах, Côte d’Azur, – мечтательно произнес Верещагин. – Там удивительный свет, воздух настолько прозрачен, что рука так и тянется за мольбертом. Но мне не подходит. Мы, баталисты, народ суровый. Нам подавай пороховой дым и туман над полем боя.

– Вы ненавидите войну, Василий Васильевич.

– Точно также, как и вы, – уверенно парировал Верещагин.

– Но есть одна война, за которую и десяти лет жизни не пожалею…

– С немцами?

– Именно с ними. В последнюю мою поездку в Германию я нашел там много инстинктивной, но вполне себе осознанной ненависти к России, подпитываемой с самого верха. И совершенно очевидна мне позиция высших классов, сделавших ставку на войну с нами. Завтра, через год, через десятилетие – не знаю срока, но они нападут на нас, когда будут готовы. Если мы сейчас не сломаем им хребет, пока они еще не вошли в полную силу, жди, Василий Васильевич, большой беды.

Он внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил. А потом принялся крепко журить за неосторожные речи, которые навлекут на меня беды.

* * *

Поезд до Ниццы отправился по расписанию, но немного задержался на одном из разъездов. Каково же было мое удивление, когда на пороге купе возникли двое офицеров – военный и жандарм.

– Железнодорожная полиция, господин генерал, – взял под козырек младший по званию. – Мы будем крайне признательны, если ваше превосходительство соблаговолит проследовать за нами.

Я напрягся. В обязанности железнодорожной полиции Франции входила слежка за иностранцами. Меня сочли подозрительным? В Третьей республике все были помешаны на шпиономании, но я же не пруссак, чтобы меня дергали из купе, я в Ниццу спешу по личным делам.

– Какие-то проблемы?

– Никаких проблем, господин генерал. Пойдемте с нами, вы все поймете.

– Я адъютант генерала Сере-де-Ривьера, – с намеком сказал второй офицер в чине капитана штабной службы в коридоре вагона, когда мы избавились от назойливого внимания моих случайных попутчиков по купе.

Прозвучавшая фамилия удивительно точно подходила к конечному пункту моей поездки, но интерес у меня вызвала по иной причине. Сере-де-Ривьера был создателем доктрины французской обороны под названием «Железный барьер» и ключевой фигурой Комитета обороны Франции. Познакомиться с ним интересно, и я догадывался, чем вызвана инициатива со стороны генерала. Но не в поезде же?

О, я недооценил французское art de vivre! В хвосте состава нас ждал шикарный штабной вагон – внешне неприметный, но внутри более чем комфортабельный, его, судя по всему, подцепили на разъезде. Бронза, тяжелые бархатные шторы, хрустальные светильники – все, как в адмиральских каютах на линейных кораблях. Под кадриль обстановке оказались и встречающие – в глазах рябило от золотого шитья, даже на белых жилетах. Немного выбивалась из общего ряда лишь внешность хозяина встречи – Сере-де-Ривьера обликом напоминал скорее профессора Сорбонны, чем многозвездного генерала.

Поблагодарив за визит и попросив о его сохранении в полной тайне, он представил мне всех участников встречи. В вагоне присутствовали помощники военного министра, начальника Генерального штаба и бывшего президента Франции, маршала Мак-Магона, покинувшего свой пост в начале года.

– К чему такая таинственность, господа? – поинтересовался я с лукавой улыбкой.

– Республиканцы, – вздохнули французы. – Для них официальные контакты с царской Россией выглядят как прелюбодеяние монашки со слугой Сатаны. Наш новый президент, к нашему глубочайшему сожалению, испытывает к русским глубокое недоверие.

– Однако! – развеселился я, догадавшись, что ради откровенного разговора французы решили резать правду-матку, прямо в лоб, по-солдатски.

– Войдите в наше положение, – взмолился Сере-де-Ривьера.

– Так и быть, приму за данность.

Французы тут же оживились и принялись расточать мне комплименты. Я попросил перейти к делу. Генералы показали себя на высоте, и начался откровенный разговор. Очень занимательный, следует признать, и выходящий далеко за рамки недоверия, упомянутого в начале встречи – мне выдали полный расклад в отношении планов на противостояние Третьей Республики с Германской империей и даже показали карты.

Стержнем стратегической доктрины была защита восточной границы, основанная на концепции «оборонительных завес». Сере-де-Ривьера придумал поистине не имеющую аналогов систему из больших крепостей с широким поясом фортов, задача которых – направить удара противника туда, где его было бы желательно встретить – в промежутки между «завесами». Четыре главных лагеря, Верден, Туль, Эпиналь и Бельфор, с их густой сетью фортов и укрепленных опорных пунктов не оставляли немцам других вариантов, кроме как воспользоваться двумя нарочно оставленными проходами – Шармским, между крепостями Эпиналь и Туль, или у Стенэ, между Верденом и Монмеди. Оба промежутка открывали прекрасную возможность нанести фланговый удар.

– А если немцы нарушат нейтралитет Бельгии? – спросил я по совету Дяди Васи.

– Этот случай также предусмотрен, – с гордостью ответил Сере-де-Ривьера. – Мы остановим их на третьей «оборонительной завесе» Лилль – Мобеж и далее, в случае ее прорыва и вторжения в Шампань, перед вторым рубежом крепостей Ла-Фер – Лаон – Реймс. Памятуя прошлую войну, мы также усилили оборону Парижа, превратив его в сердце всей системы. Мы уже близки к завершению всей программы.

Ничего не скажешь, впечатляюще! Гигантские деньги и колоссальные ресурсы. Но оборона и только оборона? Генералы признались, что при восстановлении своей армии после разгрома 1871-го года больше копировали, чем создавали – и, как ни стыдно было им признаться, за основу была взята прусская система. И что же? Какое-то половинчатое копирование.

– Немцы считают наступление лучшим и единственным средством обороны, – пояснил я свою мысль, сославшись на обмен мнениями с генералами Второго Рейха на маневрах.

Французы замялись, и я понял, что они просто боятся. Боятся повторения Седана, нового краха. Отмщение, возмездие, реванш – вся жизнь Третьей республики была проникнута этим чувством, а постоянная угроза нового германского вторжения довлела как над сознанием народа, так и над государственным курсом правительства, над генералами, занятыми вопросами стратегии, над дипломатами, вынужденным постоянно расхлебывать опасные инциденты, вроде военной тревоги 1875 года. Франция чувствовала себя глубоко одинокой, но все было не так просто – скорбный патриотизм первой половины 70-х уступил место воинственной эмоциональной риторике, смешанной со страхом перед новой войной. Где уж тут думать о наступательных действиях! *

* * *

Наступательные действия – впервые план осторожного наступления (т. н. План V) появился у французов лишь в 1883 г.

– Немцы создали огромный лагерь у Меца, укрепили его фортами и превратили в плацдарм для нападения на Францию. Они поддерживают его в постоянной боеготовности. Штурмовать его? Разве что путем осторожных попыток и…

Сере-де Ривьера замялся, все участники беседы напряглись и уставились на меня полными надежды глазами.

– … если русская армия атакует с Востока.

Возникла пауза. Я молчал, французы ждали моей реакции.

– Генерал, вы же во всеуслышание объявили о неизбежности русско-германской войны, – не выдержал Сере-де-Ривьера. – Мы не останемся безучастными!

– Почему вы не укрепляете Нанси, столицу Лотарингии? – я ткнул пальцем в карту.

Французы замялись.

– Я настаивал, – с горечью сказал Сере-де-Ривьера, снял с носа очки и принялся их яростно протирать. – Но наши политики боятся дать малейший повод Берлину снова напасть на Францию.

– Вот же ссыкло! – выругался Дядя Вася. – Времена Наполеона пройдены и забыты, теперь лягушатники жаждут загребать жар чужими руками. А как будут потом пыжиться! О, мы великие победители! О, мы сломили безупречную немецкую военную машину!

Да, но даже сейчас они могут оттянуть на себя часть корпусов Вильгельма! Такой возможностью нельзя пренебрегать.

– Тут ты прав.

– Итак, господа, что мы имеем? – обратился я к французам. – О создании союза Парижа и Петербурга пока говорить рано. Однако есть надежда, что в случае если мы начнем войну, вы тут же присоединитесь, так?

Французы переглянулись и осторожно кивнули.

– Что можно сделать, чтобы достичь подобия формальных договоренностей? – уточнил помощник военного министра. – Из Петербурга не прозвучало ни одного сигнала в этом смысле. Только ваша речь, генерал, лишь она зародила в нас надежду.

Я развел руками:

– Как вы понимаете, моя роль слишком незначительна в разрезе дипломатии. Быть может, правительство Франции соизволит продемонстрировать понимание в Восточном вопросе, столь чувствительном для нас?

– Мы это уже уяснили, – закивали генералы. – Что-нибудь придумаем.

– Было бы неплохо наладить обмен военно-техническими секретами, – продолжил я подсказывать идеи, как сблизить две великие нации. – Например, нас могут заинтересовать ваши наработки по стрелковому оружию. По новейшим типам боеприпасов. По технологиям изготовления.

У моих собеседников округлились глаза. Делиться с русскими военными секретами? О, это слишком революционно. И, как оказалось, в каком-то смысле бессмысленно.

– Новейшие винтовки Гра-Кропачека производятся в Австрии на заводе Штайера, – неохотно признался помощник военного министра. – Чертежи и рабочую документацию мы можем передать вашему военному агенту. Если министр даст добро.

– Странно ваш мир устроен, – посетовал Дядя Вася. – Австрийцы готовят к войне французов, производят для них современные винтовки, а сами воюют с дерьмовыми переделками Венцеля, из которых не выковырять застрявшую гильзу.

Я вас могу еще больше удивить: военный завод в Меце отковал французам 70 тысяч штыков и столько же затворов для винтовки Гра. Заказчиком были все те же австрийцы. И они же выкупили у немцев захваченные ими митральезы, которые пошли в форты Сере-де-Ривьеры.

– Капитализм! – с презрением буркнул Дядя Вася.

– Господин генерал, – Сере-де-Ривьера встал из-за стола. – Подъезжаем к Орлеану. Здесь мы вас покинем. Но вагон в полном вашем распоряжении до самой Ниццы.

– Благодарю, очень любезно с вашей стороны, господа!

– Конспираторы мамкины! Ну хоть шерсти клок, – рассмеялась моя чертовщина.

* * *

В старинном сардском городе Ницца, который Наполеон III недавно выцыганил у итальянцев и который англичане давно приспособили под вакации, одуряюще пахло лавандой. Глаз радовали разноцветные шапки гортензий и до неприличия красивые пионы, теплый воздух нежно ласкал лицо, а уши – любимая песня ниццарцев «Rossigno che vole».

Когда колокола на кафедральном соборе Святой Репараты прозвонили в полдень, созывая верующих на молитву о тайне, уличные торговки вдруг начали делать реверансы и восклицать: «che bella Regina!», я понял, что она близко. Мы встретились на Кур Солья, где окрестные фермеры предлагали цветы и фрукты. Анастасия Михайловна отдала компаньонке-фрейлине свой зонтик и протянула мне обе руки. Я склонился и поцеловал пальчики, затянутые в ажурные черные перчатки. Девушка часто задышала, с трудом сдерживая улыбку:

– Счастлива вас встретить, генерал.

– Замужество вам к лицу, герцогиня, – выдал я неуклюжий комплимент и смутился.

Возникла неловкая пауза, мы не знали, как себя вести, что говорить. Но ярко сияющие глаза моей княжны выдавали ее чувства, как свидетель на суде, поклявшийся на Библии говорить одну лишь правду.

– Прогуляемся по Променад дес Англе? – дрожащим от волнения голосом предложила Анастасия.

Я покорно кивнул, предложил ей свою руку. Пребывание за границей значительно раздвигало рамки дозволенного – герцогиня без колебаний завладела моим локтем. Немка-фрейлина, наверняка, из захудалого баронского или рыцарского рода, что-то пискнула с толикой возмущения.

– Генерал мой старый друг, – отрезала герцогиня. – В его обществе мы в абсолютной безопасности. Надеюсь, вы, баронесса, не сомневаетесь, что лучший воин Европы в состоянии нас защитить?

Она рассмеялась и потащила меня сквозь арку входа в старый город по направлению к морю. Выйдя на проезжую дорогу, мы двинулись направо к набережной в виде плавной дуги со стройными рядами пальм.

Тощие, похожие на метлы англичанки мели подолами Променад. Ближе к зиме число этих «уборщиц» возрастет многократно – британцы по-прежнему удерживали пальму первенства самой многочисленной колонии Ниццы, в то время как русские брали качеством – аристократическим происхождением, барской щедростью и состояниями. И женской красотой, вне всякого сомнения.

– Это Муся, – сообщила мне герцогиня, показав глазами на изящную, как статуэтка, молодую прелестницу в темно-сером костюме с убранным белым кружевом лифе. – Мария Башкирцева, художница, немного феминистка и тонкая возвышенная натура. Кажется, она больна чахоткой – какая жалость, если такой талант пропадет в столь юном возрасте.

Девушка напряженно всматривалась в лазоревую даль, будто желая в ней раствориться. Она оглянулась на нас, в ее умных глазах мелькнула тень узнавания. Слегка заломленная на бок шляпка с пером качнулась, неподалеку взвизгнула шарманка, стая голубей сорвалась в сторону православного храма, чьи золотые луковицы блестели в лучах солнца, а стены прятали место упокоения русского Цесаревича. Мы продолжили свою прогулку, обменявшись с девушкой легкими поклонами.

.– Когда граф Бек-Ржиховский узнал о вашем прибытии, генерал, его как мистралем снесло из Ниццы, хотя сейчас не сезон. Испугался, что вы его пристрелите на дуэли. Романтическая история, не так ли? – лукаво улыбнулась герцогиня.

Обсуждать с Анастасией Стану Бачевич – это было выше моих сил.

– Давайте не будем ворошить прошлое, ваше высочество.

– Просто Стасси, генерал, – шепнула герцогиня, и эта короткая фраза разрушила сдерживающие нас барьеры.

Мы принялись болтать и, позабыв обо всем, гуляли до самого заката, дефилируя вдоль моря. До того самого момента, когда навалившаяся усталость не вынудила нас усесться на лавочку. Любовались заходящим солнцем, весело играя в подсчеты, сколько раз море поменяет свой цвет – от нежно бирюзового, потом розового, золотистого до темно-серого, черного… Мы насчитали девять цветов!

– Михаил Дмитриевич, меня пригласили завтра в Вильфранш-сюр-мер на пирушку наших флотских офицеров. Вы составите мне компанию? – спросила меня по-русски герцогиня, чтобы не поняла ее фрейлина.

– Сочту за честь, герцогиня, – кивнул я и добавил: – Стасси!

* * *

Да, есть женщины не только в русских селениях, но и в дворцах! Покойная императрица Александра Федоровна, даром, что немка, сумела совершить немыслимое, когда овдовела. Без единого выстрела, одной лишь милой улыбкой, сдобренной морем обаяния и демонстрацией, если верить беглому Герцену, истинно варварской роскоши, она сумела обеспечить России военно-морскую базу на юге в отчаянный момент – когда нас лишили права держать флот на Черном море после первой Восточной войны. Сардинский король пал перед ее чарами и отдал России в безвозмездное пользование на 99 лет отличную гавань в Виллафранка. Бухта шикарная, глубокая, с историей – из нее во времена матушки Екатерины II отплыла в Чесму жечь турецкий флот эскадра Алексея Орлова. Наполеон III, прибрав к рукам кусок побережья бывшего графства Ницца, подтвердил права русских* на базу со строениями в местечке, переименованном в Вильфранш. Так появилось средиземноморская стоянка русского флота. Обитали в ней преимущественно черноморцы, но, бывало, захаживали балтийцы. Нынче же ее дни подходили к концу, флот уходил в Черное море, орудийную батарею на мысе Кап Ферра сворачивали, хотя угольная станция оставалась, а портовые сооружения планировали передать русской лаборатории морской зоологии.

* * *

Право на использование гавани Вильфранш-сюр-Мер и все портовое имущество было отобрано у Советской России в 1923 г. за неуплату царских долгов

Александра Федоровна потрафила не только флоту, но и морским офицерам, обитателям базы. На ее деньги между Ниццей и Вильфраншем было построено шоссе, получившее название Бульвар Императрицы. Экипаж герцогини Мекленбург-Шверинской часто замечали на этой дороге – скучавшую без русского общества Анастасию Михайловну тянуло к нашим морякам со страшной силой. Ее муж, Фридрих-Франц, страдавший с детства астмой и и лишь летом наведывавшийся в свой сырой промозглый фатерланд, большую часть года проводил в Палермо или на французской Ривьере, безвылазно засев Каннах, и развлекаться супруге приходилось самостоятельно. Если у кого-то и появились вопросы, отчего я выбран сопровождающим, мне такие подробности остались неизвестными.

Красивое ландо неспешно двигалось вдоль побережья, мимо проплывали чудные виды зеленых горных склонов с белыми домиками-виллами под красными черепичными крышами, внизу переливающееся под мягким сентябрьским солнцем синее море тихо билось в скалистый берег, а бухта Вильфранша могла по праву считаться одной из самых замечательных во всем Средиземноморье. Внушительная старинная Цитадель, от которой в гору карабкался городок, лодки рыбаков у причалов и корабли под Андреевским флагом – картинка!

– Обожаю этот пейзаж, – призналась Стасси, не выпускавшая из рук зонтика. – И наших моряков, когда они не проигрывают в казино. Такие милые!

Насчет казино я нисколько не удивился. Соблазн по имени Монте-Карло под рукой, как и железная дорога Ницца-Вентимилья с остановкой в Монако. Я скорее удивился бы, если мне сказали, что получившие жалованье мичманы и гардемарины не шастают тайком в обитель азарта, где спускают все до копейки. Да и старшие офицеры, уверен, изволят там шалить, и недалек тот час, когда какой-нибудь проигравший корабельную казну капитан нацелит пушки своего крейсера на казино, требуя возврата денег*. Все случается в этой жизни.

* * *

Требуя возврата денег – в Монако жива легенда, что подобное случилось в начале XX века. Если это правда, то скорее всего речь шла о капитане крейсера «Аврора»

В «Русском доме» Вильфранша нас ждали, и, судя по довольным физиономиям мореманов, Монте-Карло им настроения не подпортил. Мы славно веселились, пробки из-под шампанского стреляли у накрытых в саду столов, огромный самовар пыхтел не переставая, корабельные оркестры соревновались в исполнении музыкальных пьес, песенники радовали чудными хоровыми голосами, и, когда сиреневые тени легли на склоны горы Мон-Барон, дело дошло до танцев. Раскрасневшаяся Стасси не успевала менять кавалеров, а я – отбиваться от тостов в мою честь. С трудом выбил право на танец со своей спутницей.

Мы лихо сплясали кадриль. Когда остановились, чтобы перевести дух, герцогиня выпалила мне в лицо:

– Генерал! Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в любви. Украдите меня!

Ницца, Променад дез Англез

Глава 12

Ножа не бойся – бойся вилки, один удар – четыре дырки

Этот город с его крашеными в разный цвет четырехэтажными домами в порту, чтобы морякам было легче найти дорогу домой, предстал перед нами во всей красе раннего утра, когда выглянувшее из-за горного отрога солнце только-только раскрасило его первыми лучами. С палубы он выглядел куда более итальянским, чем Ницца. Ментон, он уже превратился в часть Ривьеры благодаря удивительно мягкому климату, и нам следовало проявлять больше осторожности – Стасси не улыбалось наткнуться на знакомых в обществе генерала, чей портрет примелькался в газетах. Вот она – обратная сторона популярности.

Нас встретил мой друг, дон Алоиз Мартинец – весь в шрамах и, как истинный карлист, с неизменным белым цветком маргаритки в петлице. Он носил его в честь своей королевы. Мы сблизились когда я помчался в Испанию посмотреть своими глазами на Гражданскую войну*, и прониклись взаимной симпатией под пулями в ущельях Сиерры Куэнцы.

* * *

Гражданская война – третья Карлистская война 1872−76 в Испании

Мы обнялись.

– Я не забыл, «русский брат дон Карлоса», как вы научили нас носить топливо в горы на себе, по вязанке на брата, – шепнул мне старый боевой товарищ.

Мы рассмеялись: дон Алоиз, конечно, должен был помнить, что я с известной долей скепсиса относился к прозвищу, придуманному мне испанскими крестьянами. Меня вовсе не возбуждали монархические претензии Карлоса VII, его потуги нарядить Испанию в феодальные лохмотья.

– Ты не представишь меня своей даме? – по моему непроницаемому лицу и по плащу с монашеским капюшоном, скрывающим лицо моей спутницы, испанский идальго догадался, что она желает сохранить инкогнито, и с врожденным чувством такта тут же добавил: – Молчу, молчу… Моя вилла в твоем распоряжении, слуги предупреждены, наслаждайтесь одиночеством.

Он передал меня своему человеку, еще раз обнял на прощание и скрылся в густых тенях, все еще царивших на узких улочках Ментона.

Нас со Стасси доставила сюда паровая яхта, принадлежавшая русскому военно-морскому флоту. Мне потребовался лишь один намек нашим морякам, чтобы план побега приобрел реальные очертания. И одна лишь телеграмма старому другу, чтобы получить временное пристанище на вилле «Мария-Франциска».

Это изысканное и уютное двухэтажное строение в итальянском стиле с плоской крышей скрывалось от посторонних глаз в глубине сада, за полукруглыми воротами, к парадному входу вела отсыпанная гравием дорожка, внутри все блистало принятой у испанских грандов роскошью – немного старомодная тяжелая мебель, ковры, гобелены, драгоценные вазы, прекрасная посуда, хрусталь… Один набор столовых золотых приборов, уже приготовленный на отдельном высоком столике и занимавший три яруса в специальной коробке, стоил целого состояния. На большом столе, накрытым белоснежной скатертью, был сервирован завтрак.

Но мы не хотели ни есть, ни отдыхать. Ночной переход при свете луны из Вильфранша к самой границе между Италией и Францией нисколько не утомил, моряки нас напоили чаем с бисквитами – мы хотели совсем иного. Стасси, быстро переговорив с экономкой, усвистела наверх приводить себя в порядок. Через полчаса, когда я заждался и извелся, разглядывая в свете разгорающегося дня зонтики пиний, лимонные деревья и яркие цветы в саду виллы, меня пригласили подняться.

Я зашел в спальню.

Кровать с балдахином была настолько велика, что я не сразу разглядел в полумраке женскую фигуру. Желания Стасси можно было не уточнять, она решила пойти ва-банк.

А я… растерялся. Замер у входа, не осмеливаясь сделать и шагу.

– Так, ты тут разбирайся, а я пойду, – деликатно самоудалился Дядя Вася.

Его слова вывели меня из оцепенения, я рванул ворот мундира с такой силой, что пуговица выстрелила куда-то в угол, дзынькнув о металл. Туда же полетел и сам мундир, а следом вся остальная одежда, и вот я уже сжимал Стасси в объятиях и покрывал ее поцелуями.

Но…

– Мне щекотно! – уперлась она в меня ручками.

Первый раз в жизни я проклинал свою гордость, свои щекобарды! Однако, если желания мужчины и женщины совпадают, их ничто не остановит. После нескольких экспериментов мы нашли обоюдно комфортные способы наслаждаться друг другом.

Ее губы заставили позабыть обо все на свете, мои глаза видели все и не видели ничего, кровь стучала в висках, пыл нарастал – я терпеливо привлекал Стасси к себе, а она то ускользала, то приникала ко мне, смелела, покорялась все более и более откровенным ласкам. Ее неопытность любовницы подкупала своей невинностью, распаляла, мне хотелось быть учителем и подопытным кроликом своей ученицы – вместе у нас получалось все лучше и лучше, наконец, мы достигли финала, сладкая истома разлилась по моему телу, а Стасси била легкая дрожь – какое блаженство чувствовать себя Мужчиной!

– Как хорошо, – прошептала Стасси.

Раскинувшись на огромном ложе, мы постепенно приходили в себя. Моя рука продолжала ласкать стройное, как тростиночка, тело, ее талию, казалось, можно было заключить в кольцо из ладоней.

– Налей вина, – она слабо показала рукой за изголовье.

Бутылка шампанского на льду в серебряном ведерке – что лучше него подойдет, чтобы отпраздновать победу, восстановить силы и страсть?

День разгорался, солнце все смелее прорывалось сквозь решетчатые ставни, воюя с таинственным полусумраком спальни, открывало мне все новые и новые подробности – небольшую крепкую грудь, точеную ножку с аккуратными пальчиками, изящный изгиб бедра… Мы не торопились покинуть постель. Мы думали лишь о любви, и шампанское оказалось кстати.

Время летело незаметно, нам не хотелось разрывать объятий. Словно потерпевшие кораблекрушение, дождавшиеся спасительного дождя, мы пили и пили друг друга, понимая, что очень скоро все закончится, что жизнь безжалостно разлучит нас.