Текст книги "Большой концерт (СИ)"

Автор книги: Greko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Но что же будет со Сплитом и Задаром, в которых все еще стоят герцеговинские гарнизоны Кундухова?

Я ткнул пальцем в карту и вопросительно посмотрел на адъютанта великого князя. Он охотно пояснил:

– Принято решение о контрибуции! Австрийцам предложено выкупить обратно эти земли. Все решили, что деньги молодому автономному княжеству не помешают.

Неплохой исход. Оставшаяся часть Далмации превратится в яблоко раздора между Австрией, Венгрией и Хорватией. Не нужно быть пророком, чтобы понять, как сцепятся Цислейтания и Транслейтания из-за прав на это владение. А разгребать достанется Францу-Иосифу, поделом ему, добра непомнящему иуде!

Он надеется, что история с Боснийским королевством подошла к компромиссному финалу? А вот и не угадал! Вновь образованное княжество будет алчно смотреть на Военную границу, и кто знает, чем завершится восстание граничаров, которых открыто поддерживает и Кунудухов, и тайно – Белград? Крутую кашу я заварил на Балканах, нелегкие ждут времена всех причастных.

– Вы разочарованы, господин генерал? – спросил меня Сандро, явно выполняя указания отца провентилировать мои настроения.

Я пожал плечами и ответил, не делая скидки на малый возраст княжича, вполне серьезно:

– В чем-то да, в чем-то нет. Политика! Вечные компромиссы. Одни хотят одного, другие – другого, а в итоге получается то, чего никто не хотел.

– Ты прямо Энгельса цитируешь, – поразился Дядя Вася.

Это кто такой?

– Социалист, журналист, философ, друг Карла Маркса. Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Не слышал такого?

Нет, не слышал.

– Ну еще услышишь!

– Ваше Превосходительство! Великий князь вас ожидает, – оповестил меня адъютант.

– Рад был с вами познакомится, Сандро!

Мальчик твердо пожал мне руку и, внимательно глядя мне в лицо, тихо сказал:

– Наступит время, когда я встану рядом с вами, чтобы служить на благо России!

– Сочту за честь, ваше высочество! – ответил я, не особо веря в то, что говорю. Молодые великие князья сначала пылают, но потом мир удовольствий кружит им голову и превращает в пустоцветов. Хотя кто знает: быть может, природа в данном конкретном случае не ошибется? Наследственность у княжича отличная.

Адъютант открыл дверь в кабинет и отступил, чтобы дать мне пройти.

Великий князь стоял посреди комнаты около стола, заваленного кипами бумаг. Помимо дел кавказского наместничества, забот у Михаила Николаевича хватало, он был российским фельдцейхмейстером, апостолом бога войны, главным артиллеристом.

– Ваше Императорское Высочество! – щелкнул я каблуками.

– Проходи, Михаил, без церемоний. Мы с тобой не только тезки, но и проблемы у нас похожие, – великий князь с улыбкой провел рукой по высокому лбу – и он, и я начали рано лысеть.

Такое начало разговора намекало на некоторую интимность нашей встречи. Анастасия. Вот что больше всего волновало ее отца, а не проблемы армии и международной политики.

– Супруга мне сказала, что для тебя моя дочь всего лишь друг по переписке. Боюсь, ты плохо понимаешь, с кем связался. Стасси обладает редким упрямством, ее юношеское увлечение способно перерасти в нечто большее, если уже не переросло. Я ничего не имею против вашей связи…

Я почувствовал, как мурашки пробежали по телу. Не такой беседы ждал, не таких признаний.

– Чего ты разволновался? – Михаил Николаевич укоризненно покачал головой. – Наш век подходит к концу, нравы оскудели, мои старшие братья открыто живут с любовницами. Подают, так сказать, пример подданным. Зная Анастасию, вполне допускаю, что она готова зайти очень далеко…

– Ваше Императорское Высочество! Я никогда! Я…

Михаил Николаевич властно прервал мое мямленье:

– Нет нужды в оправданиях. Я виноват перед дочкой, бросил ее в немецкий омут, лишив надежды на личное счастье. Если ваши отношения достигнут сердечной привязанности, возражать не буду. Об одном прошу, Миша, сохраняйте внешние приличия. Не делайте достоянием гласности вашу связь.

Однако! Я стоял ни жив ни мертв, не понимая, как себя вести, что говорить.

Кажется, Михаил Николаевич остался доволен моим потрясением.

– Отомри, генерал! Присаживайся, поговорим о делах.

Я рухнул в предложенное кресло как подкошенный. Ей богу, легче снова штурмовать третий редут на Зеленых горах, чем пройти через такое.

– Так, генерал, – сразу взял быка за рога великий князь. – Четко и без соплей, откровенно и никого не выгораживая, изволь доложить мне о проблемах нашей армии на балканском театре. Что было на кавказском, я и без тебя знаю.

Откровенно? Ну что ж, извольте. Я вывалил на Михаила Николаевича все, что накопилось на душе. От некомпетентности генералитета до воровства поставщиков, которых опекали Главнокомандующий и Непокойчицкий. О дурных ружьях Крнка и огневом преимуществе турок. О наших неразорвавшихся снарядах, которые сотнями нашлись в захваченной Плевне. О том, что гвардия добралась до Адрианополя практически босиком и в обносках. О том, как голодали и мерзли солдаты. Как казаки, чтобы прокормиться, были вынуждены воровать у населения. Как не считались с потерями. Как бездарно распорядились трофеями…

– Мы победили исключительно благодаря несгибаемому духу русского солдата, Ваше Императорское Высочество! Невозможность еще не придумана для нашего воина!

– И благодаря твоему таланту, Михаил! И не вздумай спорить! – заткнул он рвавшиеся наружу мои возражения. – Твой маневр под Шипкой, бросок на Адрианополь и далее под Царьград – это уже в учебниках! В Академии разбирают генштабисты. И не перестают восхищаться! А твой обход в Далмации дивизии Йовановича? Это же сказка, а не маневр. Война подарила нам две восходящие звезды – это ты и Лорис-Меликов. Какая жалость, что ты, спасая честь России, почти погубил свою карьеру. Как много полезного ты бы мог свершить здесь, в Петербурге. Я видел тебя товарищем военного министра, но не сложилось.

– Я весьма признателен генералу Милютину, его вмешательством спасены достижения в Боснии и Герцеговине.

Великий князь удовлетворенно похлопал в ладоши.

– Догадался, да? Молодец. Тогда услуга за услугу. Изложи мне, какой ты видишь нашу армию в обозримом будущем.

Ну, слава Богу! Самый главный для меня вопрос прозвучал, не пришлось даже к нему подводить. У меня с собой был даже подготовленный доклад, над которым мы корпели с Дядей Васей. Доклад о необходимых и срочных мероприятиях по укреплению обороноспособности страны. О создании параллельного военно-промышленного комплекса сразу по нескольким направлениям – огнестрелу, артиллерии, снаряжению, снабжению.

– Бездымный порох и унитарный патрон с ним. Они перевернут все представления о современной войне, с этого нужно начинать. Необходим срочный заказ химикам такого изобретения. Благодаря ему мы сможем замахнуться на магазинную винтовку и одноствольную картечницу. Огневая мощь пехоты вырастет в разы!

Михаил Николаевич одобрительно кивнул:

– Я уже думал о создании комиссии для разработки повторительного ружья*. Наш военный агент в САСШ доносит: некий Джеймс Ли подал патентную заявку на магазин с рядным расположением патронов. Французы приняли на вооружение для морской пехоты винтовку Гра-Кропачека с трубчатым магазином. Иными словами, есть на что равняться. Что ж до картечниц, то у нас есть контракт с Гатлингом, мы можем развернуть собственное производство этих выдающихся орудий. Но многие генералы, особенно Драгомиров, относятся к ним пренебрежительно, считая, что тратить на убийство одного врага двадцать патронов – это непозволительная роскошь.

* * *

Повторительное ружье – то же самое, что многозарядная винтовка. Ее разработку инициировало в 1882 г. именно ГАУ, а не армейское командование.

Я всплеснул руками.

– Даже Михаил Иванович недооценивает будущие войны! Мой опыт применения картечниц под Плевной и в Боснии доказывает совершенно обратное. Уверен, что ближайшее будущее докажет нам преимущества пулеметов.

– Пулеметов?

– Да, именно так я хочу назвать будущего царя сражений. Не орудие, нет. Облегченный вариант, который можно легко перемещать. Гатлинг хорош, спору нет, но его применение очень ограничено. Нужна прорывная концепция, и ее обеспечит бездымный порох.

Михаил Николаевич удивленно захлопал глазами:

– Хорошо. Нет, правда, идея стоящая. Я подумаю, что здесь можно сделать. Давай теперь по моей епархии пройдемся. Твой намёк на бракованные снаряды я понял – разберусь. Но что еще ты можешь предложить?

Тут я развернулся вовсю. Раскритиковал консерватизм ГАУ в отношении скорострельной пушки Барановского, потребовал создания легкой полковой пушки и дивизионной гаубицы и сохранения калибра 87-мм.

– А еще нам нужен миномет!

– Миномет? – великий князь удивился очередному названию.

– Да. При возрастании огневой мощи пехота забьется в траншеи. Чтобы их оттуда выкурить, нужна мина, падающая отвесно и рассыпающая веер осколков.

– Бррр, – поежился великий князь. – Нечто подобное мортирам?

Все-таки наш главный артиллерист – это удача для армии, в своем хозяйстве он ориентируется неплохо. Я изложил ему основные принципы миномета, и он явно впечатлился. Особенно недоступной для мортиры маневренностью. Теперь он может войти в историю родоначальником качественно новых орудий. Ну а мне не жалко, была б армия родная крепче стали!

– По снабжению, – продолжил я ковать железо, вручив собеседнику папку с моими выкладками. – Откупная система ни к черту не годится. Сплошное воровство и протекционизм! Если же о конкретных предметах, то нам нужен аналог гороховой колбасы*. И полевые кухни, первые образцы прекрасно себя зарекомендовали. Очень нужен личный перевязочный пакет, чтоб раны заматывать не лоскутами с нательных рубах, а нормальной корпией и бинтами.

* * *

Гороховая колбаса – немецкий армейский концентрат из гороха и сала, из которого быстро получался сытный суп.

Великий князь неожиданно возбудился, вскочил на ноги, заставил жестом меня остаться в кресле и заходил по кабинету:

– Гороховая колбаса, говоришь? Могу тебя удивить. Слышал про черкесский гомыль?

Я помотал головой.

– Порошок из пшена, мяса, сухого бульона и специй. Бросаешь в котел с кипящей водой, и вуаля – питательный мясное варево. Если бы удалось армейских им заинтересовать, представь, насколько сократятся полковые обозы. Что ж до производства, то в Тифлисе и Ставрополе хватает энергичных купцов.

– За чем же дело встало?

Михаил Николаевич вздохнул:

– Не только в ГАУ ретрограды засели. Армейские поставки – это поляна, на которой все пасутся с пользой для себя.

– К ногтю их! – рубанул я рукой. – Не время благодушествовать! Счет идет на немногие годы.

– Думаешь? – удивился великий князь. – Наслышан я про твои взгляды о неизбежности войны с немцами. А ведь я сам из Гольштейн-Готторпов, и жена моя из Бадена, и дочку в Германию отправил.

– Ну какой же вы немец, ваше высочество! Вы же за Россию горой!

Михаил Николаевич рассмеялся.

– Льстец! Какая жалость, что тебя в Среднюю Азию отсылают! Ты бы здесь пригодился.

– А я и там пригожусь. Про то, что срочно нужно делать, мы с вами поговорили. А на какие шиши? Рассчитываю найти их в песках Кызыл-Кума.

– Золото? Ну, помогай тебе бог! Выгорит у тебя, возьмешь в пайщики?

– Самым первым, ваше императорское высочество! Почетным членом правления!

Великий князь погрозил мне пальцем:

– Ну смотри! Я тебя за язык не тянул!

Иордань на Неве

Глава 4

Москва златоглавая, звон колоколов

Я вернулся в старую столицу будучи зачисленным в списки 64-го пехотного Казанского великого князя Михаила Николаевича полка и полный радужных надежд на быстрое устройство всех дел. Прежде всего, финансово-организационных, столь необходимых для осуществления плана Дяди Васи, как нам стать главными миллионщиками Российской империи.

Получив наследство и вникнув в то, что оставил мне отец, был приятно поражен. Паша, как я прозвал батюшку на Восточной войне, недаром был прижимист – состояние он накопил о-го-го! Так что я внезапно стал неприлично богат, но чтобы поднять такую махину, как Товарищество по золотодобыче в туркестанской пустыне, собственных финансов могло не хватить. Помимо всего прочего, мне были нужны специалисты и пайщики – не только те, кто найдут месторождение, но и те, кто сможет организовать на нем промысловую добычу и поддержать деньгой на первых порах. Поэтому сразу, как устроился в гостинице Дюссо на углу Театрального проезда и Неглинной улицы (12 рублей в сутки, однако!), отправился в трактир.

Всегда любил Москву за истинно русское хлебосольство – щедрое и одновременно душевное. Только здесь можно наткнуться на рекламу «заведение для обеденного и ужинного настроения». Только здесь знают толк в настоящей русской кухне – можно сердце порадовать молочными поросятами и гурьевской кашей у Тестова, потешить чрево расстегаями с тарелку и блинами у Егорова или щами с головизной в «Арсентичье», пощеботить свежайшей икорки разной в Троицком трактире. А ежели желаешь отужинать как встарь, в допетровские времена, то непременно на Варварку, к Алексею Лопашеву. Дорога к нему наезжена и столичниками, и гостями залетными, вывеска «трактир» никого не пугает – ни аристократов, ни иностранцев, ни тем паче купцов-миллионщиков. Про последних и говорить не стоит, особливо про сибиряков. Дабы им угодить, в трактир выписали повара из-за Урала, лепщика пельменей, и закатывали особые обеды «в стане у Ермака Тимофеевича».

Но не по зову «ужинного настроения», а ради важных переговоров, для встречи, на которую меня не звали, отправился я к Лопашеву. Узкие сани с легким скрипом по «халве», смеси перетертой со снегом песчаной посыпки, остановились у входа в трактир. Городовой у ограды церкви Варвары Великомученицы отдал честь, швейцар в толстой шубе и пикельхельме неуклюже подскочил, помог выбраться из медвежьей полости. На морозный воздух из дверей хорошо протопленного помещения шибало паром и дразнящим ароматом печева, суточных щей и жарящегося на вертеле мяса. Мимо шмыгнул мальчишка с заказом в руках – он нырнул в холод в одной рубашонке, пока гардеробщик принимал мою шинель.

Меня встречал сам хозяин, предобрейший Алексей Дмитриевич, лысый как пушечное ядро, но с аккуратно стриженной щеточкой усов.

– Ваше превосходительство! – расплылся он в честной улыбке. – Тесновато у нас нынче, но для вас что-нибудь придумаем-с.

– Покорнейше благодарю, но я не по чревоугодной надобности. Золотопромышленники сибирские собрались?

– Гуляют наверху, в «Избе».

– Проводите, – приказал я, не подразумевая возражений.

Добродушное наголо бритое лицо хозяина исказила гримаса страдания, будто он позавидовал моим роскошным щекобардам.

– Михаил Дмитриевич! Может, не надо? В загуле господа-купцы пребывают.

– Пельменей переели? – хохотнул я.

– Да что им те пельмени! – всплеснул руками Лопашев. – Две тысячи уже смели, с рыбой и мясом, сейчас до фруктовых доберутся. Гуляют они! «Хождение по мукам» затеяли.

–?

– Трудно объяснить. Это нужно видеть.

– Ну так вперед! Поглядим, что за хождение сибиряки придумали!

Сверху доносился плач скрипки. Я двинулся на ее звук по лестнице, ведущей на второй этаж. Хозяин, посекундно вздыхая, последовал за мной.

«Избу», небольшой зал-кабинет, сплошь покрывали резные деревянные панели. Под потолком, расчерченным балками, трепетало пламя свечей в двух массивных жирандолях. Под ними стоял единственный стол на двенадцать персон, накрытый шитой узорчатой русской скатертью и полотенцами-утирками в петухах, заставленный серебряными кубками и чашами, старинными штофами и лафитниками. В центре помещался серебряный жбан размером с ведро, на нем висел увесистый ковш. Все в этой комнате от пола до потолка было массивным, тяжелым, основательным – как в старину.

И компания из десяти человек ей соответствовала – такие же кряжистые, кондовые бородатые мужики с широкими плечами, в длинных сюртуках и сверкающих сапогах. Раскрасневшиеся, потные, осоловевшие после бессчетных пельменей ухари с диковатыми красным глазами. Матерые. И основательно нализавшиеся.

При моем появлении на пороге они сразу замолчали, хотя до этого, перекрикивая скрипку, подбадривали или посмеивались над своим товарищем, который, стоя ко мне спиной, ломал дурака с истинно купеческим размахом. С прямыми патлами ниже плеч, в шелковой косоворотке, он топтался на большом полусаженном подносе с выложенными аккуратными горками деликатесами вроде рябчиков, икры и прочих вкусностей, соединяя их с майонезом. Ноги в сапогах-бутылках медленно пританцовывали в такт тягучей мелодии, которую выводил невозмутимый скрипач, – то двигались с каблука на носок, то загребали, то притоптывали. Под ними чавкало, стреляло, лопалось, соединялось, превращая в кашу лежавшее на подносе.

– Вот это и есть «хождение по мукам», – полувсхлипнул Лопашев, хватаясь за лацканы своего сюртука из дорогой черной ткани.

Когда я понял, что перемешивает сапогами золотопромышленник, меня сперва пробрало на смех до слез, потом захотелось срочно позвать сюда моего приятеля Верещагина, дабы запечатлеть и увековечить, и, финальным аккордом, стоило бы послать в лавку за розгами. У Николеньки мозгов больше, чем у этих великовозрастных дитятей с большими золотыми медалями чуть ниже бород (с их, кстати, портретами на аверсе). Этот артист погорелого театра на подносе, казалось, не заметил моего появления и невозмутимо продолжал клоунаду по-старательски.

– Зачем мы приперлись? Нянчиться с теми, кто страдает японской болезнью «хоцу ецця»? – сердито буркнул Дядя Вася.

– Потребовали доставить из «Эрмитажа» большой поднос с новомодным салатом господина Оливье «дичь под майонезом», но и, стало быть, смешивают его, как положено по протоколу, – продолжил разъяснения трактирщик убитым голосом, подтвердив мою догадку.

Его состояние можно понять: из-под сапог в разные стороны летели брызги бледно-желтого соуса и кусочки не самых дешевых ингредиентов, пятная драгоценную обстановку.

– Так, я не понял, – возбудился не на шутку Дядя Вася. – Это что он топчет – оливье? На кой-черт здесь икра, раковые шейки и прочая хрень? Где колбаска вареная?

Скрипка оборвала свой плач на самой печальной ноте. Сибиряк и временный салатодел закончил танец в месиве и подал знак половому в белой рубахе с тонким малиновым поясом. Тот подскочил, расстелил на плотно пригнанных половых досках полотенце. Гастрономический варвар сошел с блюда, кряхтя снял опоганенные сапоги и, оставшись в плотных шерстяных носках, двинулся было к столу. Но тут он сообразил, что все смотрят ему за спину, обернулся, наткнулся взглядом на меня, остолбенел, потер глаза и понял, отчего его бенефис не вызвал оваций от веселой компании. Или смеха на худой конец.

– Народный генерал? – неуверенно произнес он. – Скобелев?

– Собственной персоной. Разрешите, господа, к вам присоединиться?

– Милости просим к нашему шалашу! – забасили сибиряки. – Половой! Тарань десерту!

Просят – отчего ж не уважить? Я проследовал к столу, обходя фугасы и мины из остатков «дичи под майонезом», уселся на свободный стул.

– Шампанского не желаете? – гостеприимно взмахнул рукой самый представительный из сибиряков.

У вопрошающего на груди болталась медаль «Императора тайги»*. На мой снисходительный кивок он лично что-то зачерпнул ковшом из жбана и налил мне в серебряную чашу на высокой ножке… розового шампанского. Остальные компанейцы схватились за стилизованные под старину сосуды с надписями «фряжское», «фалернское», «мальвазия» и «греческое», наполненные «смирновкой», «английской горькой», портвейном и бургундским, принялись себе разливать кто во что горазд.

* * *

Император тайги – такая надпись украшала полупудовую медаль сибирского Креза и золотопромышленника Г. Машарова.

– С прошедшим Крещением, ваше превосходительство! – почтительно обратился ко мне «император тайги».

Мы чокнулись кубками и выпили.

– Поясните мне свою забаву, – попросил я. – Хождение я видел, но почему по мукам?

– Так музыка печальная, – охотно пояснили мне затейники.

– Ну дебилы… – протянул Дядя Вася.

В «Избу» торжественно зашел половой с огромной расписной деревянной чашей, украшенной резной головой лебедя. Из нее поднимался пар от солидной горы пельменей. «Шестерка»* водрузил посудину на стол и принялся заливать в нее шампанское ковшом. Сибиряки расхватали деревянные ложки, собираясь угощаться все вместе из одной нарядной миски гигантских размеров.

* * *

Шестерка – прозвище московских половых.

– Не побрезгуйте, – предложили мне присоединиться.

– Нет! – отказался я. – Разговор у меня к вам, господа золотопромышленники.

«Хожалый по мукам», ранее сверливший меня недобрым взглядом, сердито заворчал:

– Компания не по вкусу, вашество? С простым народом не по чину из одной чаши хлебать?

– С солдатами из одного котла ел не раз, – резко ответил я и строго, по-генеральски глянул на бузотера. – Некогда мне с вами лясы точить.

– Ой-ой-ой, какие мы строгие! – заблажил «хожалый» и двинулся ко мне.

На ходу он запнулся за ножку кресла и едва не свалился на пол, но уцепился за мой вицмундир, дохнув в лицо убойным перегаром.

– Встань, кикимора болотная! – рыкнул на него, вздергивая на ноги.

– А ты меня не замай! – здоровенный кулак вознесся над моей головой.

И откуда что взялось – не иначе, Дядя Вася вступил – тело поднырнуло под руку, «хожалый» промахнулся, взмахнув патлами как бесовскими крылышками, и подставил бок, в который я с доворотом врезал чуть повыше поясницы.

Золотопромышленник с грохотом обрушился на пол и только раз дрыгнул стопой в носке.

– Ну ты здоров, генерал… – после минутного молчания выговорил «император». – Самого Мясникова-младшего завалил с одного удара, хоть он и пьяный.

– Ничо, – прогудел еще один, сидевший на углу. – Карточками из чистого золота бахвалился, теперь пусть битой мордой гордится. От самого Скобелева претерпел!

Он зачерпнул ложкой пельмени в шампанском и отправил их в рот. Вслед за ним и остальные заработали ложками, поглядывая то на меня, то на лежавшего. В воздухе разнесся летний фруктовый аромат, а появившиеся по жесту Лопашева половые бережно подняли и вынесли тело.

– О деле говорить будем или как?

– Будем, а то еще кого прибьешь, генерал, – отодвинул ложку «император».

– Я возвращаюсь в Среднюю Азию. Хочу затеять Товарищество по золотодобыче. Есть у меня на примете перспективное место в тамошних краях. Пайщиками ко мне кто из вас не желает?

Еще один старатель, утерев рот полотенцем, сумрачно возразил:

– Ты нам, вашество, Петра Кирилыча не заправляй. Поисчерпались давным-давно рудники бухарско-хивинские – это каждый знает. И компания тебе наша не по нутру, каки ж с нас тады пайщики?

– И ты в морду хочешь? – после салатной антерпризы добиваться взаимности не очень-то и хотелось.

Старатель задохнулся от гнева, покраснел. Его товарищи зашикали, одергивая бузотера.

– Месторождение настолько богатое, что пред ним меркнут золотые запасы всей Сибири, – все ж таки закинул я удочку в надежде сыграть на купеческой жадности и кураже старателей.

«Император» замотал головой.

– Сподоби Господь вашими устами мед пить, Михал Дмитрич, – «император» перешел на деловой тон. – Да только боюсь, многого не учли. Сама по себе находка богатого месторождения еще не успех, нужна правильная постановка золотых работ. Что там у вас – россыпь аль руда?

– Кварц, – ответил я, просвещенный на этот счет Дядей Васей.

– Кварцевая руда? – усмехнулся «император». – Замучаешься из нее бусенец* извлекать. И момент, прям скажем, неподходящий. Ходят слухи, что снова вернут горную подать. 15% с добычи – как оно вам, по силам окажется?

* * *

Бусенец, бус, крупка, пшеничка – названия золота у сибирских старателей.

Я понимал, что будет непросто. Но чтоб настолько? Размазали меня профессионалы, ничего не скажешь.

– Наплюй на них! – торопливо принялся подсказывать Дядя Вася. – Как успех увидят, сами прибегут, сволочи буржуйские! Про геолога спроси.

Я спросил. Никто миллионщиков геолога не подсказал, но один, хоть и с усмешечкой, упомянул, что есть вроде химик, работающего над новым способом извлечения буса из твердых пород. Ну и на том спасибо, не зря съездил.

* * *

Ну их к лешему, этих медведей сибирских, готовых знатный трактир превратить в гастрономический бордельеро. Бесят! И без них найдутся желающие мне подсобить. И благодарить за это нужно нашего enfant terrible, Николеньку.

– Что ж ты, паршивец, врал, что дворянин? Испугался, что горячих всыплют? – ярился я, когда узнал, из какого рода-племени бывший боснийский артиллерист-картечник. – Ей богу, открутил бы тебе ухо, да жаль, отстрелили в Баня-Луке!

Мои «рыцари» – не только находившиеся в России, но и часть компании «боснийцев» – собирались в Москве. Куропаткин остался помогать Кундухову, а Дукмасов, Алексеев и врунишка-недоросль рванули сперва вслед за мной в Болгарию на помощь, а оттуда, не обнаружив меня в Филиппополе, – через Одессу в старую столицу, решив, что без них мне не обойтись. Вот тут-то у выяснилось: Николенька приходился родным племянником одному из самых влиятельных московских тузов. Дядюшка его, Николай Александрович Найденов – банкир, главный биржевик, непременный гласный Московской городской думы от купеческого сословия. Вскрылось сие пикантное обстоятельство просто – Алексеев расколол нашего юного почитателя Марса по дороге домой.

– Как же вы, Прокопий Андроникович, его сразу не раскусили? – удивился я. – Ведь Москва большая деревня, к тому же, вы сами из купеческого рода, должны всех знать.

– Михаил Дмитриевич, я сколько дома не был? То одно, то другое, все время за границей. Может, и видел на каком большом сборище, совсем ребенком. А детишек во взрослую компанию, как сами понимаете, не пускают. Не признал, каюсь!

– Ну и что с тобой делать, подлец? – уставился я на Николеньку.

Парень насупился, очи долу потупил, но всем видом показал, что никаким наказанием его не сломить.

«Повзрослел. Вытянулся. Возмужал. И в глазах осмысленность, – с теплым чувством понял я. – Как быстро война меняет людей!»

Неожиданно «боснийцы» заступились за вьюноша в стиле «наш боевой товарищ, в бою рану получил, одной шинелью укрывались, один сухарь на двоих делили. Надо простить!»

Конечно, простить, но маменьке сдать с рук на руки.

– Чего же ты хочешь, отрок?

– С вами не расставаться! – горячо откликнулся Николенька. – Возьмите меня с собой в Среднюю Азию!

– А скажи-ка мне, друг ситный, в какую пустыню мы поедем?

Юноша замялся.

– Неуч ты! А еще учителя из себя строил, – отечески пожурил я мальца. – Вот что я тебе скажу: доучиться тебе в гимназии следует. Хочешь стать офицером и моим «рыцарем», изволь разгрызть гранит науки. Мне потребны грамотные соратники, а не принеси-подай.

Николенька скосил глаза на Дукмасова. Хорунжий возмущенно вспыхнул:

– Нечего на меня кивать. Я, если хочешь знать, в Варшаве училище военное заканчивал.

– Да что ж за наказание такое! – запальчиво воскликнул юноша, но тут же поправился. – Экстерном сдам! Засяду за учебники и все-все нагоню за полгода. Слово ак-пашиста!

– Вот это дело! Такой подход мне по сердцу, – обрадовался я. – Куда тебя везти, герой?

– На Покровский бульвар, – вздохнул Николенька.

Прибытие нашей компании в дом беглеца произвело изрядный переполох. Матушка его, Анна Александровна Бахрушина, в девичестве Найденова, вдовела. Муж ее, Василий Федорович, скончался более десяти лет назад, и сына она воспитывала одна. Женщина нрава скромного, богобоязненного, места себе не находила, пока чадушко бегало славян освобождать. Его возвращение аки гром среди ясного неба взорвало тишайшую обстановку небольшого особнячка на бульваре.

– Благодетель, – валилась она мне в ноги, целуя руки, и тут же вскакивала и принималась тискать непутевую кровиночку.

Николенька стоически терпел, но в глазах его нет-нет да мелькали чертики. Не дай бог, снова усвистит за мной в Кызыл-Кумы. Я украдкой показал ему кулак, он стушевался, но потом поднял голову и твердо сказал:

– Я обещал, ваше превосходительство!

– Вот и молодец! – довольно кивнул я. – Хотел быть как Скобелев, держи свое слово и будь как паук.

– Это как?

– А вот так! Паука ничто не сломит. Порви ему паутину, он тут же новую создаст, еще крепче прежней.

Я потрепал Николеньку по вихрастой голове и откланялся. А наутро в гостиницу ко мне явился лично господин Найденов, чтобы засвидетельствовать почтение, выразить сердечную благодарность и пригласить отобедать в его доме на Яузе.

* * *

Принимали меня по-домашнему, без церемоний, как родню из Суздальского уезда, откуда выбрался в первопрестольную дед Найденова. Тетушка Николеньки, Варвара Федоровна, разве что пылинки с меня не сдувала и не знала, чем угодить. Сам хозяин дома, фигура в московских пенатах первостатейная, фасон держал, но было видно, что мы теперь друзья не разлей вода. Маленький, живой, брызжущий энергией дядюшка Николай Александрович провел меня по своей роскошной усадьбе-дворцу «Высокие горы» в Полуярославском переулке, все-все показал, но не для форсу, а из уважения к гостю, затащил в свою библиотеку, чтобы продемонстрировать собираемую им коллекцию картин, эстампов и зарисовок канувших в веках церквей и прочих московских древностей.

– Уговариваю знакомых купцов финансировать выпуск книг по истории русских городов, еле-еле убедил Московскую думу в необходимости издания фундаментальной истории Москвы, сам же мечтаю запечатлеть в фотографиях облик любимого и родного города, – признался он в своем увлечении.

– Дяденьки! Милостивцы! – сунула нос супруга Найденова в кабинет. – Пожалуйте откушать!

– Обожди, Федоровна, я еще не все гостю показал!

– Гусь остынет, – всхлипнула хозяюшка, кругленькая, сдобная, на полголовы выше мужа и души в нем не чающая.

– Надобно уважить Варвару Федоровну, – с легкостью согласился я оторваться от столь милых сердцу Найденова собранных экспонатов, в коих я ни ухом, ни рылом.

Николай Александрович вздохнул, но перечить не стал. Видимо, надеялся на второй, послеобеденный акт своего дивертисмента, но у меня получилось направить банкира в нужное мне русло. Он моментально переменился и стал тем, кем был, – прожженным, но живущим по заповеди «мое слово крепче алмаза» купцом, о его честности в делах по Москве ходили легенды.

Мы прошли в зимний сад и, прогуливаясь мимо пальм, завели серьезный разговор об интересующим меня предмете. С Найденовым я, как говорится, попал в яблочко. Он был далек от золотодобычи, но, как оказалось, имел пресерьезнейший интерес в средневосточных делах. Он был не только основателем Московского торгового банка, но и пять лет назад основал товарищество для покупки и доставки хлопка из Средней Азии на фабрики Московского региона. Все, что связано с Туркестаном, интересовало его необычайно. Он тут же предложил мне услуги своего банка, обещал открыть кредитную линию, если таковая потребуется, и выразил желание войти в число пайщиков общества золотодобычи.