Текст книги "Большой концерт (СИ)"

Автор книги: Greko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Господа, мы накануне прорыва, если объединить усилия, – уверенно заявил я братьям. – У нас есть все необходимое, осталось только воплотить. Я понимаю, что на разработку реального прототипа уйдет немало времени, но когда известны все параметры технической задачи, когда я даю вам гения, вместе с которым вы, Владимир Степанович, горы свернете, мы сможем на годы обогнать конкурентов.

– Да, но деньги⁈ – напомнил о главном Петр Викторович, не витавший в облаках технического прогресса, а занимавшийся скучным, но необходимым делом поддерживать завод на плаву.

– Готовы продать мне треть паев завода? Заплачу ровно столько, чтобы увеличить производственные мощности вдвое.

Братья посовещались и согласились.

– Другому мы бы отказали, Михаил Дмитриевич, но только не вам. Скобелев – это же высшая марка!

Марка маркой, но вынь да положь 800 тысяч кредитных рублей. Таких денег у меня пока не было, договорились о поэтапной оплате. Одна надежда на то, что удастся быстро запустить прииск. В противном случае придется подтягивать московские капиталы, а над этим предстояло еще работать и работать. Но как бы то ни было, «Максим» свой мы получим! Обойдем англичанку на вороных!

* * *

Меня не пригласили ни на один «бешенный» бал в Зимний дворец в разгар мясоеда, но попал я туда в итоге как почетный гость, а не жалкий проситель, ожидающий царской кары, – через Салтыковский подъезд. Часовой в караульной будке сверкнул с одобрением на меня глазами, не смея двинуть головой, но позволив себе чуточку приподнять выше кончик штыка, чтобы отдать мне дань уважения. Лакей подобострастно принял шинель, флигель-адъютант расшаркался в поклонах, провел на второй этаж в личные покои императора, в его кабинет.

Царь в венгерке с желтыми шнурами, усталый и печальный, встретил меня, сидя в кресле. В окно ломилась свинцовая петербургская хмарь, в серых сумерках еле угадывался тускло мерцающий шпиль Адмиралтейства, а со стены, с портрета, на меня смотрели оловянные глаза Николая I – казалось, от них негде укрыться.

– Садись, Михаил, – довольно неожиданно оказал мне честь Александр.

Упрашивать себя не позволил. Осторожно примостил афедрон на краешек стула, ожидая разноса.

И он состоялся.

Император в выражениях не стеснялся, изменяя своей обычной обходительности, и вставил мне крепкий пистон за нелепые, по его словам, политические демонстрации в Париже. Мол, не позволено военным, тем более генералам, выступать с общественными речами.

Я надулся, нисколько не считая себя виновным.

– Хотел лишь предупредить о немецкой угрозе.

Александр тяжело вздохнул:

– Ты был прав, – признался он, заставив меня удивленно заморгать. – Уже знаем за верное, сведения твои подтвердились: Бисмарк спелся с Андраши, секретный антирусский союз оформлен.

– Неужели война?

Я похолодел – ведь мы абсолютно не готовы! Все планы, придуманные нами с Дядей Васей, требуют годы и годы тяжелой работы.

– О войне пока рано говорить. Мы попробуем купировать угрозу дипломатическими методами. Поговори с Милютиным, он тебе откроет нюансы переговоров. Дмитрий Алексеевич очень хвалил твой доклад о прусских маневрах.

Ого! Повинную голову меч миновал? Я не в опале?

Оказалось, что не об отставке мне следует думать, а о новом вдохновляющем назначении. Мне поручалось взяться за подготовку и проведение новой экспедиции в Ахалтекинский оазис! Я настолько впечатлился, что не удержался и вскочил.

Император рассмеялся, видя мою реакцию, встал, мягким движением руки потрепал меня по плечу, дождался, пока успокоюсь, и продолжил:

– Негоже, чтобы наши враги считали нас слабыми и неспособными решать свои проблемы в Азии. Действуй решительно и беспощадно, азиатцам надо преподать такой урок, чтоб отбить у них навсегда охоту помышлять о сопротивлении русскому оружию.

– Приму как великую честь ваше поручение, Государь!

– Есть еще одно сложное дельце… – царь замялся, заходил по кабинету.

– Босния?

– Нет, о ней мы с тобой позже поговорим. Князь Баттенберг болгарский. Он просит тебя. Хочет сделать военным министром. А я не знаю, как ему отказать. Вы же на пару таких дел наворочаете!

Я изобразил полнейшее раскаяние.

– Не кривляйся! Будто не знаю, какой бес в тебе сидит!

С трудом сохранил хладнокровие. На что он намекает? На мою чертовщину?

– Спокойствие, Миша, только спокойствие! Он другое имеет в виду.

Государь остановился перед мной, пристально заглянул в глаза, словно хотел прочитать мои мысли. Конечно, у него взгляд не чета отцовскому – Николай, говорят, вгонял в ступор любого, кому выпало столкнуться с его свинцовыми очами, но и у Александра взгляд был тяжел.

– Нет, исключено. В Болгарию тебя не пущу, мне одной Боснии хватило. Оглянуться не успею, как ты мне новую войну на шею повесишь.

– Наговоры, Ваше Величество! Завистники!

– Ведаю, – отмахнулся император. – Знай, я очень ценю тебя как полководца и во многом на тебя рассчитываю. От того и пытаюсь уберечь от происков недругов. На людях могу и распечь, отчитать как мальчишку. Терпи – так надо. А теперь пошли со мной.

Мы вышли из кабинета, миновали Желтую столовую, где накрывали к обеду, и прошли по так называемому Темному коридору, ярко освещенному газовыми лампами, в личные покои императрицы Марии Александровны. В небольшом зале, роскошно отделанном малиновым шелком с вытканными по нему нотами и музыкальными инструментами в окружении растительного орнамента, у углового окна, декорированного живой зеленой стеной, мирно, по-семейному беседовали супруга императора и князь Болгарии, ее племянник. Ждали, как я понял, его отца и брата царицы, принца Гессенского. По такому случаю планировался парадный обед, и мне после представлений предложили на него остаться! Полная реабилитация!

А вот Баттенбергу не повезло. Если он и раскатал на меня губы в расчете, что придусь нынче не ко двору, то император довольно лихо ему их закатал обратно. Скобелева не отдам – вот и весь сказ.

– В Азию рвется, ничего с ним поделать не могу, – многозначительно сообщил царь и отправился встречать брата супруги в Малый Фельдмаршальский зал.

Болгарский монарх не скрывал своего огорчения и набросился на меня с вопросами. Этот еще недавно принц-нищий, теперь щеголявший большой золотой цепью на груди и кавказской шашкой в дорогой оправе на боку, не скрывал своих воинственных замыслов. Все его устремления сводились к Восточной Румелии, которую он жаждал объединить со своим княжеством. Все упиралось в слабость его армии, в узду, которую набросил на него Берлинский конгресс.

– Ваша светлость, создайте по всей Болгарии гимнастические общества и тайно готовьте в них мобилизационный резерв для своей милиции, – подсказал я. – Таким путем вы сможете быстро собрать в нужный момент достаточно сил, чтобы…

Договорить я не успел, меня прервали громовой удар, похожий на взрыв, и сотрясение всего Дворца – будто предупреждение о грядущей грозе на Балканах.

Чертежи первого прототипа пулемета Максима (1884 г.)

Глава 14

Мщенье и смерть всем царям-плутократам!

Петербург, подвал Зимнего Дворца, 5 февраля 1880 года.

Голова безумно болела, раскалывалась. Вовсе не от ядовитых паров, от которых страдали изготовители взрывчатки, смешивая нитроглицерин с магнезией. Будь так, его давно бы раскусили соседи, трое работников дворца, с коими он делил комнатушку в подвале. Нет, самодельный динамит вони не издавал и чахоточного Степана если и мучал, то исключительно своей смертоносностью. Поди поспи каждый божий день на узкой койке, зажатой между стеной и печкой – не на пороховой бочке, а на сундуке, набитым адской смесью. Безумное напряжение, нервическое расстройство – вот причина головной боли.

А еще страх! Страх, что все сорвется в последнюю минуту, что все усилия и муки напрасны. Кольцо сжималось: аресты следовали один за другим, на раскрытой штаб-квартире Исполнительного комитета взяли Квятковского, связника, передававшего ему динамит, пропала типография, в руки жандармов попали плакатный паспорт и адресный билет* на имя Степана Батурина – документы, по которым он действовал в подполье, прежде чем устроиться на работу во Дворец как Степан Батышков. А после неудачных покушений на железной дороге Охранная стража дворца тоже принялась закручивать гайки. В каморке провели обыск, и только чудо спасло от разоблачения – офицер-досмотрщик поленился разворошить тюк белья, под которым скрывался динамит. Роковая минута! На вершок от провала и мучительной судьбы! Как только нервы выдержали напряжение момента? Степан поклялся себе, что живым в руки царским палачам не дастся, но в той ситуации он был бессилен что-либо предпринять.

* * *

Плакатный паспорт и адресный билет – вид на жительство с описанием внешности и временный документ со сроком действия один год.

Обычный бардак, зримое доказательство, что хваленое самодержавие есть не более чем импотентный пережиток прошлого. Степан хоть и из простого народа, но много работал над своим развитием, читал труды теоретиков социализма, а попав во Дворец, смог лицезреть воочию, насколько все прогнило. Не только Стража, но и прислуга – все творили что хочешь, распущенность служителей переходила все границы: воровали продукты, устраивали пьянки в личных комнатах, приводили знакомых, иной раз остававшихся ночевать. Свадьбы справляли! Не царский Дом, а проходной двор! Чтобы не выбиваться из общего ряда, Степану пришлось тоже приворовывать. Он как-то раз шутки ради прихватил с царского стола безделушку, но товарищи приказали вернуть. Положил на место. Так за два раза никто его на горячем не прихватил – даже не заметили ни пропажи вещицы, ни ее возвращения.

А его документы? Так, просмотрели без внимания, а ведь в них указана несуществующая волость!

Или его навыки. Ну какой из него столяр? Предел – лак положить или картиночку к стене прибить, профессии толком не знал, а полгода работы в Адмиралтействе, чтобы создать себе легенду, опыта толком не прибавили. И снова все сложилось: его и на службу взяли, и ценили за скромное богобоязненное поведение. Сосед по каморке дочку за Степана возмечтал отдать. Знал бы, какого зятька себе подобрал!

Нет, самодержавие обречено! Ничто его не спасет! Ему противостоит воля – не только «Народная воля», но сердца из стали, героическое мужество и вера в успех. Никто не опускал руки после неудачных покушений, все жаждали отличиться. А выбрали его, в него поверил сам товарищ Дворник*, а это такая глыбища! Его доверие на вес золота! Как же народовольцам повезло с ним, без его таланта подпольщика, организатора и вожака ничего бы не вышло. С этим были согласны все – даже самый честолюбивый из них, Желябов.

* * *

Дворник – подпольная кличка А. Д. Михайлова, центральной фигуры «Земли и воли» и «Народной воли», человека, сумевшего свернуть народников на путь террора

Да, в Степана поверили, и все отдавали должное его воле! Мало найдется людей, способных, как Степан, таскать и таскать понемногу, неделями, месяцами куски самодельного динамита – три пуда притащил.

– Зачем столько? Не нужно, чтобы при взрыве погибли лишние люди, – спрашивал его Желябов, сменивший арестованного Квятковского.

Этот барчук провалил взрыв царского поезда, неверно соединив электрические провода. Чего он вообще полез в «динамитчики»? Выгодно женился на сахарном заводе – другой на его месте катался бы как сыр в масле в Крыму. Так нет – лезет на первые роли, шуры-муры крутит с Перовской при живой жене и советы дает. Халтурин-то не от хорошей жизни к революции примкнул: четыре года назад у него украли все деньги и паспорт, с которыми он собирался ехать в Америку. Увлекся, занимался организацией рабочего Союза, а потом, после его разгрома, решительно кинулся в террор.

Степан ответил красавчику Желябову просто:

– Число жертв все равно будет огромным. Человек пятьдесят погибнет, без сомнения, так уж лучше класть побольше динамиту, чтобы хоть люди недаром пропадали, чтоб наверняка свалить и самого, и не устраивать нового покушения! Вы лучше подумайте о надежности конспиративной квартиры, на которую приду после дела. Если нас раскроют, живым не дамся.

– Не волнуйся, Степан. Квартира заминирована тем же динамитом, что и тебе передали.

– Хорошо! – обрадовался Халтурин.

Этот разговор состоялся вчера, когда подпольщик вышел из Дворца на улицу к ожидавшему его Желябову.

– Готово?

Степан развел руками.

– Снова не вышло. Соседи помешали.

Уже два раз срывался взрыв. В первый царь выбрал для обеда малиновую комнату, а не желтую, под которой находилась кордегардия, а еще ниже каморка Халтурина. Во второй – не было никакой возможности поджечь фитиль из-за присутствия того самого старого мастера, что сватал ему дочку. Зато сегодня все складывалось один к одному: к обеду ожидались знатные гости, принц Гессенский и князь болгарский, и накрыли именно в нужной столовой. И соседи заняты работой в соседнем здании, подвальная комнатка полностью в распоряжении Степана. Он уже приготовил шнур, напряженно следил за часами и молился, чтобы никто из сожителей не вернулся.

Часы показали шесть вечера – время начала обеда. Выждав для верности еще пятнадцать минут, он, уже в пальто и шапке, поджег не дрогнувшей рукой фитиль и стремительно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь и сломав на всякий случай ключ в замке. Быстрым шагом поднялся на первый этаж, прошел по коридору, миновав стойку с ружьями дежурной роты Финляндского лейб-гвардии полка. На него никто не обратил внимания – незанятые на постах солдаты построились в соседней кордегардии и получали от офицера караульные деньги, дремавший на посту стражник от дворцовой полицейской команды даже не поднял головы. Халтурин покинул Дворец через черный подъезд для прислуги, никем не задержанный.

– Готово⁈ – взволнованно повторил вчерашний вопрос встречавший его Желябов.

Отвечать не пришлось. Внутри дворцового комплекса раздался приглушенный взрыв, посыпались стекла на окнах, смотревших на Адмиралтейство.

Подельники быстрым шагом направились по набережной, спеша поскорее убраться. Им пришлось столкнуться с потоком навстречу – зеваки торопились поглазеть на новое зрелище.

«Радуйтесь! Это все я сделал, я динамита натащил, я фитиль зажег. То-то сейчас грохнуло! Это я, я царя убил! Теперь заживем!» – так хотелось кричать Степану, но он взял себя в руки и промолчал.

* * *

Пол тряхнуло, будто при землетрясении, несколько паркетных щитов приподняло, свет потух, раздался звон бьющегося стекла, упало что-то тяжелое, императрица испуганно вскрикнула, я вскочил из кресла и осторожно выглянул из двери, добравшись до нее на ощупь. Газовые лампы не горели, по коридору гулял сквозняк, и ощутимо воняло горелым миндалем с привкусом серы. Динамит! Я этот запах после Боснии и взрывных работ в Мурун-Тау ни с чем не спутаю.

Никакое это не землетрясение. И не взрыв газа, как сразу предположил князь Баттенберг.

– Теракт, Миша, никаких сомнений.

И где! В самом важном месте страны – в доме царя, в его крепости и символе несокрушимости самодержавия! Целили в него или просто пугали, чтобы все мир увидел, сколь иллюзорна абсолютная власть?

Лакеи зажгли свечи.

Я коротко доложил о своих предположениях. Баттенберг обнажил шашку и встал рядом с Ее Величеством.

– Саша, что с Сашей? – повторяла растерянная Мария Александровна.

О ком она спрашивала – о сыне или муже? Предположил, что о старшем, об императоре.

– Миша, бросай ее, надо узнать, что там.

– Государыня! Его Величество в противоположном крыле, он в безопасности. Я с вашего позволения выйду осмотреться.

– Ступайте, – слабо отмахнулась рукой императрица и позвала фрейлину. – Мне дурно. Подайте мне солей.

Я знал, что Мария Александровна тяжело больна чахоткой, что в ее состоянии волноваться нельзя, но ничем ей помочь не мог.

Вышел в коридор. В нем уже разливался свет от канделябра, который держал в руке лакей в ливреи и белых чулках. Он мялся у входа в столовую, где нас ждал обед, практически в одиночестве – лишь постовой внутреннего караула стоял недвижимо у лестницы, но официантов, камердинеров и прочую прислугу как корова языком слизала.

– Что там? – окликнул его.

– Люстра упала, тарелки побила, – испуганно ответил дворцовый служащий.

– Все дело в люстре? – удивился я.

– Нет-нет, – зачастил лакей. – Внизу взрыв. А в столовой вышибло окна и духовые решетки.

– Что находится под столовой?

– Кордегардия.

– Идем вниз, посветишь.

С улицы донесся двойной звук колокола.

– Это часовой звонил из караульной будки, сигнал «в ружье!», Ваше Высокопревосходительство, – лакей дрожащим голосом повысил меня в чине, не разглядев впотьмах.

Кто-то крикнул:

– Нас убили!

Лакей покачнулся:

– Заберите канделябр, мне дурно, сейчас упаду.

Он приблизился, держась за стенку, протянул мне светильник трясущимися руками, узнал.

– Как же так, Михаил Дмитриевич, как же так?

– Каком кверху, – сердито буркнул я и, взяв канделябр, поспешил через весь коридор к лестнице, ведущей вниз.

Часовой мне мешать не стал, лишь крепко сжимал ружье, по его лицу катились капли пота, губы слегка подрагивали, но в глазах читалась решимость защищать свой пост до конца. Я одобрительно ему кивнул и начал спускаться.

Первому этажу досталось куда сильнее второго. Его заволокло постепенно оседающей пылью, на стенах и колоннах виднелись трещины и дыры от вылетевшей кусками штукатурки, под ногами трещали обломки дверей, поскрипывала кирпичная крошка, а из густой темноты слышался непрерывный стон и слабые крики. На полу лежал окровавленный лакей, я наклонился проверить – пульса не было, мертв. Чем его приложило? Дверным полотном?

Многое повидал на войне, довелось наблюдать душераздирающие сцены, но даже меня проняло от зрелища, представшего передо мной в бывшей кордегардии в слабом свете канделябра. Смрад, стоны, пыль столбом, из груды обломков торчала кисть, пальцы шевелились, но выбраться самостоятельно человек не мог. «Братцы, родненькие, на помощь!», «Ой, убило!», «Меня завалило!», «Тошнехонько мне, голова!» – слышались из разных углов глухие вскрики. Из порванных водопроводов хлестала вода, гранитные плиты пола вздыбило, разбило и разбросало взрывом, потолок рухнул, и главная гауптвахта провалилась в подвальное помещение, превратившись в месиво из расщепленных балок перекрытия, каменных блоков, извести и человеческих тел. В середине провала виднелась дыра, и в нее свисал вниз головой труп. А вокруг десятки пострадавших! Мертвых и раненых. Изуродованных до неузнаваемости, с оторванными руками и ногами, или еще больше подававших звуки. В солдатских мундирах! Кому понадобилось убивать караульную гвардейскую роту⁈

– Степан Халтурин. Рабочий-столяр. Таскал динамит в подвал. Сбежал перед подрывом, — сообщил мне Дядя Вася севшим от волнения голосом.

Вы знали⁈

– Сейчас вот вспомнил. Ладно, разборки побоку, давай живых вытаскивать, не ровен час полыхнет!

Слава богу, ни дыма, ни огоньков пламени я не заметил. Хотя на каминной полке часы застыли на отметке шесть часов двадцать две минуты, драгоценные секунды уплывали. Генерал прав: сейчас не время предаваться разговорами и горю, нужно думать о живых.

В дверь, ведущую в офицерские помещения, отчаянно колотили – вероятно, ее заклинило, и дежурные офицеры пытались выбраться. Почему они не воспользуются окнами?

Я осторожно спустился на завал из покореженного дерева и кусков гранита, поставив канделябр на край уцелевшего паркета. Потянулся к ближайшему раненому, стонавшему и держащемуся за голову. Из ушей текла кровь.

– Контужен? Давай, братец, выбираться, – подал ему руки, не обращая внимания на труху, сыплющуюся сверху из дыры в потолочном своде, и молясь, чтобы не наступить на кого-то, невидимого под грудой обломков.

– Нога! Ногу зажало!

Мне пришлось поднатужиться и отвалить в сторону тяжелый кусок деревяшки, выглядевший так, будто ее сунули в жернов. Обхватил солдата под мышки, вытащил из провала и усадил рядом с канделябром.

Через выбитые взрывом широкие арочные стеклянные двери и окна, смотревшие на внутренний Парадный двор и караульную платформу с поврежденной будкой часового, было видно, что возле нее толпились солдаты без касок. Какой-то офицер громко выкрикивал приказание разобрать ружья. Человек шесть, только-только чудом выбравшиеся во Двор из разгромленного помещения, побрели назад в гауптвахту, шатаясь как пьяные.

– Ружья в коридоре, – зачастил приходящий в себя рядовой с серебряной медалью «За храбрость» на георгиевской ленте. – Мне нужно туда.

– Сиди уже, – одернул его строгим голосом, поглядывая, на пробивающихся через завал солдат, движущихся подобно сомнамбулам и ничего вокруг не замечающих. – Как тебя звать? Где награду получил?

– Рядовой Абакумов. Турецкая кампания. Горный Дубняк, – ответил солдат и встал, чтобы присоединиться к однополчанам.

– Братцы, какие ружья? – крикнул я гвардейцам в ободранных окровавленных мундирах. – Товарищам своим помогайте!

– Вашество! – хриплым голосом ответил мне унтер-офицер с нашивками ефрейтора, с огромной ссадиной на лице. – Мы в карауле! За смертью разводящего с постов нас может снять только караульный начальник или Государь Император. Поручик Савицкий приказал занять пост № 1.

Столь скрупулезное следование Уставу и верность долгу произвели на меня неизгладимое впечатление – никаким нигилистам не сломить русского солдата, не поколебать его высокого воинского духа! Я не стал спорить с гвардейцами, уже скрывшимися в темном коридоре, и полез за новым раненым. Через несколько минут финляндцы вернулись с ружьями и поспешили на улицу, чтобы занять пост у входа в караульное помещение. Вытащенный мною из провала рядовой Абакумов встал возле знамени за отсутствием знаменщика – у разбитого вдребезги окна, из которого основательно дуло холодом.

К моменту, когда я смог вытащить новую жертву, дверь в офицерскую комнату распахнулась и оттуда выбрались потрясенные обер-офицеры, представившиеся мне как подпоручик Иванов и прапорщик Чебыкин. Они бросились ко мне на помощь.

– Пропал караул! Как же посты менять⁈ – повторял как заведенный Иванов.

– Ведь в последнюю минуту из кордегардии вышел. Задержись я на минуту и лежал бы вместе со всеми, – твердил снова и снова Чебыкин, подсобляя мне отвалить в сторону кирпичную глыбу, чтобы добраться до стонущего рядового.

Мы хватали под руки и под ноги спасенных – с разбитыми головами, с переломами, утыканных щепой как кинжалами – и носили их в офицерскую уборную и людскую. Сквозь окна в стеклянных зубьях врывался ледяной воздух, а на улице крепкий мороз! Но, по крайней мере, здесь легче дышать и можно промыть раны из лопнувшей трубы водопровода. Я не сомневался, что с минуту на минуту в Парадный двор прибудут пожарные кареты, а вместе с ними и санитары.

Первыми появились цесаревич и его брат Владимир, они спустились вниз в сопровождении лакеев, серьезно добавив освещения. Иванов и Чебыкин бросились к ним.

– Что с Государем⁈

– Жив-жив, – успокоил их Александр и обратился к брату: – Преображенцев нужно вызвать, чтобы сменить караулы.

Великий князь Владимир Александрович стоял с вытаращенными глазами, не в силах отвести взгляда от жуткой картины, его сотрясала дрожь, но он взял себя в руки.

– Я хочу помочь Белому генералу!

– Ваше высочество! – возразил я. – Это опасно. Завал может рухнуть ниже. Помощь преображенцев не помешает. И госпитали… Нужно известить лазареты, чтобы готовились к приему раненых.

– Не спорьте! Скажите, что делать.

Он потянулся к ближайшему телу, но отдернул руки – гвардеец лишился головы, помогать уже поздно. Царского сына чуть не вывернуло наизнанку.

– Сюда! – позвал я, обнаружив живого.

Вместе с великим князем мы начали разгребать обломки, чтобы добраться до звавшего на помощь, очнувшегося финляндца.

– Терпи, братец, терпи! – приговаривал я, ломая ногти и занозив ладони.

Вытащили. Донесли до других спасенных. После этого великий князь незаметно исчез.

– Вот сучонок, белоручка! Командир гвардии, каб цябе трасцa! Не спи, Миша, вон еще человек!

Мне на помощь подоспел казачий урядник, и мы выволокли из провала очередного раненого – молодого солдата с залитой кровью головой и раздробленными ногами.

– Матери… матери не говорите, вашество, – еле слышно шептал он, пока мы тащили его на улицу.

– Молчи, браток, – я отводил глаза от белеющих среди лоскутов ткани осколков костей, – береги силы.

– Ма…ту… – он вздрогнул и вытянулся, как на плацу.

– Преставился, бедолага, – потащил урядник с головы папаху с красным шлыком.

Я приложил пальцы к жилам на шее – жизнь уходила из этого некогда сильного человека, глаза стекленели…

– С-с-сука… А Ильич еще портрет его на столе держал!

Дядя Вася еще долго и тоскливо матерился, особенно при виде новых жертв или раненых.

Операция спасения вскоре превратилась в нечто подобное испытанному на Зеленых Горах под Плевной – в набор сменяющих друг друга картинок.

Вот в Парадный двор под тревожный звон колоколов влетают пожарные кареты, и дворцовые пожарники с отблесками на медных касках чадящих керосиновых факелов бегут на помощь. Вслед за ними торопятся санитары с повязками Красного Креста на рукаве.

Вот пошла эвакуация спасенных в Парадный двор – их выносят на платформу или сразу грузят в санитарные фургоны, а застывший как статуя часовой у будки в тулупе с поднятым воротником, взяв ружье на караул, смотрит прямо перед собой, не смея скосить глаза, чтобы понять, кто из товарищей уцелел. Он так и стоит – час, другой… Смены не будет. Некому его заменить.

Вот зажигаются газовые лампы и становится очевидной нелепость версии, что взрыв произошел из-за утечки газа – такие разговоры уже идут, но я помалкиваю со своими догадками.

Вот появляется генерал-адъютант Гурко с преображенцами, они пытаются сменить на посту финляндцев, но те категорически отказываются покидать посты без команды караульного начальника. Их смена давно закончилась, они ждут своего разводящего, но он не придет – фельдфебеля разорвало на куски, его опознали лишь по нашивкам, а дежурные офицеры куда-то пропали. Больше всех упорствует Абакумов, которого просят отдать знамя:

– Не уступлю своего знамени другому полку!

Офицеры-преображенцы смеются, щедро кладут деньги на подоконник близь его поста.

Вот появляется в фуражке и шинели с пелериной император – почти через три часа после взрыва. Он выглядит совершенно убитым, с трудом узнает меня в перепачканном до крайности и порванном мундире, с покрытой известковой пылью головой, с грязными разводами на лице.

– Кажется, что мы ещё на войне, в окопах под Плевной, Михаил! Они погибли из-за меня, – он с трудом выдавливает из себя слова.

– Да, это война! Террористы объявили нам войну, Государь. И ужаснее всего, что они прячутся под личиной добрых людей. Главную гауптвахту взорвал ваш работник. А ведь он был часто рядом с вами. Что если бы бросился на вас с топором или молотком? * Или выстрелил из револьвера?

* * *

С молотком в руках Халтурин столкнулся с царем один на один в кабинете, где вешал картину, но ему не хватило смелости нанести удар

– Миша, что ты такое говоришь⁈ – с ужасом восклицает мой дядя, граф Адлерберг.

Дворцовая служба – это его епархия, и он несет как министр Императорского Двора прямую ответственность за случившееся несчастье. Разбаловал он своих людей. Я не понимаю, куда смотрели охрана и вся жирующая при Дворце челядь. Так и хочется пройтись кулаком по их зажравшимся мордасам!

– Это был динамит, у меня нет сомнений. Эпицентр взрыва в подвале, в комнате прислуги или мастеровых. Думаю, личность преступника можно установить очень быстро, – говорю я, не открывая все карты.

– Михаил, туг’кмены подождут. Займись этим делом. Смег’ть моих солдат не должна остаться неотмщенной, – отвечает царь, картавя сильнее обычного, когда говорит по-русски.

Я вздрагиваю: к лицу ли боевому генералу заниматься жандармским сыском? Но тут мой взгляд падает на солдатский георгиевский крест на груди израненного знаменщика финляндцев. Его выкопали из-под завалов, и сейчас он, весь в бинтах, собирается доставить знамя во дворец шефа полка великого князя Константина Николаевича. Он честно выполняет свой долг, как положено солдату. Смею ли я уклониться перед лицом такой самоотверженности?

Тело колотит дрожь – меня трясет не то от холода, не то от переживаний. Непонятно откуда появившийся Дукмасов накидывает на меня бурку и, обнимая как ребенка, уводит подальше от этого царства смерти – в казармы лейб-гвардии казачьего конвоя. Мы будем пить всю ночь и петь старинные донские песни, поминать павших и думать о живых.

«Всколыхнулся, взволновался, православный тихий Дон, И послушно отозвался на призыв Монарха он!» – душевно выводят казаки, а я плачу и плачу, словно слезы питаются выпитым мною ромом.

* * *

Траурная процессия из одиннадцати гробов, украшенных цветочными гирляндами и увенчанных касками с гренадами, медленно двигалась по улицам Петербурга в сопровождении высших чинов государства. По пути следования траурного кортежа были построены шпалерами полуроты и эскадроны от всех частей гвардии и Петербургского округа. Публика добивалась чести прикоснуться хотя бы к кистям гробов безвинно убиенных солдат – десять погибли во время взрыва, один скончался в больнице. Еще пятьдесят три жертвы оставались в лазарете.

На беду, приключившуюся с финляндцами, казалось, откликнулась вся страна, пожертвования лились широкой рекой, и капитал в пользу пострадавших достиг уже многих тысяч. Высочайшим распоряжением были обеспечены семьи убитых и раненых.

Я нес один из гробов вместе с другими генералами и штаб-офицерами лейб-гвардии – все в одних парадных мундирах, при полных регалиях, без шинелей, несмотря на мороз. Императора с нами не было – он на коленях отстоял панихиду, поблагодарил офицеров и солдат за верность долгу и уехал. Мы же направлялись к Смоленскому кладбищу, где мертвых ждала общая могила. Над ней установят памятный обелиск.

На кладбище гробы освободили от траурных белых покрывал и венков, поставили на доски, перекинутые над разрытой могилой. Почетный караул дал три залпа холостыми.

– Вы читали, Михаил Дмитриевич, что написали эти изверги себе в оправдание? – тихо, пока засыпали могилу, подошел военный министр Милютин.

– Очередная прокламация? – догадался я.

– Да. Некий Исполнительный комитет «Народной воли», взявший на себя ответственность за покушение, имел наглость написать: «Мы с прискорбием смотрим на гибель несчастных солдат, но пока армия защищает венчанного злодея, пока не поймет, что ее священный долг встать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны».

– Изверги!

Милютин плотно сжал губы, помолчал с минуту.