Текст книги "Большой концерт (СИ)"

Автор книги: Greko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Но по зрелому рассуждению я нащупал рациональное зерно в его словах и приступил к наброску плана. Сложность заключалась в том, что так еще никто не воевал. Это с одной стороны. А с другой – технический прогресс, особенно в военной сфере, ставил перед теоретиками будущих войн задачи, на которые могла ответить лишь практика. Каким бы ни был Мольтке гениальным штабистом, маневры I и XV корпусов убедили меня скорее не в силе, а в неготовности армии Второго Рейха к современной войне. И этим непременно стоило воспользоваться.

Но как? Как побороть закостенелость нашего генералитета, привыкшего воевать по-старинке? С кем создавать новую доктрину и учить армию воплощать ее в жизнь? Одни мои мысли уносились в кабинеты военного министерства, а другие – в Туркестан, к теоретикам и практикам. И если на севере я мог рассчитывать на понимание и единомышленников в лице Милютина и его людей, то юг меня тревожил. Во мне крепло убеждение, что геоктепинскую экспедицию ждет феерический провал – слишком шапкозакидательское настроение царило среди генералов, назначенных командовать.

Германские войска на маневрах, 1880-е годы

Глава 9

В Париже, когда любовь неделями цветет

Оазис Ахал-теке. Русский вагенбург под аулом Денгли-тепе, 29 августа 1879 года.

Подполковник Авенис Герасимович Меликов, командир 3-го батальона лейб-гренадерского Эриванского полка, никак не мог заставить себя поспать хоть полчаса. И дело не в удушливой атмосфере узкой и тесной киргизской кибитки-юломейки, разбитой для него нестроевыми, а в том возбужденно-удручающем состоянии, в коем пребывал штаб-офицер. Он никак не мог прийти в себя от изумления или, правильнее сказать, от сокрушительного, мягко говоря, щелчка по носу – отборные, овеянные славой батальоны эриванцев, куринцев, ширванцев, грузинцев и кабардинцев были вынуждены отступить от стен глиняной крепостицы, где засели текинцы.

Да, врагов было вдесятеро больше. Да, люди безумно устали от полуголодного марша под испепеляющим августовским солнцем и с каплями воды во фляжках, обтянутых сукном. Да, ахалтекинский отряд не знал ни местности, в которой пришлось воевать, ни численности противника, ни его готовности биться до конца, ни о его самомнении как о грозе пустыни, перед которым дрожит весь Хорасан. Да, был разброд и шатание в верхах, начавшееся сразу после внезапной смерти генерал-лейтенанта Лазарева. Да, в огромном штабе – 60 человек! – половина офицеров скорее путалась под ногами – все эти «состоявших в распоряжении» или «по особым поручениям», не занимавшихся ни поручениями, ни распоряжениями. Да, да, да! Но… нет. Не могло такого случиться с батальонами из полков, слава которых, приобретенная в Кавказской войне, гремела по всей России. Не укладывалось такое в голове.

«Мы отвыкли проигрывать», – с горечью признался себе подполковник и тут же задал себе извечный русский вопрос – кто виноват?

Ломакин! Вот кого нужно винить! Он торопился с ненужной поспешностью, отбросив все начертания Лазарева, когда по праву старшинства возглавил отряд. Вперед и вперед, словно боялся, что пришлют нового командира. Словно тень Скобелева маячила за его спиной, хотя Михаила Дмитриевича и убрали из Петро-Александровска. Слава бывшего подчиненного не давал покоя? Уверовал в несокрушимость русского оружия? Как он мямлил, когда стало понятно, что штурм провален полностью и окончательно:

– Имея вдесятеро сильнейшего и засевшего в укрепленном ауле неприятеля, я, тем менее, вдохновлял себя мыслью, что с отборными Кавказскими войсками можно чудеса творить.

Отчего же не творить, если головой думать о деле, а не о будущих наградах? Зачем бросать на крепость всего три батальона авангарда, уверовав, что десяток гранат, выпущенных из горных орудий, заставит разбежаться тех, про кого говорят: «где туркмен – там нет мира»?

Сунулись под глиняные стены, валы и рвы – без разведки, без фашин, ну и получили. Высыпавшие навстречу густые толпы азиатцев с саблями наголо ружейным, орудийным и ракетным обстрелом удалось загнать обратно в аул, но дальше дело не пошло. Уж больно плотным огнем огрызались халатники с вала, батальоны авангарда залегли и затеяли перестрелку.

Подошли главные силы.

Окружили аул с большим холмом по его центру, эриванцам достался северный фас. Начали артиллерийский обстрел, экономя снаряды.

Батальон Меликова бросился в наступ как на ученье, с криками «ура!», с развернутыми знаменами – прикомандированные хлопали в ладоши и кричали «браво, эриванцы!». Богатырский натиск не помог – за валом обнаружился новый ров, ряды больших туркменских кибиток, забитых землей, узкие проходы между ними и толпы разъяренных врагов. Без шапок, босиком, действуя одними шашками, текинцы смяли соседнюю роту и навалились с трех сторон. Гренадеры волнами стали подаваться назад, а в отчаянную минуту молодые побежали, больше половины офицеров были изрублены, уже 60 из трехсот выбыли из строя, и – неслыханный позор для кавказцев – некому было подобрать 35 тел убитых. Лишь картечь остановила халатников, повисших на плечах отходившего в полном беспорядке батальона, задние замерли в нерешительности, и тогда полковнику, расстрелявшему все патроны из револьвера, защищая свою жизнь, удалось заставить своих людей опомниться, остановиться, сплотить ряды и потом ударить в штыки. Еле-еле выправили положение, вернее, избежали полной гибели. Но разве это что-то меняет⁈

«Отступили в беспорядке… Бежали! Боже, как стыдно! Как я в Манглисе* товарищам объясню, как перед Скалоном оправдаюсь? Как в глаза всем смотреть? Упирать на то, что мы были в самом жарком деле, но меньше всех потеряли людей? Что все отступили, не одни эриванцы? Что патронов не осталось? Что артиллерия снаряды экономила? Всё не то, всё пропало!»

* * *

Манглис – штаб-квартира Эриванского полка под Тифлисом, им командовал в то время полковник Е. Д. Скалон.

Не в силах больше себя мучить вопросами, Меликов выполз из юломейки и пошел проверять посты 9-й роты, коей прикрыл на ночь батальон. Волосы всклочены, весь мокрый, мундир колом из-за пропотевший за день нательной рубахи, ставшей от выступившей соли жестче накрахмаленной – хорошо хоть никто не видел в темноте неподобающего командиру вида.

Сперва к раненым.

– Как подпоручик Григорьев? – спросил, ни на что не надеясь.

– Преставился, сердешный, – откликнулся батальонный лекарь, отирая пот со лба. – Ваше высокоблагородие, сами подумайте, что мы могли? Ему шашкой до мозга череп раскроили.

Бедный Григорьев! Сперва на валу получил контузию в голову, а потом при отступлении ему лицо и голову посекли. Геройская смерть – слабое утешение. Сотни трупов врагов – слабое утешение. Была бы победа, так нет, штурм провален, остается одно – отступать за пределы оазиса, о возобновлении атаки нельзя и мечтать. Патроны и снаряды на исходе.

Меликов тяжко вздохнул, окинул взглядом валяющихся без задних ног подчиненных, но держащих ружья под рукой, разбросанные в беспорядке заменившие ранцы туркестанские мешки, патронные сумки погибших, выброшенные за ненадобностью, после того как их опустошили выжившие, и побрел проверять аванпостную цепь. Неприятель затаился и вылазок больше не предпринимал, но секреты меняли каждые полтора часа. С рассветом отряд начнет отход к ближайшей воде.

* * *

На парижском вокзале меня встречал Дезидерий Жирардэ, мой дорогой учитель, маленький, с седой бородой, но все такой же веселый и энергичный, со слезами радости на глазах. Я крепко обнял его, как медведь, он утонул в моих руках. От него пахло лавандой, и этот запах, этот жизнерадостный голос, эта непередаваемая жестикуляция убедили меня, что связь с детством не оборвалась со смертью родителей окончательно, что я не так одинок, как себе вообразил.

– Мой дорогой мальчик! Как же я рад тебя видеть!

– И я!

– Почему ты в шатском? Не желаешь афишировать свой визит?

– От тебя ничему не укрыться!

Он тут же затеребил меня, засыпал предложениями.

– Нашел тебе премиленький домик на рю де Колизе между Елисейскими полями и Фабур-Сен-Оноре. Три этажа, окна на улицу. Устроимся вместе, не так ли? – я не успел и слова вставить, лишь кивнул. – Отдохнешь с дороги и отправимся к Фредерику, в «Pied de mouton», есть твои любимые креветки. Тебе надо переодеться: это штатское пальто – совершенство безобразия…

– Конечно вместе, мой дорогой «бебе»! И креветки, мидии – все, что найдется на кухне у старого плута. И новое пальто, цилиндр, духи – парижский стиль, предстану этаким франтом перед красотками Гранд-бульваров!

Дезидерий вцепился мне в руку и поволок с перрона.

Мы вышли на площадь, где дремали на козлах своих изящных карет местные Ваньки в синих ливреях и в высоких шляпах с двумя громадными бутоньерками. Мимо проносились мальчишки-газетчики, выкрикивая:

– Панама! Панама*! Геок-тепе! Русские наголову разбиты в Средней Азии!

* * *

Панама – в 1879 г. в Париже был образован синдикат для строительства Панамского канала. Дело закончилось грандиозным скандалом.

Я схватил газету и впился глазами в текст. Парижская «La Voltair» сообщала о неудаче ахалтекинской экспедиции, о больших потерях отряда умершего в пустыне генерала Лазарева. Приподнятое от встречи с учителем настроение улетучилось. Мужика на Руси много, как у нас привыкли болтать в яхт-клубах и салонах, но зачем им плотину прудить? И авторитету нашему в Туркестане нанесен серьезнейший урон. Уж я-то знаю, что такое азиатцы, как они чувствительны к превратностям войны, как внимательно следят за нашими успехами и неудачами. Меня кольнула тревога за судьбу прииска в Мурун-Тау. И досада на Ломакина, провалившего дело, но что гораздо хуже – погубившего людей.

Невидяще уставился на картинки жизни Парижа, проплывающие за стеклом фиакра, – на бодрых старичков на бульваре, сбросивших верхнюю одежду, чтобы поиграть с детьми в шары, на привратников в вязаных куртках и таких же шапках с кисточкой, с неизменной трубкой во рту, восседавших у подъездов многоэтажных домов, на важничающих симпатичных бонн, направляющихся в ближайший сад на прогулку, на нарядную толпу и зевак, оккупировавших стулья, расставленные прямо на тротуарах, на импозантного господина в цилиндре, справляющего малую нужду в изящной колонне уличного писсуара… Звуки и запахи любимого города, где я провел часть детства, спрятались от меня, или я спрятался от них.

Жирардэ мгновенно уловил случившуюся во мне перемену, загадочно улыбнулся и слегка ткнул меня локтем в бок:

– У меня есть чем поднять тебе настроение.

Когда мы прибыли на место, он первым делом вручил мне письмо с инициалами АМ. Великая княжна, вернее герцогиня Мекленбург-Шверинская, сообщала мне, что едет через Италию в Ниццу и очень надеется на нашу встречу.

Я огладил ладонями щекобарды и довольно рассмеялся. Кажется, приезд во Францию обещает много интересного.

Стана и Анастасия. Я предаю память о первой, думая о второй? И вообще, чего мне ждать от замужней великосветской дамы? Неужто она не изжила девичье увлечение? Письма, образок, знамя, слова поддержки и восхищения… что дальше?

А я? Отчего вдруг радость от предчувствия встречи? Фантазии? Влюбленность в образ, в фотопортрет, в письменные признания, тешущие самолюбие? Подействовал воздух Парижа? Старый ты, ловелас, Михал Дмитрич!

* * *

Вот что не перестает меня удивлять, хотя пора бы и привыкнуть, так это качели обстоятельств моей жизни. Роскошь и комфорт сменяется аскезой, а ей на смену приходят войска в пороховом дыму и жертвоприношения богу войны. То я по горам прыгаю как… козел?.. нет, как барс! То штаны протираю в высшем обществе, помирая со скуки, или просыпаюсь в объятиях роскошной мамзели на пуховых перинах. И тут же, практически без паузы, жарюсь в адском пекле в безводных горах или сплю у костра из кизяка, а вокруг не духами английскими пахнет и не сладкой женщиной, но терпко, до одури – полынью. И снова без продыха – трах, бах! – все гремит, скачет, пухлощекие фройляйн говорят тебе «гутен морген», а их государь – «посмотри на мои батальоны!». И тут же картинка меняется, и ты любуешься хорошенькими личиками парижских красоток на бульварах, но вместо того чтобы за ними приударить, тащишься на встречу со старой перечницей, вообразившей себя дипломатом. Настоящая гонка – я, словно кучер птицы-тройки, свищу и хлопаю кнутом, подгоняя жеребцов своей судьбы, лечу непонятно куда…

– Жжешь свечу с двух сторон, – вздохнул Дядя Вася. – И некому тебя придержать.

У меня есть выбор? Когда мне отдыхать? Граф Шувалов, наш посол в Лондоне, оказавшийся проездом в Париже, зазывал меня на обед в «Серебряную башню». Хочешь, не хочешь, а придется идти. Недолго мне выпало беззаботно гулять по Парижу.

Уселись за столик «трех императоров», на том самом месте, где двенадцать лет назад Вильгельм, царь Александр и цесаревич собрались обсудить судьбы мира под утку по-руански. Ее и заказали и надолго зависли, штудируя огромный фолиант винной карты. Холеное лицо графа несколько портила красная сеточка на щеках и носу, недвусмысленно намекая на любовь к винопитию, а посему к выбору напитков он отнесся со всей серьезностью.

– Как вам Берлин, дорогой генерал? – спросил он, когда сделал заказ.

– Отвратительно!

– Надеюсь, бог вас миловал и Бисмарк не пригласил вас на частный обед?

– Миловал, – усмехнулся я, с трудом представляя себе застолье в обществе ненавистного, но мощного старца.

– О, вам несказанно повезло. Только представьте: однажды проездом через Берлин я не смог отвертеться от приглашения. Ставят передо мной тарелку с жиденьким бульоном, а в ней плавает огромный синий пупок. Отважился на дегустацию – бурда бурдой. Поспешил отдать тарелку лакею. «Как? Вы не отведаете голубиного супу?» – возопил канцлер. «Не могу, ваше сиятельство, изменять народным обычаям. Мы, русские, никогда не едим эту птицу, ибо Дух святой явился в виде голубя». «Не буду настаивать в таком случае», – отвечает канцлер, подзывает лакея и вилкой перекладывает «пупок» себе в тарелку.

Мы посмеялись. Я – довольно неискренне. К чему мне слушать эти пустые великосветские сплетни?

– Бисмарк большой охотник устраивать приемы за казенный счет, – продолжал злословить граф. – После них остается столько еды, что он может избавить свое семейство от голубей на целую неделю.

У меня сложилось впечатление, что Шувалов пытался понять мое отношение лично к нему, как к подлинному нашему уполномоченному на Берлинском конгрессе, не затаил ли я обиды аль презрения, или все шишки достались Горчакову. В моем представлении граф олицетворял все худшее, что имелось в нашей дипломатии – на его совести не только Берлин, но и близорукая, а порой вредительская деятельность в ходе войны. Его настояниями был парализован наш флот в Восточном Средиземноморье. Ему же следовало поставить в вину отступление от Царьграда. Кто только мог додуматься назначить его в нашу делегацию? Я искусно скрывал свое отношение, любезно улыбался – это было несложно, граф был само обаяние. Но всему есть предел. Когда закончилась прелюдия в виду шутливых рассказов и пришло время серьезных разговоров, я решил действовать в привычном духе – валять дурака и изображать из себя недалекого генерала. Откровенничать с Шуваловым? Боже упаси! Я бы мог ему честно сказать: «насколько я благоговел перед Бисмарком до берлинского конгресса, настолько же я ненавижу его после». Но какой смысл в чем-то убеждать дипломата нессельродовской школы, ставящего превыше всего династические соображения, тайные договоренности и предания о Священном Союзе? Разве он поймет, что нас и немцев ожидает чудовищная бойня, что Каином будущих массовых убийств станет престарелый любитель голубиного супа?

– Наша первоочередная задача, как мы ее понимали в Берлине – водворение мира. Что и было блестяще достигнуто, – выкатил пробный шар посол, внимательно за мной наблюдая.

– Отличное вино вы заказали, граф, – уклонился я от оценок.

Моя уловка Шувалова не остановила.

– О вас, генерал, ходят странные слухи, как о стороннике войны с Германией. Это было бы катастрофой.

Мне в новом свете открылся выбор места для обеда: подумать только, дипломаты никак не избавятся от призраков союза трех императоров! Не подав виду, я спросил:

– Не заказать ли нам бутылочку Гран Крю от дома Айала?

– Михаил Дмитриевич, вы меня не слышите?

– Слышу прекрасно, ваше сиятельство. Но вы не ответили на мой вопрос.

Шувалов смешался. Он подозвал официанта, попросил принести шампанского.

– Какова ваша цель прибытия в Париж, генерал? – спросил он, сбитый с толку, но отрабатывающий свою программу.

– Конечно же, пожинать лавры славы, – известил я дипломата, окончательно ввергнув его в ступор.

– Меня просили из Петербурга, – несколько неуверенно сказал он, – попросить вас воздержаться от политических заявлений.

– Я в отпуске, граф, и желаю вкусить всех наслаждений, коими столь богата столица Франции.

– Чудесный план, генерал, просто великолепный. От всей души желаю вам хорошо повеселиться.

Наивный, он и представить себе не мог, что я понимал под настоящим весельем, во всяком случае, не его нелепые излияния. Покинув растерянного графа, я отправился на встречу с сербскими студентами, которых пригласил к себе в съемный дом – они желали вручить мне благодарственный адрес, я же запланировал небольшую пирушку. И там, в обществе восторженных почитателей и нескольких газетчиков, я с превеликим наслаждением произнесу тост – своего рода ответ Шувалову, всей петербургской сволочи, погрязшей в старческом маразме и думах о былом, чтобы вскоре, если верить Дяде Васе, рыдать над обломками империи.

Оборона Геок-тепе, газетная иллюстрация

Глава 10

Рано или поздно Германия будет съедена славянами

Жребий брошен, я поднял бокал и стал жечь мосты:

– Должен сказать вам, признаться перед вами, почему Россия не всегда стоить на высоте своих патриотических обязанностей и своей славянской роли, в частности. Это потому, что как внутри, так и извне ей приходится вести борьбу с чужеземным влиянием. Мы не хозяева в своем собственном доме.

Удивленный гул собравшихся, газетчики отчаянно заскрипели перьями. Я, выдержав небольшую паузу, продолжил:

– Да! Чужеземец у нас везде. Рука его проглядывает во всем. Мы игрушки его политики, жертвы его интриг, рабы его силы… Его бесчисленные и роковые влияния до такой степени властвуют над нами и парализуют нас, что если, как я надеюсь, нам удастся когда-нибудь избавиться отъ них, то не иначе как с оружием в руках.

– Вы уже сделали это, генерал! Босния! Босния! – перебив меня, закричали молодые сербы с горящими глазами.

– Если вы пожелаете узнать от меня, кто этот чужеземец, этот пролаз, этот интриган, этот столь опасный враг русских и славян, то я вам назову его. Это виновник "Drang nach Osten' – вы все его знаете – это немец! Повторяю вам и прошу не забывать, наш враг – немец! Борьба между славянами и тевтонами неизбежна… Она даже близка…

– Да! Да! – неистовствовал тесно набитый зал.

Я постучал вилкой по ножке своего бокала, показывая, что не закончил. Зал умолк в напряженном ожидании.

– Это будет, господа, продолжительная, кровопролитная, страшная борьба, но, что касается меня, то я убежден, что в конце концов победят славяне. Мы уже добились успеха в Боснии, но ничего не закончено. На Балканах продолжает литься кровь. Если попробуют тронуть государства, признанные европейскими договорами, хотя бы Сербию и Черногорию… О! тогда вы не одни будете драться… Еще раз благодарю и, если будет угодно судьбе, – до нового свиданья на поле сражения, бок-о-бок против общего врага!

Стены моего небольшого дома сотрясались от оваций. Больше всех кричала моя приятельница Жюльетта Адан, жена префекта полиции и издательница Nouvelle Revue. Она часто повторяла направо и налево: «Бисмарку хотелось бы, чтобы мы ненавидели Россию; поэтому я ее люблю». На этом мы и сошлись.

Наутро Жюльетта разразилась провокационной статьей, следом повалили интервьюеры, и бабахнуло! Да так, что у швельклопсов в стекла в домах задребезжали! Мои слова вывернули так, будто я войну уже им объявил! Или потребовал на законодательном уровне лишить их пива и сосисок!

«Скобелев носит сюртук без знаков отличия, но его выдает голос, привыкший командовать. Он высок, строен, голубоглаз, а его светлая борода похожа на веер. Мужественный типаж, такие генералы должны восхищать женщин в любом возрасте, – писала Жюльетта Адан в своей статье. – Он прекрасно ориентируется в постановке военного дела во Франции и недавно посетил большие маневры у наших не слишком дружелюбных соседей. „Я предвижу, – сказал он мне в частной беседе, – что моя речь перед сербскими студентами, вызвавшая некую сенсацию, возымеет лично для меня неприятные последствия. Тем хуже для последствий – они мне безразличны. Европейское равновесие требует восстановления гармонии. Между Францией и славянами должен быть заключен союз – вашей стране он необходим, чтобы вернуть утраченное положение, нашей – чтобы восстановить независимость. Когда здесь поймут важность для нас Восточного вопроса, тогда мы быстро сумеем договориться“. Генерал говорит это с полной уверенностью в достижимости подобного союза, которому должны рукоплескать все те, кому не безразлична несчастная, но все такая же прекрасная Франция».

Я крякнул: «ах, Жюльетта, ах, проказница! Обозвать бородой мои роскошные щекобарды – какое бесстыдство! Надеюсь ее коллеги не позволили себе пройтись по моему внешнему виду».

Коллеги не подвели – их волновала не моя внешность, а возможные пертурбации на Политическом Олимпе.

«Если бы вызов Германии был брошен каким-нибудь щелкопером, или никому не известным панславистом, или агитатором-интернационалистом, возбужденным славянскими комитетами, или авантюристом в погоне за острыми ощущениями, мы бы не стали придавать речи генерала Скобелева значения, – писали в La France, дословно опубликовав мой тост. – Но он прозвучал из уст человека, овеянного славой на полях сражений под Плевной, Шипкой и стенами Константинополя. От того, чей военный авторитет в России и во всей Европе признается бесспорным. От того, кто сумел потрясти Боснию, Герцеговину и Далмацию и избавить их от австро-венгерского угнетения. Самый популярный человек в Москве дал пощечину чопорному Петербургу, высказав то, о чем должны была бы кричать независимая пресса или депутаты парламента, если бы они были в России. Тем ценнее его подвиг – он уподобился совести русской нации, высказался за весь славянский мир, назвав вещи своими именами. Долой немцев! Долой прусский милитаризм! Пусть теперь дипломаты машут оливковой ветвью и расточают ложные уверения в попытке затушевать прозвучавшее слово правды!».

Ой-ой-ой, эка их занесло! «Чопорный Петербург» после таких высказываний не может не отреагировать. Меня срочно отзовут из Франции да еще заставят ехать в объезд Германии? И прощай встреча в Ницце с АМ?

Бежать! Скрыться в тени, пока наше посольство во Франции не прихватило меня за штаны! Это не отступление, это маневр!

Верещагин, вот кто мне поможет и укроет. Так и так хотел посетить его выставку в «артистическом кружке», а после отчего бы не погостить у старого друга в Мэзон-Лаффит?

– Бебе! Срочно собирай вещи! Отправляйся на вокзал Сен-Лазар и жди меня там.

* * *

Помещение под персональную выставку, которое нашел Верещагину Иван Сергеевич Тургенев, оказалось мало как для трехсот картин и этюдов, так и для такого наплыва публики – в залах не протолкнуться, я с трудом разыскал своего друга.

Василий Васильевич, мрачный и напряженный, яростно спорил с господином, одежда, манеры и постная физиономия которого выдавали в нем англичанина, а впалые щеки, выступающий подбородок, тщательно уложенные волосы с красивой проседью и надменный взгляд – островного аристократа. Он выслушивал монолог художника со слегка снисходительно-оскорбленным видом и, знай себе, повторял:

– Это невозможно… такое трудно себе представить… вы явно что-то напутали…

Я догадался, что речь шла о картинах из Индийского цикла, созданного во время предвоенной поездки Василия Васильевича по субконтиненту.

– Я напутал? Вы заграбастали целый мир и держите его в ужасающей нищете. И, называя себя цивилизованными господами, применяете такую возмутительную казнь, как «дьявольский ветер».

Оппонент в сердцах воскликнул:

– Такое случилось всего раз, когда подавляли восстание сипаев. Они заслужили суровое наказание своей бесчеловечностью! Не нужно раздувать из единственного инцидента целую теорию…

– Единственного⁈ А что скажите насчет казни сектантов-намдхари семь лет назад? О, все было организовано с английской приверженностью к аккуратности и порядку. Ровные ряды пушек, солдаты в белых шлемах и красных мундирах, залп холостыми, тело разрывается на части, оторванная голова взмывает по спирали…

Англичанин тяжело запыхтел:

– Клевета. Вас там не было… откуда вы можете знать подробности?

– Мне много об этом рассказывали в Индии. В голове уже сформировался замысел картины.

– Вы не посмеете!

Верещагин рассмеялся.

– Оглянитесь! Меня упрекают в излишнем реализме, сравнивая с Курбе. Вы не найдете в моих полотнах ни малейшей деланной правды – тем сильнее они действуют на зрителя.

– Невозможно, невозможно, – повторял взбешенный англичанин.

Он повернулся ко мне, по-видимому, не узнав, и с жаром воскликнул по-английски:

– Его нужно остановить! Во что бы то ни стало!

– Совершенно с вами согласен, – доброжелательно тряхнул я щекобардами. – Что предлагаете? Пулю, яд, удар из-за угла заточенным стилетом?

Ненавистник Верещагина опешил, но затем, не попрощавшись, резко развернулся и двинулся на выход, проталкиваясь сквозь толпу восторженных зрителей.

– Василий Васильевич! Да будет вам известно, – шепнул я, чтобы никто не услышал, – еще перед войной составил записку с обоснованием возможности и нужности Индийского похода. Отнять жемчужину британской короны – это дорогого стоит. А у вас здесь, смотрю, не только аншлаг, но и несомненный успех!

Художник радостно засмеялся. Первая выставка в Париже, и столько лестных отзывов – он был на седьмом небе.

Я коротко посвятил его в свои обстоятельства.

– Вы едете со мной в деревню, – решительно заявил мэтр, продолжая купаться в лучах славы.

Я отправился к балканским этюдам, Верещагин выставил 13 полотен, и мне было интересно взглянуть на его видение прошедшей войны. Оно было сходно с моим – ужасы недавних сражений задевали в моей душе тонкую струнку раскаяния. Долго стоял перед «Панихидой» и думал о том, как оправдаюсь перед Богом за тысячи русских смертей.

Не люблю войны… Я слишком много в ней участвовал. Никакая победа не вознаграждает за трату энергии, сил, богатств и за человеческие жертвы. Есть лишь одна война, которую считаю священной. Необходимо, чтобы пожиратели славян, были в свою очередь поглощены… Германия будет когда-нибудь съедена славянами.

– А как же война за Отечество, Миша?

Дядя Вася зрил в корень, с этим не поспоришь. Русский человек никогда не сдаться. Когда ему всё равно – умирать ли от голода или от руки неприятеля, то он захочет войны уже по одному тому, что умирать в бою по понятиям народа, несравненно почётнее. При этом будет ещё надежа остаться живым, победить!

Выставка завершилась, посетители потянулись на выход, оживленно переговариваясь в восторженных тонах. Мы со светящемся Верещагиным дождались, когда схлынет людской поток, и отправились к фиакру с открытым верхом, предусмотрительно заказанным моим другом, но по пути были перехвачены молодым человеком в мундире лейтенанта французской армии и с орденом Почетного легиона в петлице. Узнал его – это был Петр Карагеоргиевич, сербский принц в изгнании и неудачливый претендент на роль руководителя Боснийского восстания.

– Ваше превосходительство, уделите мне немного времени.

Я внутренне поморщился – вот уж чего желалось избежать, так это объяснений. Разговор, наверняка, пойдет о Боснии. Но что ж с ним поделать?

– Ваше сиятельство, мы спешим на вокзал.

– Я готов вас проводить.

– Прошу, – мне пришлось указать на экипаж.

Петр запрыгнул в фиакр, дождался, когда мы, еле-еле поместившись втроем, устроимся на мягких сидениях, и тут же приступил к объяснениям.

– Генерал, – бодро начал князь под стук подков по брусчатке, – мы с вами оба военные, я закончил Сен-Сир, воевал с пруссаками, турками, участвовал в восстании в Боснии под псевдонимом Петр Мрконич. Давайте говорите начистоту, без лишних экивоков. Почему объединенная скупщина предложила боснийский трон моему отцу, Александру?

– Хотите честного разговора, князь? Ну что ж, извольте. В 1875 году на ямницкой скупщине вожди восстания вам дали ясно понять: они не желали воевать под вашим флагом и попросили вас покинуть восставшие провинции.

– Но мой отец… Он стар, измучен преследованиями, тюремным заключением. В конце концов, он живет в Трансильвании и контролируется вашими врагами, венграми.

– Не думаю, что мадьяры враги Боснийского княжества.

– Плохо, брат, ты мадьяров знаешь, – непонятно хохотнул Дядя Вася.

Петр, сузив блестящие глаза, схватился за ус и закрутил его между пальцев. Жизнь принца, конечно, потрепала, романтизм молодости заметно поувял, но он был все также красив и строен, амбициозен, смел и…, хотя в Сербии был заочно приговорён к смертной казни, мечтал о ее престоле, что автоматически исключало его из списка претендентов на роль лидера боснийцев и герцеговинцев. Не война им требовалось с Обреновичами, врагами рода Карагеоргиевичей, а мирные годы восстановления страны, и пауза в военных действиях, чтобы создать нормальную армию. Именно этим сейчас занимался Куропаткин, военный министр княжества и правая рука диктатора Кундухова.

– Ваш отец станет номинальным монархом, в его присутствии на территории княжества нет нужды, – я счел нужным расставить точки над «i». – Он всего лишь ширма, дань уважения монархическим принципам, столь любезным сердцу европейских императоров. У княжества нет денег обеспечить князю сносное существование. И нет никакого желания воевать с Сербией. Наберитесь терпения. Так или иначе, корона когда-нибудь вас дождется.

Карагеоргиевич опустил глаза и тяжело вздохнул:

– Я бы мог помочь… Мои французские связи…

– Ну так помогайте, кто вам мешает? – незлобливо, но с подковыркой ответил я. – Работайте на свой авторитет, а не напоминайте постоянно о своих правах.

За разговором мы не заметили, как наш неторопливый фиакр свернул с широких улиц в узкую щель, зажатую доходными домами. Вряд ли тут могут разъехаться две повозки, а густой запах сточных вод недвусмысленно иллюстрировал изнанку парижской жизни. Консьержи разглядывали нас сквозь закопченые стекла привратницких, сидя за крепко запертыми дверями. Зеленщик у входа в крошечную лавку беззвучно хлопал ртом над разложенными корзинами с овощами и фруктами. В подворотне торговка мылом и губками сворачивала свой магазинчик – двухколесную тележку, хватаясь то за ящики, то за черную доску с меловыми записями цен на разные товары. Уличный продавец липучек-мухоловок, развешанных на длинной палке, шустро шагал в сторону перекрестка, почему-то поминутно оглядываясь. Проезд стремительно пустел, и лишь тогда я понял причину: у одного из обшарпанных подъездов клубилась толпа «краснокожих», как в Париже прозвали местное отребье. Шайки анархического и уголовного толка промышляли на улицах французской столицы, жили разбоем и не чурались поножовщины, с наступлением темноты грабили богатые дома, несмотря на все усилия полиции.