Текст книги "Большой концерт (СИ)"

Автор книги: Greko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Елизавета красотой не блистала, но характером в папеньку, меня она выловила на очередном рауте у Абазы.

– Я отправлюсь с вами к текинцам сестрой милосердия! – твердо заявила она.

Знаю я, зачем сии «смолянки» жаждут отчаянных походов – женихов себе ищут.

– В кровище да грязище? Дочка военного министра? – искренне удивился Дядя Вася.

Что тут объяснять? Так принято в обществе.

– Миша, на два слова, – вытащил меня из «розария» баронесс и графинюшек мой старый однополчанин Дохтуров. – Тебе не кажется, что еще немного, и мы дружно полетим тормашками вверх?

– Лично я никуда лететь не собираюсь.

– А коли Россия полетит? И мы с тобой за компанию?

– Вздор! Династии меняются или исчезают, а нации бессмертны.

– Бывали и нации, которые, как таковые, распадались. Но не об этом речь. Дело в том, что, если Россия и уцелеет, мне лично совсем полететь не хочется.

– И не летай, никто не велит. Ты на запад смотри, а не под ноги, как бы оттуда нам всем не прилетело, – раздраженно выкрикнул я.

В душе попеременно, а порой сплетаясь, бушевали два чувства – гнев и раздражение. Гнев понятно, откуда взялся, но сильная досада… Как же все не ко времени – в голове-то все было подчинено подготовке войны с Германией, а тут эти «динамитчики», романтики с подпольных квартир. Мне казалось, что кто-то вцепился в полы шинели и с силой тащил назад, и нет никакой возможности справиться с этим тяготением.

Нет, я уже не тот, кто на Зеленых горах был готов умереть от бессильной тоски. И не тот, кто сбивал кулаки в кровь от обманутого патриотического чувства под Константинополем. И не тот, кто волком выть был готов от унижения Отчизны, ее жертв и ее знамен Берлинским Конгрессом. И уж точно не тот, кто всего лет десять назад шутки ради казнил по всем правилам петуха в Тифлисе. Я уже понял, что политика впилась в меня своими щупальцами и превратила в своего клеврета. Скобелев – это не просто генерал, он сверхгерой, символ, легенда. А это – политика.

– А что ты хотел? Взялся – тяни, генерал!

Мной активно интересовались сильные мира сего. Допускаю, что сперва приглядывались, щупали, как перебирают как приданое невесты опытные свахи, наводили справки, пытаясь понять, серьезный я человек или фанфарон, любитель жеста, красивой фразы и яркого действия. Одно дело – всенародная любовь, и совсем другое – Realpolitik. Сделать Игроком? Использовать в своих целях? Или срочно задвинуть в темный угол, чтоб не отчебучил чего похуже парижской речи?

Так сделать поспешила бы старая власть, люди вроде дипломата Шувалова, отжившие свой век, бессильные извне и внутри страны. Приди к власти либералы, мечтающие переустроить все одним мановением руки, я бы сам сбежал – мне с подобными господами не по пути. Но Бог хранит мою несчастную родину: взошла звезда Лорис-Меликова, вокруг него тут же сплотилась крепкая группа толковых единомышленников, и забрезжил свет в окошке. И все благодаря взрыву в Зимнем дворце. Одиннадцать жертв финляндцев не пропали даром.

В этом я убедился, когда в салон Нелидовой ворвался с хозяйским видом Лорис-Меликов и, подобно комете, оставляя за собой хвост из комплиментов, направился ко мне.

– Нам нужно переговорить, генерал.

Он избавил меня от назойливости паникера Дохтурова и увлек за собой в будуар Нелидовой, где каждая деталь буквально кричала о богатстве министра финансов. К нам тут же присоединился Абаза и его дама сердца, хозяйка салона.

Расселись.

Подали кофе – в этом доме самовары не в почете.

– Ваша принципиальность и решительность, Михаил Дмитриевич, в последних событиях, уничтожение верхушки террористов, включая негодяя Халтурина, произвели впечатление, – начал беседу Лорис-Меликов, отставляя на круглый стол недопитую чашечку. – Не скрою, вы нам импонируете. Но хотелось бы знать, как вы относитесь к либерализации общества, если одновременно мы сохраним сильную власть?

Все ждали моего ответа, но я не спешил. Вместо того, чтобы выкладывать карты на стол, я запустил камень в огород армянина Лорис-Меликова и молдаванина Абазы:

– Где вы видите пределы либерализации, о которой твердят наши конституционалисты? Выскажусь прямо: я не сторонник подобных личностей, людей слабых, иногда злонамеренных. Они всегда сердцем нерусские, ибо вещают о необходимости преобразований в ущерб нашей самобытности.

– О, это просто, мы не болтуны-либералы, – оживился Абаза, нисколько не смущенный моим намёком на нерусские корни. – Я человек дела, таковы же мои друзья. Мы мечтаем избавиться от мелочных стеснений, которые раздражают граждан и унижают власть. Закон! Его следует сделать шире, но исполнять неукоснительно. Только твердое соблюдения закона способно избавить нас от анархии.

Какой из Абазы человек, по городу ходили разные слухи – например, как ловко он устраивал личные дела, занимая государственные посты. Несомненно лишь одно – его баснословное богатство.

– Расскажите это, Александр Агеевич, Трепову или Комиссаржевскому в Оренбурге. Один приказывает сечь в тюрьме студента, другой на глазах у всех обирает как липку казаков-старообрядцев и ссылает их в Туркестан. Где наказание? Историю с Треповым замяли, и в него стреляет Засулич. А суд ее оправдывает! Вместо закона имеем приговор, которым общество ответило власти. Как вы с этим намерены бороться?

Лорис-Меликов помрачнел.

– Благодарю за подсказку, я назначу сенатскую ревизию в Оренбурге.

– И дружки-приятели Комиссаржевского его отмажут, – хлопнул я по ручке кресла. – Точно как интендантов, воровавших у солдат во время войны.

– Граф Милютин вцепился в них бульдогом, дни Великого князя Николая Николаевича на посту Главнокомандующего сочтены.

Я был удивлен в самом хорошем смысле, о чем и сказал.

– Великие реформы Государя, – продолжил откровенничать Лорис-Меликов, – освободили крестьянина, глубочайше преобразовали русское общество, а оно оказалось не готово к перемене. Забуксовало управление, порвалась связь образованных классов и власти, вот и получили жесткое противостояние, плеснувшее на улицы. Его нужно лечить – не одними виселицами и ссылками, а уступками не перешагнувшим черту благонамеренности. Мы называем это «диктатура сердца». Альтернатива ей – возвращение к старым порядкам.

Я почувствовал, что главного еще не сказано, что от меня ждут жеста лояльности.

– В делах гражданских не силен, скажу как военный: реформы в армии делают из солдата гражданина. Всякий шаг к старому будет против принципа уважения к личности. Этот принцип составляет главную силу нынешней армии, ибо он защищает солдат от произвола.

Сделал паузу, чтобы понять реакцию слушателей.

– Продолжайте, генерал, – с полным одобрением откликнулся Лорис-Меликов.

Мои слова явно задели тонкие струнки его военной души, я продолжил с еще большим энтузиазмом:

– Старые порядки ужасны, они делали из армии массу без инициативы, способную воевать в основном сомкнутым строем. А современные боевые условия требуют развития личной инициативы до крайней степени, осмысленной подготовки и самостоятельных порывов. Что невозможно без солдата, который чувствует себя обеспеченным на почве закона.

Мои собеседники удовлетворенно закивали.

– Признаться, вы показали нам вопрос с неожиданной стороны, – проворковала Леночка Неклюдова, чье участие в беседе вряд ли сводилось к роли статиста. – Гражданин – это слово долго держали под запретом, мы все были подданными. Теперь же осталось закрепить его доступом разных сословий к выработке законов, которые они же будут соблюдать.

– Конституция? Парламент? – удивился я смелости прозвучавшего утверждения.

– Нет-нет, так далеко мы не заходим, – успокоил меня Лорис-Меликов. – Поспешай не торопясь. Ни в коем случае мы не стремимся лишить Государя законотворческой инициативы. Есть разные проекты, граф Игнатьев предлагает нечто вроде Земского собора, я склоняюсь к постепенному доступу в Государственный совет опытных и авторитетных выборных от городов и земств.

– Полагаете, этого достаточно?

– Представьте себе, генерал, паровой котел, который все кипит и кипит, – с серьезным видом промолвила мадам Нелидова. – Если не стравить давление, котел взорвется.

– Верую и исповедую, господа, – отчеканил я твердым тоном, – что наша «крамола» есть разочарование, обман патриотического чувства результатами войны. Идея выборности способна отвлечь, но нужен лозунг, понятный широким массам. Таким лозунгом может стать война с немцами за освобождение и объединение славян. Этот лозунг сделает войну популярной в обществе.

– Война? – хор трех голосов прозвучал испуганно.

Абаза добавил:

– При наших финансах война непозволительна.

– Скажите, Александр Агеевич, волновал ли Чингисхана курс золота, когда он вел свои орды на запад? Остановило ли Наполеона падение франка? Я ничего не понимаю в финансах, но чувствую, что финансисты-немцы врут.

У моих собеседников отвисли челюсти.

* * *

Странный путь выбрал Лорис-Меликов к сердцам образованных классов – он заменил ненавистного министра образования Толстого на Победоносцева, одним своим видом ученой совы сообщавшего миру, что он его терпеть не может, не говоря уж о поколении бунтарей. Правда, его считали либералом, знатоком права, талантливым педагогом, надеялись на улучшение обстановки в университетах, превратившихся в рассадник нигилизма. Напрасные ожидания, Константин Петрович, став одновременно обер-прокурором Синода, не спешил поддаваться «диктатуре сердца», а по утверждению Дяди Васи просто-напросто скрывал до поры до времени свой махровый консерватизм.

– Увидишь, сожрет Победоносцев армянина и не подавится.

Приглашение в гости к обер-прокурору меня, признаться, удивило, но я предположил, что Сова собирает сторонников, формируя скрытую оппозицию новому либеральному режиму. Его тоже заинтриговала моя твердость при осаде желтого дома.

– Люди измельчали, характеры выветрились, всеми овладела фраза, уверяю честью, глядишь около себя и не знаешь, на ком остановиться. Тем драгоценнее человек, который показал, что имеет волю и разум, и умеет действовать! – с порога объявил мне Победоносцев.

Он пытался казаться гостеприимным и любезным, но под его немигающем взглядом люди, вероятно, чувствовали себя букашками. Но со мной такой номер не проходил.

– Как вы относитесь к вере, Михаил Дмитриевич? – пустил пробный шар обер-прокурор.

– Вы же имеете в виду именно чувство, а не Церковь?

Победоносцев торопливо кивнул, подгоняя как профессор медлительного студента на экзамене.

– История учит нас, что самосознанием, народной инициативой, поклонением народному прошлому, народной славе, – перечислял я, – и, конечно, утверждением веры отцов во всей чистоте, можно воспламенить народное чувство, вновь создать силу в угасающем государстве.

– Я слышу отголоски славянофильских заблуждений, – проскрежетал обер-прокурор. – Инициатива, самосознание – иллюзии. Народ русский – невежественное стадо, требующее неусыпного попечения. Но похвально, что вы радеете о чистоте веры. Вы стали великой силой и приобрели громадное нравственное влияние, люди вам верят. Самодержавие как никогда нуждается в лучших силах России, в тех, кто способен действовать в решительные минуты.

Он выразительно посмотрел на меня, подождал, не дождался желанных слов, встал и поманил рукой:

– Пойдемте, я познакомлю вас с теми, кого считаю похожими на вас чистотой помыслов и готовностью к действию.

Мы проследовали в большой кабинет, в котором стояли столы, заваленные книгами, газетами и бумагами. Вероятно, Победоносцев здесь работал, но сейчас атмосфера напоминала собрание заговорщиков. Все лица мне известны: три графа – Воронцов-Дашков, генерал Игнатьев, с коим мы славно провели время в Константинополе, и Павел Шувалов, – а также знакомый по Боснии генерал Фадеев. При виде меня он отчего-то затрясся своим рыхлым телом и принялся вытирать лицо от заливавшего пота. Я списал его поведение на всеобщее возбуждение – мы появились на пороге в разгар жаркого спора.

Странная компания: граф Игнатьев Шуваловых недолюбливал, а того, кто читал мне нотации в Париже, считал личным врагом. И как затесался в нее Фадеев, ни происхождением, ни богатством, ни умом не дотягивавший до остальных? А Павел Шувалов, с его сомнительным увольнением без права ношения мундира? Что может объединять философа и правоведа Победоносцева с личным другом Цесаревича Воронцовым или автором проекта Земского собора Игнатьевым?

Оказалось, эти люди желали создать тайную организацию для контртеррора и защиты царской семьи!

– Вы сказали, Михаил Дмитриевич, о государстве, но в первую очередь следует думать о защите самодержавия, – объяснил мне цели собравшихся Победоносцев. – О физической защите!

– Да-да, – возбужденно поддержал Воронцов. – Союз «Добровольная охрана»!

– Это же эта, как ее, Священная дружина, что ли? – ахнул Дядя Вася. – Миша, уноси ноги!

– Михаил Дмитриевич! Вы показали себя выдающимся защитником царской семьи, – провозгласил Победоносцев. – Ваше поведение при взрыве сильно впечатлило великих князей. Ваши действия по усилению охраны Зимнего дворца, проявленная на Выборгской стороне бескомпромиссность, наконец, ваш авторитет в народе требуют предложить вам присоединиться к будущей тайной организации.

– Тайной? – оторопел я. – А как же присяга? Подписка о непринадлежности к тайным обществам?

– За честь мундира можете не волноваться, – попытался успокоить меня Воронцов-Дашков. – Все санкционировано сверху, имена назвать не могу, просто поверьте мне на слово*.

* * *

Священная дружина – по некоторым данным, ее создание инициировали великие князья Владимир и Алексей Александровичи

Я лишь покрутил головой – услышанное в ней не укладывалось.

– Позвольте, я обрисую наши задачи, и тогда, возможно, вы преодолеете сомнения, – любезно предложил Воронцов-Дашков, обменявшись взглядами с Победоносцевым. – Итак, задача первая – личная охрана Государя. Павел Петрович Шувалов берется собрать группу доверенных офицеров, которые будут круглосуточно находится поблизости от священной фигуры монарха. Кроме того, мы намерены создать отряды агентов для дежурства вокруг Зимнего дворца.

– Этим занимается полковник Федоров, – слабо запротестовал я. – Зачем подменять жандармов и дворцовую Стражу?

– Они оказались не на высоте, – отрубил Воронцов-Дашков и продолжил: – Мы намерены пойти дальше и создать сеть агентов, которые будут выявлять банды нигилистов и сдавать их полиции. Сразу поясню: в нашем распоряжении достаточно средств, чтобы поставить это дело на широкую ногу. Граф Игнатьев любезно согласился взять эту работу на себя.

Параллельная полиция? Представляю, что начнут вытворять эти дилетанты! Наберут аристократов, а те примутся искать «динамитчиков», глядя из окон Яхт-Клуба. Впрочем, зная Игнатьева, допускаю, что он желает получить рычаги влияния и неподконтрольные Лорис-Меликову силы. Похоже, тут заваривают кашу из авантюризма и подковерных игр политиков.

– Наконец, последняя задача, даже более сложная, – продолжил Воронцов-Дашков. – Мы планируем создать сеть агентов за рубежом. Европа нагло укрывает убийц, этому следует положить конец.

– Каким же образом? – усмехнулся я.

– В вашем стиле, дорогой генерал. Так, как вы поступили с убийцей Мезенцева и адвокатом кровожадных злодеев, Кравчинским, – едва растянул губы Победоносцев.

У меня неприятно засосало под ложечкой. Откуда они знают о событиях на вилле «Мария-Франциска»?

– Нет повода волноваться, – участливо сказал Игнатьев. – Дальше этих стен история в Ментоне не пойдет. Вы подали нам вдохновляющий пример…

– Я защищал свою жизнь!

– Мы пойдем дальше, – хмыкнул Павел Шувалов. – Год на подготовку, и начнем отстреливать террористов по всей Европе. Кровь за кровь!

За окном по подоконнику весело тарабанила весенняя капель, ярко светило солнце, но в комнате будто дохнуло морозом. Тайные убийства как средство борьбы? Что за мерзость!

– Мерзость, – согласился Дядя Вася. – Подрыв монополии государства на насилие! Причем дурацкий: нет бы сообразить не убивать, а похищать самых отпетых, доставлять в Россию и судить. Только не вздумай им подсказывать. И вообще, беги от них.

С этими субчиками мне точно не по пути! Но каков Победоносцев! Правовед, ети его!

– Подготовкой занимается любезный Ростислав Андреевич, – вставил Воронцов-Дашков и поклонился Фадееву. – Он имеет обширные связи в Европе, и за последние годы сумел сплотить на почве панславизма несколько тайных групп. Ему и карты в руки.

Фадеев закашлялся, стушевался под моим взглядом. Ему на помощь пришел Победоносцев:

– Не только о расправе, но и дискредитация нигилистов в глазах мировой общественности. Есть идея создать в Женеве две газеты. Одна начнет якобы революционную пропаганду в столь вызывающей манере, что трезвомыслящие люди в Европе отшатнутся от созданного образа русского революционера. Вторая займется разъяснением происходящего – в том числе, изложением наших взглядов на существо славянского вопроса. Ваше участие в будущей полемике может оказаться весьма кстати.

Вот и морковка! Хотят меня купить столь дешевой приманкой? Плохо же они меня просчитали! Направить разговор на тему войны с Германией? Не о том их помыслы, не о том.

– Нет, господа! Я решительно отказываюсь. Данная мною подписка исключает саму мысль о принадлежности к любым тайным обществам. Разговор сей сохраню в полном секрете, но засим позвольте откланяться!

На мертвенном лице Победоносцева промелькнула тень досады. Он попытался сгладить мой категорический отказ:

– Ваш растущий авторитет, генерал, мог бы нам пригодиться. Но на нет и суда нет. Желаем успеха в Туркестане – когда вы вернетесь на белом коне победителя, мы вернемся к этому разговору.

Что ж, мне стало ясно, насколько трагедия в Зимнем Дворце всколыхнула петербургское болото. Те, кому есть что терять, вынырнули из спячки. Но единства среди них нет, на шахматной доске расставлены белые и черные фигуры. Кого выбрать? Сыграть «слоном» за лагерь Лорис-Меликова, несмотря на неприятие его окружением войны с Германией? Или есть шанс создать собственную партию? Но вопрос в том, на чьей стороне окажется «ферзь» Милютин.

Арест народовольцев

Глава 17

Хочешь мира, бей первым

При каждом взгляде на лопату меня обуревал гнев.

Лопата! Просто лопата! Пусть необычная, «малая саперная», как обозвал ее Дядя Вася, очень удобная для пехотинца, который вечно норовит в атаке сбросить шанцевый инструмент. Она ладно лежит в руке, ее можно легко пристегнуть к ремню и даже рубиться ей, если остро заточить боковую кромку. Оружие-то справный боец никогда не выкинет. Проще некуда – черенок деревянный, полотно стальное.

А производить – некому! Не-ко-му!

С немалым трудом заказал в частных мастерских образцы, но когда ткнулся на железоделательные производства – везде получил отлуп. Промышленность на подъеме*, заводчики гребут деньги как не в себя, дивиденды выплачивают по пятьдесят процентов и плевать хотели на новые изделия, требующие мало-мальского напряжения. При этом им хватает совести понижать расценки или увеличивать продолжительность рабочего дня! Доиграются, ей богу – Дядя Вася мне кое-что растолковал в политической экономии.

* * *

Промышленный подъем, вызванный войной с турками, закончился в 1882 г. жестким кризисом и неурожайными годами в придачу.

Фабрикантам вопреки, всей Руси дремотной вопреки, передо мной лежал полигон, преобразованный именно этим нехитрым прибором, лопаткой из будущего. До этого военная мысль дойдет очень нескоро и ценой большой крови – пушечным мясом, которое начнет зарываться вглубь земной тверди, чтобы выжить. Выжить! Не умереть, но выполнить боевую задачу! Дядя Вася открыл мне сию нехитрую истину.

Мое понимание войны до Зеленых гор и особенно в Боснии строилось на призраках прошлого. Воодушевление! Личный пример, музыка, развернутые знамена! Как я гордился, что воскресил идею Наполеона атаковать под звуки маршей! Помочь солдатам преодолеть страх – вот ключ к победе, думал я. Высокий боевой дух в состоянии превозмочь все!

Да-да, в состоянии. Пока не загрохочут пулемет и скорострельная пушка. Тут полковой оркестр не поможет, он и сам недолго проживет, оказавшись под ливнем из свинца, и офицеры тоже. Десяток пуль на одного бойца – более чем достаточно, чтобы свести под корень роту, наступающую на противника, спрятавшегося в землю.

Как вот это условное поле боя, расчерченное сложной сеткой траншей.

– Что вы пытаетесь продемонстрировать, Михаил Дмитриевич? – Милютин поежился под мелко секущим дождем.

– Войну будущего, Дмитрий Алексеевич.

– Будущего? – он замер, так и не стряхнув капли с воротника шинели.

– Возможно, даже ближайшего, если вы сделаете верные выводы из увиденного.

– Боже, Мишель, – разулыбался министр. – Если вы бы знали, как часто мне говорят именно это! Каждый, буквально каждый изобретатель перед демонстрацией своего «абсолютного оружия» обязательно говорит что-нибудь вроде «Перед вами будущее, ваше высокопревосходительство». И каждый раз то затвор клинит, то снаряды летят не туда, то еще какой казус. И я уже всерьез боюсь за будущее – если поверить в обещания фанатиков от военной машинерии, то мы обречены на вечные поломки.

Он, наконец, справился с влагой – не сам, замешкавшийся адъютант подал накидку с капюшоном – и позволил себе немного ехидства:

– Вы притащили меня в весеннюю мокредь, чтобы показать очередную придумку Барановского?

Ни я, ни тем более Милютин не назвали бы наблюдаемую картину впечатляющей: Охтинский полигон утопал в грязи. В открытых траншеях хлюпали вешние воды – нормальная мизансцена для понюхавшего порох офицера, но совершенно невозможная для любой военной комиссии. Да и что ей проверять? На открытых артиллерийских позициях торчали муляжи орудий, в раскисших норах странных для министра ложементов с трудом различались ростовые фигуры мишеней.

– Ваше высокопревосходительство! Мы не станем испытывать ничего нового.

Милютин удивленно вздернул седые брови.

– Вернее, новое ожидается, но не ранее, чем через несколько лет. Пока же используем наличный арсенал, – я указал рукой на отрытые поодаль ячейки. – Там усовершенствованные картечницы русской выделки. Как вы знаете, по контракту с Гатлингом мы имеем право их модернизировать и выделывать самостоятельно. Вон там скорострелки Барановского, которым нашлось новое применение в качестве окопной пушки.

Милютин нахмурился и принялся теребить свои бакенбарды:

– Для чего все это? Да, пушку Барановского полюбили моряки, но Артиллерийское управление находит ее калибр недостаточным.

– Ничто не мешает увеличить калибр до трех, а то и четырех дюймов, сохранив при этом скорострельность. Заряд в патроне вырастет в полтора-два раза, а если еще заменить в нем дымный порох на современное взрывчатое вещество, то сами можете представить воздействие.

Скепсис во взгляде министра понемногу менялся на интерес.

– Разрешите приступить к демонстрации?

После отмашки Милютина я поднес к губам мельхиоровый свисток – еще не уставной, но вот-вот его примут в войсках, военное ведомство разрабатывало приказ. Раздался пронзительный звук. Мне ответили тем же, а Дмитрий Алексеевич, которому применение его идеи явно пришлось по сердцу, издал одобрительный возглас.

На поле перед линией окопов на разном удалении вырос лес мишеней.

– Уставная расстановка германского батальона в атаке, – пояснил я. – Ей предшествует артиллерийский обстрел с дальней дистанции, но я приказал орудиям бить прямой наводкой.

После очередной трели свистка загремели пушки.

Окопы накрыла волна разрывов. Не сказать, что впечатляющая – многие снаряды втыкались в грязь и не срабатывали. Артиллеристам пришлось немало постараться, чтобы добиться хоть какого-то эффекта, но муляжи орудий уничтожили, а вот эффективность поражения мишеней в окопах требовала проверки.

Когда долгая артподготовка завершилась, я снова поднес к губам свисток. Окопы огрызнулись жестоким огнем – мишени, имитирующие взводы противника, начали валится одна за другой. Не только передовые порядки, но и плотные колонны резерва.

Милютин, позабыв про дождь, схватился за козырек фуражки:

– Но как⁈ Вы подвергли риску людей, заставив их прятаться в канавах во время обстрела?

– Все куда сложнее, Дмитрий Алексеевич, – победно улыбнулся я. – Гатлинги и пушки установлены в блиндажах, которые сложно пробить даже крупным калибром. Огневая щель прикрыта обычной печной заслонкой. Время, необходимое для устройства такого укрепления, невелико, результат видите сами.

Военный министр ухватил мысль на лету:

– Маленькая крепость из глины и бревен за пять минут?

– Не за пять, но очень быстро и в полевых условиях. С помощью вот этой штуковины.

Милютин с интересом покрутил в руках саперную лопатку, скептически хмыкнул:

– Ты в своей Боснии отстал от жизни. В прошлом году стали похожее внедрять. У австрийцев закупили. Творение Линнемана. 80 штук на роту.

– Нужно каждому солдату! Но главное не это. Обратите внимание: противник полностью уничтожен при минимуме потерь обороняющийся полуроты.

– Вы считаете, что она обошлась без урона? – усомнился Милютин.

Против очевидного факта – все мишени, изображавшие батальон противника, были снесены пулеметным и шрапнельным огнем – он не возражал.

После следующего моего свистка окопы снова подверглись плотному обстрелу.

По завершении Милютин возбужденно скатился с наблюдательной горки и, разбрызгивая грязь полами шинели, рванул к окопам. Я последовал за ним.

Нам крепко досталось, пока добирались. Министру мешал возраст, а мне – объемистый портфель с документами. Несколько раз рисковали потерять сапоги. В один момент казалось, что глина засосала обувь и уже никогда ее не выпустит, капитан, начальник полигона, погнал взвод солдат спасать высокое начальство. Не понадобилось – большие генералы справились с грязями самостоятельно.

Обнаружив минимум поражений мишеней в окопах, Милютин забыл и про дождь, и про раскисшую землю:

– Поразительно! В открытых ложементах картина выглядела бы совершенно иначе. Даже при тройной линии. Откуда такие идеи, Михаил Дмитриевич?

– Эту схему мы использовали при обороне позиции у Чаталджи. Правда, у нас не было окопных пушек и гатлингов.

Из кармана я вытащил свою заветную записную книжку с пробитой осколком обложкой. Она спасла мне бедро в Шипке, а ее содержимое, как я надеялся, сохранит миллионы жизней русских солдат. Полистал, нашел нужную страницу, показал министру.

Милютин рассмеялся.

– Знаете, кого вы мне напоминаете со своей книжкой?

– Кого, ваша светлость?

– В молодые годы довелось участвовать в штурме Ахульго. Кровавое вышло дельце, доложу я вам, генерал Граббе солдатом не дорожил. Среди нас, офицеров Генерального штаба, был мой однокашник Шульц. Так он, застряв на узкой тропе под ужасающим огнем мюридов, достал записную книжку и срисовал все укрепления Шамиля. Делал пометки, пока аварская пуля не сбросила его в ущелье.

– Выжил?

– Да! День лежал под испепеляющим солнцем, пока его не вытащили. Его думам о невесте в минуту роковую Лермонтов стихотворение посвятил, «Сон».

Милютин с выражением процитировал:

…И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;

В его груди, дымясь, чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.

– Трупа, как я понимаю, не было? – уточнил я, вспомнив и стихи, и невероятные обстоятельства, которые навеяли поэту сюжет.

Министр рассмеялся.

– Чтобы Шульца убить, одной пули мало. Но отметина на лице осталась знатная, – Дмитрий Алексеевич встряхнул головой, прогоняя воспоминания. – Вернемся к нашим баранам. Вы предлагаете новый Устав действий пехоты в обороне?

– Точно так!

Министр принял из моих рук подготовленный доклад и прищурил заблестевший иронией глаз:

– Тогда объясните, как вы намерены обеспечить столь частую и меткую стрельбу, тем более из картечниц? Сдувать пороховой дым веерами? Ручными вентиляторами?

Вокруг нас никого не было, солдаты, чертыхаясь в грязи, тянули орудия и гатлинги в сторону упряжек, которые не могли из-за распутицы подъехать к траншеям. Даже адъютанты и ординарцы почтительно следовали вдалеке, но я на всякий случай покрутил головой, убедился, что нас никто не подслушивает, а потом наклонился к уху министра:

– У нас прорыв, Дмитрий Алексеевич. Менделеев сделал бездымный порох.

Милютин замер. Почти шепотом переспросил:

– И для патрона, и для снаряда?

– Да! Держим в глубочайшей тайне, – я довольно огладил щекобарды, с которых на отвороты скатилось немало капель. – Испытываем на пушке Барановского и «берданке». Порох мощный, но винтовочный патрон нужно уменьшать. И создавать под него магазин.

– Как у французов, у их морской пехоты? То-то я смотрю, ГАУ засуетилось с идеей повторительной винтовки.

Алексеев из Парижа прислал несколько образцов поделия Гра-Кропачека, но Дядя Вася их забраковал. Подствольная трубка для патронов вызвала у него множество нареканий, американскую выдумку с коробчатым магазином он назвал единственно верным путем развития в нынешних условиях. Для разработки такой винтовки я по наводке моей чертовщины пригласил молодого офицера из Тулы, руководившего на оружейном заводе инструментальной мастерской, Сергея Мосина. Толковый изобретатель, но редкий кобель. Связался с замужней женщиной, вызвал ее мужа на дуэль, а тот нагло потребовал пятьдесят тысяч отступного. Сошлись на тридцати. Теперь Мосину придется свой долг отрабатывать. Дядя Вася уверил меня, что этот ловелас способен на многое, а уж в компании с Барановским и Максимом, шансы на успех возрастут многократно. Одно плохо – нам нужен завод. Сестрорецкий годился по техническому оснащению, но он недопустимо близок к Петербургу, кишащему иностранцами. По удаленности подходил Ижевский, тем более в последние годы там сильно подтянули уровень производства. Но в любом случае, выходить на заводы без опытного образца бессмысленно. Даже заикаться об этом пока не буду – слишком рано раскрывать карты.

– Нет, ваше высокопревосходительство! Французы выбрали промежуточное решение, у него слишком много недостатков.

– Зная вас, полагаю, что идей у вас полна коробочка, выкладывайте!

Мы, наконец, добрели до полигонного домика, где поспешили спрятаться под крышу.

– Мысли есть, но до их воплощения далеко. Дайте мне год, и я представлю образцы не только винтовки, но и одноствольной картечницы, и кое-каких новаций в артиллерийском деле. Еще два-три года – и по техническому оснащению мы окажемся впереди всех армий мира.

– Зачем эта гонка? – сердито буркнул Милютин, скидывая мокрую накидку.

– Если заранее подготовить армию к применению нового оружия, мы получим шанс скрестить шпаги с Германией.