Текст книги "Большой концерт (СИ)"

Автор книги: Greko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Ооо!.. Эта твоя идея о неизбежности войны с немцем! – перешел Милютин на товарищеский тон, дав мне понять, что мои аргументы подействовали. – Наслышан, наслышан. Ты до смерти перепугал друзей Лорис-Меликова своими заявлениями. Абаза! Крупнейший торговец зерном на вывоз! Сама мысль о войне в Европе заставляет его хвататься за сердце. Ты бы поосторожнее с ним, если хочешь чего-то добиться.

– А Лорис-Меликов? – мы направились к открытому навесу, под которым стоял широкий стол с уже шипевшим самоваром.

– Этот все же из военных. Он на твоей стороне, но очень осторожно, из кустов.

– Я понял, и весьма признателен. А вы?

– Ты настолько уверен в своих прогнозах? – Милютин устроился за столом, протянул руки к самовару, чтобы их согреть. – Пока мы пытаемся предотвратить угрозу дипломатическими методами. Реанимировать Тройственный союз с помощью договоров перестраховки.

– Ерунда! – отрубил я. – Немцы пойдут на них, чтобы выиграть время. Их пугает наш мобилизационный ресурс и наша военная школа. А за их промышленностью нам пока не угнаться, разве что получить преимущество на очень краткий срок и тогда ударить!

– Да ты завзятый милитарист! – хмыкнул министр, принимая из рук денщика солдатскую кружку с чаем.

– Мы на пороге великих потрясений, – дождавшись, когда нас оставят вдвоем, я отставил поданную и мне кружку. – Где взорвется раньше? На Балканах? В Венгрии? Берлин останется безучастным? Если вы прочитали мой доклад о прусских маневрах, то наверняка уловили, что колбасники застряли на опыте войны с французами. Не сделали правильных выводов из наших сражений с турками. Но военная мысль не стоит на месте. И шпионы всех мастей не дремлют. Как долго нам удастся держать в тайне свои придумки?

– Миша, я глубоко уважаю тебя как боевого генерала, но где ты, и где технические новинки? – отечески пожурил меня министр.

– Я совладелец завода Барановского. И у меня практически неисчерпаемый источник средств для финансирования важных проектов.

– Золотопромышленное товарищество? О нем гудит весь Петербург.

– Да, – кивнул я. – Деньги есть, идеи есть, но без вашей поддержки все наработки потонут в военно-бюрократическом болоте…

Милютин прервал меня, взяв за локоть:

– Ты понимаешь, что сама мысль о войне с немцем пугает многих до мороза по коже?

Похоже, мы добрались до самого главного и от исхода этой пикировки может зависеть судьба России. Я оттянул ворот с Георгиевским крестом и ринулся вперед:

– Нужна пропаганда!

– Мы слабее. Стволы для пушек заказываем у Круппа.

– Если слабее, то не на много. Готов все силы и средства положить на достижение временного превосходства.

– У нас нет союзников ни внутри, ни вовне. Не считать же за таковых французов?

– Главный наш союзник – это великолепная армия! Которую я мечтаю сделать еще сильнее.

– Миша, Миша! Германскую империю создал школьный учитель. А что у нас? Церковно-приходская школа?

– Армия лучшая школа, Дмитрий Алексеевич!

Никакого лукавства – в войсках мирного времени новобранцев обучали письму, счету, гигиене и гимнастике. Беда в том, что такие школы эффективны только в гвардии, а в округах все на откупе у командиров старшего поколения, полагавших солдата чем-то вроде крепостного у помещика. С этим требовалось решительно покончить. Война с турками отсеяла многих негодных, и кто, как ни военный министр, мог свернуть эту гору? Немецкому школьному учителю следовало противопоставить преподавателей-офицеров, ведь наша армия – это как остров в океане кондовой Руси.

Все это я объяснил подробно, Дмитрий Алексеевич придерживался того же мнения. Пусть мир не знал подобной социальной модернизации, но ведь не боги же горшки обжигают? Миллионы солдат, возвращаясь после службы в свои деревни, принесут знания, ростки патриотизма и незашоренный взгляд. Должны принести, если их правильно обучить.

Чай уже давно остыл, а я все больше воодушевлялся:

– Следующий шаг после появления инициативного и грамотного солдата это повышение роли унтеров, превращение их из помощника офицера в костяк армии.

Министр вскинулся – слишком крамольная мысль, пока господствовала идея, что Русская армия стояла и будет стоять на плечах офицерского корпуса.

– Не наш путь, Мишель. Это у англичан офицеры в ротах служат для украшения, а управление должны тянуть сержанты. Тебя не поймут-с!

– Не поймут? Да вспомните войну! Сколько в первые минуты боя гибло офицеров! Что тогда случалось с ротами? Они замирали или откатывались назад. Жизненно важно, чтобы унтеры могли в любую минуту принять командование. Но такое возможно, лишь когда офицер перестанет смотреть на своих подчиненных как на бессловесную скотинку. Вот почему я со всей душой готов поддержать конституционные проекты Лорис-Меликова…

– И создать собственную партию, – подхватил мою мысль Милюков. – Не политическую, но самостоятельную и самую сильную. Ту, которая сможет противостоять анархии. Слышал, что нигилисты пытались проповедовать свои идеи в войсках даже на передовой?

Меня это настолько выбило из колеи, что я не успел сказать, что хотел:

– Неужели все так запущено? Как же не ко времени эта отрицательная сила, способная отвлечь нас от главного! Я настолько ею обеспокоен, что готов даже вступить в переговоры с вожаками, засевшими за границей. Например, с Лавровым. Неужели они не поймут, что мы на пороге страшных событий?

Милютин не подал вида, что мои слова его возмутили или обрадовали:

– Питаю надежду, что Лорис-Меликов знает, что делает, что он найдет лекарство от революционной заразы.

Ага, Дмитрий Алексеевич намекнул мне, что видит в «диктаторе сердца» ситуативного союзника, поддержать которого в наших интересах. Поддержать, но не слиться в объятиях.

Под большим секретом – отчасти из благодарности за интимно-доверительное общение – рассказал Милютину о своей беседе с компанией Победоносцева:

– У нас есть и другая опасность. Куда более страшная, чем нигилистическая агитация в войсках!

Дядя Вася мне сообщил, что из идеи «Священной дружины» родится фарс, но я так не думал. И министр понял мою обеспокоенность – тысячи офицеров могли примкнуть к заговорщикам во имя спасения царской семьи. Во что это может вылиться? В раскол офицерского корпуса?

Никогда я не видел Милютина таким растерянным. Мое сообщение повергло его в шок. Как воспрепятствовать, если на стороне «Добровольной охраны» великие князья?

– Это же катастрофа! – твердил он, разглаживая несуществующую скатерть ладонями, – Катастрофа! Нет, тут есть лишь один рецепт. Тебе, Михаил Дмитриевич, надлежит вернуться из Ахал-теке победителем, на белом коне! Твой моральный авторитет, и без того высокий, взовьется до небес. Твое слово офицерскому корпусу, напоминание ему о присяге, возможно, избавит нас от раскола.

– Все равно найдутся глупцы, которых обманет громкая фраза Победоносцева.

– Это да. Не думал я, что до такого дойдет. Страшно представить: нас в любую минуту может ожидать военный переворот, если сидеть сложа руки, – поник головой министр. – Но предупрежден, значит вооружен. Я твой должник, Михаил Дмитриевич. Чем отблагодарить?

– Разделить со мной уверенность в неотвратимости войны с Германией!

– Мое положение министра не позволяет мне говорить об этом во всеуслышание, – развел руками Милютин.

– Но вы, ваше сиятельство, на своем посту можете кое-что сделать преважнейшее.

– Что же? Принять на вооружение не существующее еще оружие?

– Нет, об этом пока рано. Зато можно начать широкое и срочное строительство железных дорог в западных областях.

– А время? Конкурс, недобросовестные частные компании?

– Все проще, есть железнодорожные команды, показавшие себя на высоте во время турецкой войны*. Отчего бы не развернуть их в полки и не возложить обязанность развивать сеть дорог в Минском и Варшавском военных округах? Под предлогом строительства подъездных путей к крепостям на границе.

* * *

Железнодорожные команды возвели дороги Бендеры-Галац, Фратеши-Зимница и др., включая десятки мостов.

– Да ты сегодня, генерал, просто брызжешь идеями.

– И докладами! – усмехнулся я, вручая министру еще несколько папок, над которыми ночами корпели с Дядей Вася во время отпуска и позже, в Петербурге.

– Изучу внимательнейшим образом, – заверил меня Милютин. – А ты сосредоточься на подготовке к ахалтекинской экспедиции. Сам понимаешь, какие ставки стоят на кону!

* * *

Ставки действительно высочайшие, я это хорошо понимал. При этом в нашем разговоре не прозвучал еще один момент: я считал будущую операцию в Средней Азии также способом воздействия на англичан. Не только напугать их нашими победами на юге, но и создать предпосылки для свободных действий в Европе или у стен Константинополя, чтобы не повторилась история с броненосцами в Мраморном море (Дядя Вася по последнему пункту все время ругался, считая, что я гонюсь за двумя зайцами). Островитян не могло оставить безучастными наше продвижение к границам Афганистана. Уже более полувека руководство Ост-Индской компании вопило с трибуны Парламента и со страниц газет: русские идут! В результате противостояние с бриттами превратилось в Большую игру – в скрытую от глаз шпионско-дипломатическую конфронтацию. Перед Крымской войной Лондон засылал своих агентов на Кавказ – все для того, чтобы держать нас подальше от границ Индии. Мы действовали в Персии вплоть до стен Герата*, отправляли шпионов в Калькутту и другие города. Нас даже подозревали – увы, совершенно беспочвенно – в организации восстания сипаев в Индии. Я всегда считал, что Петербург тогда упустил свой шанс отомстить Джону Булю за Севастополь.

* * *

Герат был яблоком раздора между Персией и Афганистаном весь XIX век. В 1837−38 гг. город осаждала персидская армия, в которой находились русские офицеры, а обороной командовал англичанин

Действовали наши миссии и в Афганистане. Очередная, Столетовская, спровоцировала вторую англо-афганскую войну – куда более успешную для Британии, чем первая. Боевые действия были в разгаре, но виктория благоволила королеве Виктории – ее войска побеждали. Вопрос лишь в том, сумеют ли британцы удержаться в этой несчастливой для них стране. И как бы нам не столкнуться с ними, когда из Геок-тепе я двинусь на Мерв, к самой границе. Да, я намеревался выжать максимум из своего похода.

Поэтому выбор полковника Гродекова в качестве начальника штаба более чем обоснован. Этот выдающийся офицер прошел Хивинскую экспедицию со мной в отряде Ломакина, а позже отличился, совершив беспрецедентный конный поход через северный Афганистан и северо-восточную Персию в сопровождении всего двух джигитов. Он очень хорошо знал обстановку, а пустыню – как свои пять пальцев. И полностью разделял мое мнение, что Ломакин чудовищно переоценил свои силы. Кто-кто, а Гродеков отлично знал, что война в Закаспийском крае требует скрупулезнейшей подготовки.

– Пусть над нами станут смеяться и корить, что мы действовали как из-под лампы, слишком по-книжному. Плевать! Не уронить славы русского оружия – вот наша цель, Николай Иванович! И обойтись малыми жертвами! Наш солдат должен быть напоен, накормлен и не утомлен переходами.

– Михаил Димитриевич, о вашей заботе легенды ходят! Говорят, вы обмундировывали и питали солдат из собственных средств.

– Хммм… Было такое. Помощника хорошего нашел. Я вот что вам скажу: трус-интендант – то не беда, куда хуже интендант-вор. Вывод?

– Найти самых надежных. И побольше верблюдов!

– Верно! Но этого мало!

– А что ж еще!

– Мы построим через пустыню железную дорогу!

Гродеков обомлел. Решил, что шучу? Нет, я не случайно проталкивал через Милютина идею создания железнодорожных войск и готовился реализовать ее на практике, даже поступившись собственными интересами. Для прииска Мурун-тау была задумана ветка до Петро-Александровска, оттуда по Аму-Дарье уже ходили пароходы, и могла получится отличная связка с Ташкентом, Бухарой (через Чарджуй) и тамошними мастерскими. Но главное – с северным берегом Арала, куда можно доставлять из Оренбурга те же мельницы для дробления породы, бочки для цинкового щелочения, рабочих… И тем же путем вывозить через гораздо более безопасные места добытое золото…

Но туркменский поход важнее! Свою чугунку мы еще построим!

– В Красноводск, Николай Иванович, уже прибыли заказанные мною материалы для другой дороги. Отдам их начальнику путей сообщений в Закаспийском крае.

– На должность назначен генерал Анненков, – поморщился полковник.

– Какая-то трудность?

– Он слишком уважает деньги*. Как бы не нажить с ним проблем.

* * *

М. Н. Анненков покончил жизнь самоубийством в 1899 г. после вскрытых Куропаткиным злоупотреблений.

Едва не застонал: дураки и дороги – две русские беды, когда к ним добавляется вор, жди беды в кубе!

– Дорогой мой, на вас вся надежда. Немедленно отправляйтесь в Красноводск и берите всю подготовку под личный присмотр. Анненкову же передайте от меня на словах, что пустыня большая, всех примет. Думаю, он поймет.

Гродеков хищно улыбнулся, в его глазах зажегся злой огонек, будто он уже прикидывал, кто упокоит вороватого генерала и как это обставить. Незаменимый человек!

– А вы, Михаил Дмитриевич? Вы разве не поедете?

Этот вопрос вызвал у меня стон отчаяния. Сердце мое уже там – в пустыне, но мне дорога лежала совсем в другую сторону. В Сараево. На коронацию князя Александра. Ужасно не ко времени, но если посмотреть под другим углом – полная легитимизация моих действий в Боснии и увесистая оплеуха негодяям из Вены! И, возможно, встреча на обратном пути со Стасси. Она наверняка в Италии, все рядышком, если двигаться морем.

Строительство Закаспийской железной дороги

Глава 18

Война есть путь обмана

Босния, Сараево, 18 июля 1880 года

Десятки белоснежных минаретов царапали ясное небо над боснийской столицей, а звон колоколов из Собора Рождества Пресвятой Богородицы поднимал в голубую высь стаи голубей. В Сараево проходило самое странное официальное мероприятие, кое-можно вообразить – параллельное утверждение Высокой Портой выбранного скупщиной боснийского князя и его же венчание на царство в ранге короля.

Столь сложный политический этюд был вызван малюсеньким приращением территории на далматинском побережье… кем? Османской империей? Частично признанным Боснийским королевством? Константинополю безумно хотелось показать всему миру, что Османская империя еще способна не только терять земли, но и прирастать ими. Но столько препятствий, столько разнонаправленных интересов европейских хищников! Объявишь «Плоче и Омиш наш!», а взамен от тебя потребуют Багдад или Восточную Румелию. Близок локоть, да не укусишь, Дивану хватило уступки Кипра англичанам на Берлинском Конгрессе, чтобы осознать простую истину: лишиться владений гораздо проще, чем обрести. Но хитрые босно-герцеговинцы, ведомые умелыми руками, насмерть вцепились в портовые города, да так, что австрийцы уже не требовали, а лишь вежливо просили: отдайте хотя бы Сплит.

Пусть довольно спорный, но хотя бы приемлимый выход из возникшего тупика нашла Константинопольская конференция послов. На карте Европы сохранились западные границы Османской Империи в прежнем виде и лишь пометка над территориями боснийского и герцеговинского санджаков «автономное княжество» (единое и неделимое, как гласил фирман султана) напоминала о недавнем унижении Австро-Венгрии. А чуть южнее, на самом берегу ласкового Ядранского моря, штрихом выделялось новое государство, признанное далеко не всеми великими державами – Боснийское королевство.

Королевство и княжество в одно и то же время – вроде как вассальное, а вроде и нет. Чудеса? А нереализованная идея временной оккупации Австро-Венгрией части сопредельного государства, Боснии, Герцеговины и Новопазарского санджака, не чудеса? А статус автономной Восточной Румелии, в которой зрело восстание, чтобы объединиться с Болгарией, о чем все знали, но молчали – не чудеса? А новые границы Черногории, которая никак не могла овладеть ими де-факто и молившая великие державы о немедленном вмешательстве? А все еще длящаяся до окончательной выплаты австрийских репараций оккупация боснийцами Сплита и Задара?

Так или иначе, на Балканах появилось новое протогосударство, причем статус его монарха никого особо не волновал. Временный диктатор Кундухов, изучив опыт государственного строительства в соседней Сербии, где конституции менялись как перчатки, исполнил изящный финт ушами – босно-герцеговинская скупщина приняла настолько либеральный Основной закон Кральевства и Кнежевины, что в нем едва-едва виднелись контуры конституционной монархии. Князь-король не имел по сути никаких прав: законотворческая инициатива принадлежала единственно Скупщине, бюджетные права делили в равной мере она же и Государственный Совет во главе с Кундуховым, внешняя политика, земельная реформа, торговые проекты, самоуправление местных общин, религиозные споры – всем этим ведал Министерский Совет под контролем все того же осетина. Армией же, построенной на принципе всеобщего вооружения народа, занимался под руководством Куропаткина Военный Совет, в который вошли воеводы и харамбаши.

«В этом явно проглядывает какое-то анархическое начало, но на Балканах иначе нельзя, – думал Макгахан, прибывший в Сараево на коронацию князя-короля Александра Карагеоргиевича. – Лихо поделив полномочия, эти вооруженные до зубов парни создали нечто вроде военной демократии, прикрыв ее фиговым листком монархизма. Почему-то мне кажется, что дни сербского княжества, которое князь Милан по примеру соседей жаждет превратить в королевство, сочтены. Воеводы не простят ему лизания задницы австриякам, пока они боролись за свою свободу».

Януарий с нетерпением ждал нового акта забавного зрелища. Старый и больной Александр Карагергиевич, с трудом добравшийся до Сараево, принес вместе со Скупщиной и Советами вассальную присягу султану, поцеловав драгоценный хатт-и-шериф в присутствии улемов и посланника Константинополя. А затем отправился в дом бывшего губернатора санджака (одно из немногих приличных зданий в боснийской столице), чтобы переодеться и отправиться на коронацию в качестве Далматинского суверена. Не желая тратить время зря, журналист строчил в блокноте свои впечатления от города, совсем недавно пережившего осаду и штурм. Он не мог не отметить, что здесь царил настоящий строительный бум, везде, куда падал взор, шустрили рабочие задруги. Что удивляло – среди строителей не соблюдалась конфессиональная однородность, бок о бок работали мусульмане и христиане.

Януарий записал в своем блокноте набросок для будущей статьи для американской газеты: «Поразительное, на первый взгляд, оживление на рынке столичной недвижимости, множество закладок будущих зданий как для правительства, так и для общественных организаций, подпитывается не только репарациями от Австро-Венгрии. Сараево превращается в Мекку панславизма – деньги из Богемии, Словении и прочих западно-славянских областей потекли в новое княжество рекой. Удивительные потоки! Но еще более вдохновляющим, как мне кажется, выглядит нашествие интеллигентных австрославянских гонцов, встречаемых в Сараево с распростертыми объятиями».

Он задумался, вычеркнул последнее предложение и написал новое: «Но еще более вдохновляющим выглядит культурное нашествие чехов, поляков, словаков и даже лужицких славян из Германии. Все они видят во вчерашнем богом забытом крае опору для воплощения идей генерала Скобелева о славянском братстве. Самое поразительное, что их встречают с распростертыми объятиями, и все благодаря диктатору Кундухову, кавказцу-мусульманину (sic!) и верному соратнику Ак-паши».

Макгахан захлопнул блокнот и энергично заработал локтями, чтобы протиснуться сквозь толпу в фесках, капицах, фуражках, шляпах и даже цилиндрах – начался торжественный выход князя Александра. Он появился в королевском облачении, которое привез ему из Парижа сын Петр – в горностаевой мантии и высокой короне. Молодой князь держался рядом с отцом и откровенно флиртовал с дочерью князя Николы Черногорского, юной Зоркой, прибывшей вместе папенькой. Тот никак не мог пропустить такое событие, даже не из матримониальных видов, а из-за старательно искомых перспектив сотрудничества с новым соседом.

А вот от Сербии, ожидаемо, никого не было – над Карагеоргиевичами по-прежнему висел смертный приговор, вынесенный в Белграде.

Легитимности процессу придавала троица консулов – индифферентный и напыщенный русский, делающий хорошую мину при плохой игре австрийский и пронырливый итальянский. За ними следовали в полном составе члены Министерского и Военного советов и депутаты Скупщины. Главное место в процессии предназначалось генералу Скобелеву – он, на белом коне и с обнаженной саблей, сопровождал будущего монарха. За ним также на коне гарцевал Кундухов в турецком генеральском мундире и со знаменитым, цвета благородного порфира, пробитого пулями знаменем Белого генерала.

«Аще Бог по нас, кто на ны?» – стяг с таким лозунгом в руках мусульманина? Да еще несущего его как великую святыню? Воистину, Скобелеву удалось соорудить нечто невероятное из столь разнородных элементов, коими полнилась Босния-Герцеговина, и клеем для этой странной поделки выступила госпожа Победа!

Михаил Дмитриевич заметил Макгахана в толпе и, нисколько не смущаясь величием момента, склонился в седле и громко сказал:

– Вечером жду тебя в своих комнатах в Морич-хане.

Сараево покрылось строительными лесами, но удобные гостиницы примут постояльцев только в будущем, пока же приходилось пользоваться, чем Бог послал. Скобелев занял апартаменты в старинном караван-сарае, приведенным для коронации в божеский вид. Януарий, не получив доступа на торжественный обед в резиденции Карагеоргиевича, отлично перекусил в кафане босанским лонацем* и сармой*, лакирнул все кофе с туфахией* и отправился в хан поджидать генерала.

* * *

Лонац – рагу из мяса и овощей, сарма – разновидность долмы или голубцов, т уфахия – отваренные в сахарном сиропе яблоки с начинкой из орехов.

Скобелев появился поздно – усталый, еле волочащий ноги, но довольный. Компанию ему составлял Куропаткин, отпуск по болезни которого (хорош же отпуск у подполковника вышел!) подошел к концу, он намеревался вернуться с генералом в Россию и присоединиться к ахалтекинской экспедиции. Его место на посту военного министра займет Петр Карагеоргиевич – так было решено на Военном Совете. Если не оправдает надежд, его или прирежут, или (если повезет) выгонят из страны. У таких парней, как Любибратич или выживший после тяжелого ранения Ковачевич, не забалуешь – даже своего боевого побратима Голуба Бабича, проявившего колебания в начале войны за независимость, они недрогнувшей рукой отстранили от всех дел.

– Королевству-княжеству положено твердое основание, – удовлетворенно заявил Скобелев, тяжело опускаясь на низкие диваны. – Что думаете, Макгахан, как вам коронация?

– Бутафория!

– Не скажите! Мы сумели просунуть ногу в дверную щель, за которой прячется Большой концерт. Но пока боснийцев ожидают местечковые проблемы, и я не могу с этим ничего поделать. Поклонники Омладины* тянут сюда свои щупальца с лозунгом «сербство повсюду» – нет ничего более вздорного сегодня, чем балканский национализм. А Милан Обренович, чтобы оправдать жесткость своего правления, наоборот, раздувает. Допрыгается князюшка! Ох, допрыгается! Я сказал Кундухову, чтобы готовился к войне на восточной границе.

* * *

Омладина – союз сербской молодежи, политическая организация австросербов 1860−1870-х гг., из которой со временем возникло тайное общество «Черная рука»

Януарий потрясенно уставился на Ак-пашу: Скобелев непохож на себя прежнего, хотя, вроде, испытывал удовольствие от нормального общения, прежнего, как под Плевной. Такое ощущение, что генерал за короткое время пережил целую жизнь. Что-то в Скобелеве явно изменилось, он будто вырос, раздался в плечах в переносном смысле, и это чувствовалось. Журналист не нашелся, что ответить, что посоветовать – он видел перед собой человека, твердо стоящего на ногах и понимающего, куда следует идти, втаптывая сапогами в грязь любые проблемы. Локомотив, а не человек!

– Вы отсюда прямиком в Туркестан? Как жаль, что не могу вас сопровождать, как Верещагин, – нашелся Макгахан после небольшой заминки. – Собираются все ваши «рыцари»?

Скобелев тяжело помотал головой:

– Очень малым числом. Дукмасов служит в Петербурге, Алексеев нужен в Париже и Берлине. Из лиц, вам известных, со мной отправляются лишь Куропаткин и Ваня Кашуба.

– Те, кто пропустит самое веселие, очень об этом пожалеют, – хмыкнул Януарий и поймал себя на мысли, что начинает льстить генералу.

Изменился не только генерал, но и отношение к нему даже у близких. Решив подумать об этом завтра, Макгахан с заговорщицким видом полез во внутренний карман сюртука:

– У меня для вас письмо.

Генералу в руки лег конверт с инициалами АМ.

* * *

Моя ладонь в очередной раз сжала и вновь аккуратно расправила превратившийся в мятую бумажку плотный лист кремового оттенка с монограммой Großherzogin. Письмо от Стасси от 1-го июля. С ошеломительной новостью: она беременна, а посему наша встреча откладывается на неопределенный срок. А я так мечтал завернуть в Италию, прежде чем возвращаться из Боснийского княжества-королевства – тут через море, тут рядом. Так что легла мне дорога дальняя, через Кавказское наместничество прямиком в Туркестан, минуя Сицилию.

Но, черт побери, великая княгиня Мекленбург-Шверинская ждет ребенка, вот-вот родит, если уже не родила! Какое счастье для царствующей династии. И сколько вопросов у меня, сколько вопросов! Месяцы-то подсчитать нетрудно, Стасси понесла в жаркий в определенном смысле бархатный сезон моего ниццарского визита.

А если сын⁈

Правящий герцог давно дышит на ладан. Если его сын, Фридрих-Франц, муж Стасси, бедный задохлик, дотянет до собственной коронации, а потом отдаст концы, мой сын станет великим герцогом не самого последнего княжества Германской империи…

– Нехило ты удочкой пошерудил в монархическом пруду! – в очередной раз развеселился Дядя Вася.

Удочка удочкой, но все куда сложнее.

Сын!

Сын-то у меня есть, но лучше бы не было. Мой развод с княжной Гагариной состоялся в 76-м – на следующий год, уже не состоя в браке, она родила мальчика. Назвала Михаилом, он носил мою фамилию. Я его никогда не видел, он с матерью жил в Швейцарии и ко мне не имел никакого отношения. Клеймо позора. Рога Белого генерала. Рыыыыы…

Зато новый ребенок точно мой!

И снова беда!

Он никогда не сможет носить мою фамилию!

Может стать кем угодно, даже императором Германии. Но не Скобелевым.

Donnerwetter, пся крев или как вы там по матушке ругаетесь, Дядя Вася!

– Прыйшла з гулянки у чацвертай гадзине ночы. Зараз спиць, як пшаницу прадаушы.

Это что за бред?

– Эх ты, генерал народный. Славяне, славяне, а белорусской мовы не разумеешь. Поговорка такая: погулял крепко – спи спокойно. И молись, чтобы с сыном не встретиться на поле боя!

Да уж, погулял – не то слово!

– Ничего, Миша, злее будешь! У нас тут война на носу, не забыл?

Как же, забудешь такое! Так меня все эти известия и события перебаламутили, что практически не запомнил перехода из Рагузы в Красноводск. Мозг включился, стоило лишь перебраться через Каспий, и тут же полезли огрехи. Куропаткин, сразу по прибытии в Россию получивший чин полковника, умчался в Петро-Александровск принимать Туркестанский отряд, чтобы вывести его через пустыню к точке сбора, Гродеков многозначительно шевелил бровями и порывался доложить об Анненкове. Зачем? Я слепой? Отчего чугунку ведут не от Красноводска, а от неудобной бухты южнее? Почему вагоны тянут лошади, а не паровоз, хотя заплачено за нормальную организацию движения?

Я, решительно напялив фуражку в чехле и поманив за собой Ваню Кашубу, спрятал письмо на груди и вышел из калмыцкой кибитки, резко отбросив рукой кошму, закрывающую вход. Вокруг душной юрты безучастно жевали свою жвачку верблюды, поодаль стояли солдаты в белых рубахах, подложившие под кепи белые платки, чтоб не сгорела шея, и несколько офицеров, включая генерала Анненкова.

Встречавший меня Борис Владимирович выставлялся орлом – набекрень низкая болгарская шапка, полюбившаяся Цесаревичу, на боку шашка в потертых ножнах, лампасы и прочие генеральские принадлежности в наличии. Генерал воевал в Рущукском отряде наследника и считал себя непотопляемым броненосцем, обзаведясь связями при самом Дворе. Да вот только одного не учел – мы в пустыне, а не на морях. Отчасти он это понимал – не дурак. Его выдавали руки, нервно теребящие серебряный темляк.

– Рекогносцировка, excellence! Берем малое количество войск, движемся в оазис Геок-тепе. Шороху наведем. Вы со мной?

Кашуба демонстративно подал мне заряженный револьвер.

Анненков, даром что подлец-казнокрад, ответил бодро:

– С вами хоть в преисподнюю! Коня!

Захотел со мной поиграть? Ну-ну. Вдруг поймал себя на мысли, что останься я всего лишь героем Шипки и Боснии, мог бы и простить генерала. Ну мягко попенял бы ему на «казусы», но нет, я сегодня уже не такой, как вчера, не просто народный генерал – нечто большее, за мной вся Россия, ее судьба!

Ату мерзавца!

– Предупреждению генералушка не внял! – сунулся под руку Гродеков и шепнул на ухо: – Только прикажите, у меня все готово!

– Сам разберусь, – отмахнулся я. – Батальоны для вылазки собраны?

– Так точно, ваше превосходительство, – отрапортовал Гродеков и снова тихо добавил: – Михаил Дмитриевич, не понимаю. Зачем вы желаете дразнить гусей? Столь малыми силами – да в оазис? К чему эта эксцентрика? Вы же мне сами твердили; «из-под лампы, из-под лампы!» Неужто из-за Анненкова?

Я довольно зажмурился на солнце – если даже Гродеков не понял, что я затеял, то остальные и подавно не разберутся.

– Командуйте выход батальонам! Остаетесь на месте, ждете подхода из Петро-Александровска отряда Куропаткина. Прежде наступления зимы главные силы собираем в главном лагере у Бами. Там боевое слаживание, приучение к опресненной воде, накопление запасов. Привести в порядок железнодорожное сообщение, дотянуть телеграфные линии. Гонять отряды басмачей-туркменов, особливо беречь верблюжьи караваны, кои имеют обыкновение растягиваться в длинную цепочку, открытую для нападения. Тринадцать тысяч верблюдов – это прекрасно, но поберечь их не мешает. Все понятно?

Гродеков возмущенно засопел, пытаясь оторвать пуговицу на мундире:

– Понятно. И – не понятно!

Я похлопал по плечу свежеиспеченного генерал-майора – выхлопотал ему чин за отличную подготовку:

– Скоро разберетесь. Да, вот еще что, запишите: несколько платформ обложить шпалами, установить картечницы для кругового обстрела. К каждому составу цеплять для защиты по две штуки, в голову и хвост.