Текст книги "Чужая жизнь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Карантины останавливали движение товаров и людей. Купцы злились. Дворяне уезжали. Бедные не могли уехать и подозревали, что богатые знают что-то, чего им не говорят.

Через несколько месяцев холера дойдёт до Петербурга.

Там страх станет ещё опаснее болезни.

А далеко в Омске мы пока получали только письма, задержанные обозы и слухи.

* * *

Первое письмо о холере Руднёв прочитал дважды.

Потом потребовал второе.

Потом третье.

Я наблюдал за ним и понимал, что он раздражён не меньше, чем заинтересован.

– Что?

– Ничего хорошего. Все пишут разное. Один уверяет, что зараза передаётся от человека человеку. Второй видел, как в одном доме заболел один и никто больше. Третий клянётся, что главное – воздух. Четвёртый советует окуривать помещение так, что больной скорее задохнётся от лечения.

– Кипятить воду.

Он посмотрел на меня.

– Почему?

Я пожал плечами.

– В моё время холера связана с грязной водой. И с тем, что выходит из больного. Не знаю точного механизма, но знаю достаточно: чистая вода, мыть руки, нечистоты подальше от колодцев, посуду кипятить.

Руднёв снял очки.

– Это вы помните уверенно?

– Да.

– Не как золото возле Кии?

– Увереннее. У нас холера – уже известная инфекция. Возбудитель… – я остановился. – Бактерия. Мелкая живая дрянь, которую без прибора не увидишь.

– И вы предлагаете мне объявить в Омске, что болезнь переносят невидимые животные из воды?

– Нет. Я предлагаю вам сказать, что кипячёная вода безопаснее. Научное объяснение придумайте сами.

Он усмехнулся.

– Вот за это я вас и люблю как источник знаний. Вы приносите мне готовый вывод и оставляете доказательство в следующем столетии.

– Могу вообще молчать.

– Не можете. Вы только что десять минут ждали, когда я спрошу.

В последующие недели Руднёв действительно начал говорить о воде. Осторожно. Не про бактерии, не про микробов и не про теорию, которой здесь всё равно никто не мог проверить. Он ссылался на наблюдения, на необходимость чистоты, на опасность загрязнения колодцев и на то, что при любой кишечной болезни питьё должно быть безопасным.

Я помогал чем мог.

На нашем дворе ввели правило: вода для питья – только из определённого колодца и по возможности кипячёная; ведра для хозяйства и для кухни разные; отходы не выливать возле источника. Работники ворчали, потому что кипятить воду было долго и дрова стоили денег.

Анна решила вопрос быстрее научных объяснений.

– Кто пьёт сырую, когда я сказала кипятить, тот потом сам стирает свои штаны, если заболеет.

После этого сопротивление заметно снизилось.

Но настоящая проблема пришла не в виде болезни.

Пришла в виде остановившихся подвод.

Карантины и проверки на западных дорогах ломали привычные сроки. Часть товаров задерживалась. Письма шли дольше. Деньги зависали между людьми. Купцы, которые ещё весной охотно давали товар с отсрочкой, осенью требовали расчёт сразу.

Наше снабжение золотых промыслов вдруг оказалось привязано к тому, что происходило за тысячи вёрст.

Я впервые по-настоящему понял, что торговая сеть – это тоже организм.

Пережми один сосуд далеко от сердца – и где-то на окраине начнёт неметь рука.

Кочетов принёс расчёты и положил передо мной.

– Если следующая партия железа не придёт до зимника, потеряем сезон.

– Сколько?

Он назвал сумму.

Я присвистнул.

– Есть запас?

– Есть. Но если всё влить туда, весной будем закупать муку на честное слово.

Анна сидела рядом и молчала.

Я посмотрел на неё.

– Что?

– Жду, когда вы предложите заложить дом.

– Я не собирался.

– Уже хорошо.

– Я думал продать часть золота.

Она немного расслабилась.

Золото у меня всё ещё оставалось – не состояние сказочного старателя, но достаточно, чтобы пережить несколько неудачных сезонов. Раньше мне было жалко трогать его. Металл, найденный собственными руками, почему-то воспринимался иначе, чем деньги от торговли.

Я достал спрятанные свёртки.

Кочетов посмотрел на них без восторга.

– Вот теперь понимаю, почему ты два года так довольно улыбался.

– Я не улыбался.

– Улыбался. Особенно когда говорил, что сезон был «средний».

Анна взяла небольшой самородок, повертела на ладони.

– И ради этого вы неделями стояли в ледяной воде?

– Когда находишь первый, вопрос звучит иначе.

– А потом?

– Потом примерно так же, как вы сейчас спросили.

Часть золота продали.

Дом не тронули.

Это решение оказалось важнее суммы.

Потому что впервые я спасал дело не тем, что рисковал общим имуществом, а тем, что расставался с собственным запасом.

Никто не похвалил.

И правильно.

Взрослого человека вообще редко нужно хвалить за то, что он оплатил собственную ошибку.

* * *

Тем временем. Варшава, ноябрь 1830 года

Пока Россия пыталась остановить холеру, в Царстве Польском начиналось восстание.

Ночь с 17 на 18 ноября по старому стилю, которую потом назовут Ноябрьской, началась с выступления группы молодых военных и заговорщиков. Они рассчитывали поднять части, захватить важные пункты и изменить положение Польши в составе Российской империи.

События быстро перестали быть делом небольшой группы.

Варшава оказалась охвачена восстанием. Российские силы ушли из города. В январе 1831 года польский сейм объявит Николая I лишённым польского престола.

После этого политический конфликт окончательно станет войной.

Русская армия пойдёт на запад.

Будут Грохов, Остроленка, штурм Варшавы, тысячи убитых и раненых.

Будет ещё одна вещь, о которой в тот момент мало думали в Омске.

После поражения восстания тысячи людей окажутся далеко от Польши.

Часть – в Сибири.

И через несколько лет Омск снова наполнится людьми, для которых дорога на восток будет не путешествием, а наказанием.

* * *

О польском восстании я узнал раньше большинства знакомых не потому, что будущее снова подарило мне чудесное предвидение.

Просто я ждал.

С 1825 года я внимательнее относился к датам, которые хотя бы смутно помнил из школы. Про ноябрь 1830-го память отзывалась увереннее, чем про отдельные битвы: Польское восстание, Николай Первый, подавление, эмиграция, ссылки.

Когда пришли первые слухи, я не удивился.

Руднёв заметил.

– Вы опять знали?

– В общих чертах.

– И что будет?

– Подавят.

– Уверенно?

– Да.

Он помолчал.

– Ненавижу такие разговоры.

– Почему?

– Потому что для вас это воспоминание. Для них сейчас всё ещё может закончиться иначе.

Я хотел возразить, что для меня тоже когда-то это было настоящим настоящим, но понял, что сказал бы глупость. Для людей в Варшаве будущее ещё не случилось. Для меня оно существовало как выцветшая страница учебника.

– Знаете имена? – спросил он.

– Почти нет.

– Тогда хотя бы не пытайтесь играть пророка.

– Не собирался.

– Вы каждый раз не собираетесь. Потом смотрите на календарь и начинаете ждать беду.

Он говорил раздражённо, но не из-за меня.

Война означала раненых, больных, расходы, новые перемещения войск. А холера шла рядом с армиями так охотно, будто сама числилась по военному ведомству.

Весной 1831 года сообщения стали хуже.

Петербург заболел.

До нас дошли рассказы о беспорядках, о толпах, которые обвиняли врачей в отравлении воды, о разгромах больниц. Кто-то уверял, что чиновники специально хоронят живых. Другой рассказывал, что лекари получают деньги за каждого умершего.

Руднёв слушал и становился всё мрачнее.

– Вот поэтому медицина без доверия ничего не стоит, – сказал он однажды. – Можно иметь самый правильный метод. Если человек уверен, что вы пришли его убивать, он не даст даже воды.

– Иногда люди действительно приходят убивать от имени государства.

– Конечно. Именно поэтому доверие нельзя потребовать приказом.

Он посмотрел на меня.

– Вам это тоже полезно помнить.

Я понял намёк.

После Петра и Саввы мы спорили о следующем опыте несколько раз. Я считал, что ждать бессмысленно: у нас есть деньги, наблюдения, знание групп крови, возможность выбирать добровольцев. Руднёв отвечал, что знания о способе передачи всё ещё нет.

– Мы хотя бы знаем, что прямое переливание моей крови большинству не подходит.

– Прекрасно. Осталось выяснить, что подходит.

– Для этого нужны опыты.

– Для этого нужна гипотеза, которая отличается от «давайте ещё раз и посмотрим».

– Вы сами всю жизнь ставите опыты.

– Именно поэтому я знаю, чем опыт отличается от повторения ошибки.

Разговоры становились длиннее и тяжелее.

Раньше я мог надавить чином, силой, уверенностью. Теперь ни одного из этих преимуществ не было или не должно было быть.

Руднёв не зависел от меня.

И всё чаще говорил «нет» без объяснения, которое могло бы меня убедить.

Учиться принимать это оказалось тяжелее, чем принимать приказы.

* * *

Летом 1831 года у нас заболел один из работников склада.

Не холерой.

Обычное кишечное расстройство после испорченной еды.

Но первые несколько часов никто не хотел подходить.

Слухи уже сделали своё дело.

Мужик лежал в подсобке, его жена плакала у двери, а двое соседей уверяли, что нужно срочно вывезти его за город, пока «зараза не пошла».

Руднёв пришёл злой.

– Кто решил, что холера?

Все замолчали.

– У него нет ни характерного истощения, ни такого стула, ни судорог. Живот болит после вчерашней рыбы. Кто ел вместе?

Поднялись две руки.

– И вы оба здоровы?

– Пока да.

– Вот именно. Михаил, воды. Анна Васильевна, пусть дадут тёплое питьё понемногу. Остальные перестаньте хоронить человека до врача.

Он говорил уверенно, но я видел, как тяжело ему дышать после быстрой ходьбы.

Позже, когда больному стало лучше, я сказал:

– Вы устали.

– Наблюдательны.

– Я серьёзно.

– И я. Мне шестьдесят с лишним, Михаил. В этом возрасте человек имеет право устать после того, как его тащат через полгорода смотреть на несвежую рыбу.

– Раньше вы так не уставали.

– Раньше и вы служили. Всё меняется.

Я хотел спросить, сколько ему осталось, но вопрос был настолько бессмысленным, что не произнёс.

Он сам продолжил:

– Не смотрите на меня как на часы, у которых заканчивается завод. Я ещё жив. Пока жив – работаем. Но не будем делать глупости только потому, что вы испугались календаря.

– Я не календаря боюсь.

– Знаю.

Он положил ладонь мне на плечо.

– Поэтому и говорю.

В тот вечер мы впервые за много месяцев открыли старую тетрадь с опытами передачи.

Не для нового опыта.

Для разбора ошибок.

Руднёв предложил пройти всё сначала: что именно мы вводили, в каком объёме, насколько свежей была кровь, что происходило до и после, какие реакции могли относиться к несовместимости, а какие – к чему-то ещё.

Я достал записи.

Память помогала слишком хорошо.

Каждая страница возвращала не только цифры.

Пётр лежал на столе так ясно, будто прошло два дня.

Савва улыбался после очередной бесполезной попытки выпить мою кровь и говорил, что на вкус бессмертие отвратительно.

Я закрыл тетрадь.

– Сегодня не могу.

Руднёв не спорил.

– Тогда завтра.

– А завтра?

– Завтра тоже можете не мочь. Но однажды всё равно придётся открыть.

Он встал медленно, опираясь пальцами о край стола.

Я сделал движение помочь и остановился.

Алексей Матвеевич заметил.

– Вот. Учитесь.

– Чему?

– Не хватать человека раньше, чем он падает.

Он дошёл до двери сам.

И только там на секунду задержался, переводя дыхание.

Я сделал вид, что не вижу.

Иногда уважение к чужой самостоятельности выглядело именно так – стоять рядом и ждать, пока тебя попросят.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась – поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 13

Чужая слава

Глава 13. Чужая слава

Омск – Санкт-Петербург, 1832 год

Новость о Вольфе пришла не торжественно.

Никто не вбежал во двор с криком, что в Петербурге произошло событие, которое через два века будут вспоминать в учебниках истории медицины. Не звонили колокола. Не было даже отдельного письма из столицы.

Сначала фамилия попалась Руднёву в чужой переписке.

Он прочитал абзац, нахмурился, вернулся к началу и позвал меня таким голосом, будто я лично отвечал за содержание столичных новостей.

– Михаил.

Я вошёл в кабинет.

– Что случилось?

– Сядьте.

– Обычно после этой фразы случается что-нибудь дорогое.

– На этот раз чужое.

Он протянул письмо.

В нём рассказывалось о петербургском акушере Андрее Мартыновиче Вольфе, который весной перелил роженице, умиравшей от кровотечения, кровь её мужа. Женщина выжила.

Я знал эту историю.

Знал дату приблизительно, знал, что это считается первым успешным переливанием крови в России, знал про Бланделла и мужа-донора.

Но читать об этом на листе, который держал Руднёв, оказалось совсем не то же самое, что помнить строчку из будущего.

– Ну? – спросил он.

Я поднял глаза.

– Получилось.

– Это я прочитал.

– Тогда чего вы от меня хотите?

– Вы знали.

Не вопрос.

Я вздохнул.

– Знал, что примерно в это время будет успешное переливание в Петербурге. Не помнил точно, когда дойдёт известие до нас.

Руднёв снял очки и положил их на стол.

– И молчали.

– Да.

– Почему?

Я заранее думал, что скажу, если разговор случится. Объяснение казалось разумным до тех пор, пока его не пришлось произнести вслух.

– Потому что хотел, чтобы вы узнали как врач, а не как человек, которому я снова рассказываю готовый конец истории. Вы и так слишком часто работаете с ощущением, что где-то через сто лет уже есть правильный ответ.

Он долго смотрел на меня.

– Очень благородно.

– Алексей Матвеевич…

– Нет, подождите. Дайте насладиться. Вы решили, какая информация полезна мне для работы, а какая испортит впечатление от открытия. Это новый уровень заботы.

Я почувствовал, что начинаю злиться.

– Если бы сказал два года назад, что изменилось бы? Вы бы поехали в Петербург ждать Вольфа у двери?

– Возможно, я внимательнее следил бы за работами Бланделла. Возможно, написал бы людям, которые имеют доступ к столичным журналам. Возможно, ничего бы не изменилось. Но это был бы мой выбор.

Последняя фраза ударила точнее всего.

После стольких разговоров о согласии я умудрился сделать то же самое с информацией.

Я сел.

– Хорошо. Был неправ.

Он ещё некоторое время сердился по инерции, потом неожиданно улыбнулся.

– И всё?

– А что вы хотите? Чтобы я три дня защищал очевидную глупость?

– Раньше защищали дольше.

– Старею.

– Нет. Вот это как раз моя привилегия.

Напряжение ушло не полностью, но достаточно, чтобы мы снова вернулись к письму.

– Муж, – сказал Руднёв. – Просто взял кровь мужа.

– Если повезло с группой.

– Именно.

Он постучал пальцем по столу.

– И теперь все будут повторять, не зная, почему у одного получится, а другой умрёт.

– Поэтому ваши работы важны.

– Наши работы, Михаил. Не делайте вид, что четыре группы мне приснились.

– Если написать правду о происхождении идеи, журнал закроют вместе с нами.

– Поэтому моё имя останется на бумаге, а ваше – в тетради.

Он сказал это спокойно, но мне стало неприятно.

Не из-за славы. Я не хотел, чтобы через двести лет в учебнике было написано: «группы крови открыл фельдфебель Андреев из будущего». Сама мысль звучала как плохой роман.

Но я вдруг понял другое.

Если исследования Руднёва забудут, от всей нашей работы не останется даже следа.

Кроме меня.

А я, судя по всему, мог пережить ещё очень многих.

* * *

Тем временем. Санкт-Петербург, 20 апреля 1832 года

Женщина, к которой вызвали Андрея Вольфа, умирала после родов от тяжёлой кровопотери.

Врачи той эпохи знали это состояние слишком хорошо. Иногда роды проходили благополучно, ребёнок жил, мать ещё разговаривала – и через короткое время начиналось кровотечение, которое невозможно было остановить привычными средствами.

Организм буквально оставался без крови.

Вольф решился на переливание.

Донором стал муж пациентки.

Он использовал методику, связанную с работами английского акушера Джеймса Бланделла, который уже много лет пытался сделать переливание человеческой крови практическим способом спасения при смертельной кровопотере.

Вольф не знал групп крови.

Не знал резус-фактора.

Не мог заранее проверить совместимость так, как её будут проверять позднее.

Ему помогли опыт, обстоятельства и удача.

Женщина выжила.

С этого дня в истории российской медицины останется его фамилия.

А в нескольких тысячах вёрст к востоку другой врач, уже много лет смешивавший кровь разных людей и пытавшийся доказать, что она неодинакова, узнает об успехе из письма.

История не обязана быть справедливой к тому, кто начал раньше.

Ей достаточно того, кого заметили.

* * *

Руднёв переживал новость странно.

Первые несколько дней он был раздражён. Потом начал собирать всё, что мог достать о случае Вольфа и новых попытках переливания. Затем раздражение сменилось почти азартом.

– Теперь спорить будет легче, – сказал он. – До сих пор половина возражений сводилась к тому, что переливание само по себе безумие. Теперь есть русский успешный случай. Значит, обсуждать придётся уже не «можно ли», а «как».

– И вот тут появляетесь вы со своей пробой совместимости.

– Если редактор снова не вырежет половину текста как «недостаточно подтверждённую».

– Тогда отправим ещё раз.

Он посмотрел с подозрением.

– Вы сегодня необычно поддерживаете публикацию.

– Исправляюсь за информационную диктатуру.

– Не переусердствуйте. Мне будет не о чем на вас жаловаться.

Работа действительно ускорилась.

Не потому что Вольф дал нам новые знания о симбиоте. Он не дал ничего. Но после его успеха Руднёв получил повод написать более уверенную статью о необходимости предварительной проверки крови до переливания.

Мы снова собирали образцы.

Уже не десятки бессистемно, как в начале, а серии наблюдений. Руднёв пытался описывать реакции так, чтобы другой врач мог повторить их с доступными средствами. Мне пришлось несколько раз напомнить ему, что современный термин «агглютинация» я помню, но объяснить химическую природу явления не могу.

– Вы очень удобно устроились, – ворчал он. – Название есть, причины нет.

– У меня ещё есть «антитела».

– Что такое?

– Не спрашивайте.

– Теперь обязательно спрошу.

Я попытался объяснить. Через пять минут сам понял, что путаюсь.

– В общем, в жидкой части крови есть вещества, которые реагируют на чужие признаки клеток.

– Какие вещества?

– Белковые.

– Какие именно?

– Алексей Матвеевич, я не иммунолог.

– Кто?

– Врач будущего, которого сейчас ещё нет как отдельной специальности.

– Очень удобно. Всегда можно сослаться на отсутствующего коллегу.

Мы засмеялись, но разговор дал направление. Руднёв перестал пытаться выжать из моей памяти готовую систему и сосредоточился на наблюдаемом: какая сыворотка с какой кровью даёт заметную реакцию, какие сочетания повторяются, какие нет.

И снова упёрлись в плюс и минус.

Я знал, что резус существует.

Знал, что положительный встречается чаще отрицательного.

Знал, что особенно важен он при беременности и переливаниях.

На этом уверенность заканчивалась.

– А обнаружить как? – спрашивал Руднёв.

– В моё время берут кровь и определяют.

– Это я уже понял. Чем определяют?

– Реактивом.

– Каким?

– Специальным.

– Михаил, если ещё раз скажете «специальным», я вас выгоню из собственного кабинета.

– Это наш кабинет.

– Тогда выйду сам и оставлю вас наедине с вашими глубокими знаниями.

Проблема была серьёзной. Четыре группы мы могли хотя бы приблизительно восстановить наблюдением. С резусом всё выглядело иначе. Обычное смешивание крови здоровых людей не давало нам понятной второй системы.

Я начал сомневаться в собственной памяти.

Не в существовании резус-фактора – это знал твёрдо. В том, насколько важен он именно для наших опытов.

Руднёв отнёсся к сомнению лучше меня.

– Прекрасно.

– Что прекрасного?

– Вы наконец сказали «не знаю», не добавив через минуту новую догадку.

– Я часто говорю «не знаю».

– Да. Обычно после того, как мы уже потратили деньги.

* * *

Летом нам привезли человека, который очень хотел жить.

Звали его Николай Сергеевич Оболенцев. Не князь, несмотря на фамилию, а дворянин из небогатой ветви, служивший по гражданской части и имевший достаточно связей, чтобы быть полезным кому угодно, кто собирался строить дело в Сибири. Ему было около сорока. Несколько лет он страдал от приступов слабости, кровохарканья и затяжных лихорадок. Столичные врачи единого диагноза не дали. Родственник, читавший заметку Руднёва, решил, что в Омске умеют «обновлять кровь».

Фраза разозлила Алексея Матвеевича ещё до осмотра.

– Если вы приехали за обновлением крови, – сказал он Оболенцеву, – то зря тратили дорогу. Кровь не квас, который можно слить и налить свежий.

Пациент оказался спокойнее родственника.

– Я приехал потому, что мне становится хуже, а вы, говорят, не обещаете лишнего. Это редкое качество. Если можете предложить только осмотр – осматривайте.

Руднёв смягчился.

Следующие недели показали, что человек действительно интересный.

Не как «кандидат на бессмертие» – эту формулировку я теперь старался даже мысленно не использовать.

Оболенцев знал чиновников в Тобольске и Петербурге, участвовал в хозяйственных проверках, понимал, как проходят разрешения и почему одна бумага может лежать месяц, а другая – день. Вечерами мы разговаривали о дорогах, снабжении, новых округах в степи. Он не строил из себя большого сановника и прямо признавал, что половина государственной машины держится на людях, которые знают, к какому столу положить документ.

Я видел пользу.

И ненавидел себя за то, что вижу.

Однажды сказал Руднёву:

– Если бы передача работала, такой человек был бы полезен.

Алексей Матвеевич не вспылил.

– Полезен кому?

– Нам. Делу. Исследованиям.

– А ему самому?

– Он хочет жить.

– Все хотят. Это не отвечает на вопрос.

Мы сидели в кабинете поздно вечером. Оболенцев спал в гостевой комнате после очередного приступа.

– Вы раньше сами говорили, что следующий должен понимать цену.

– Понимать цену – не значит быть выгодным нам. Пётр был почти сыном. Савва – хороший умный человек. Теперь вы хотите добавить ещё одно условие: связи.

– А что плохого в том, что если получится, рядом окажется человек, который способен помочь?

– Ничего. Пока это не становится причиной, по которой вы предлагаете ему риск, а другому – нет.

Я раздражённо откинулся на спинку стула.

– Мы не можем попробовать на всех.

– Именно. Поэтому критерий должен быть медицинским и человеческим, а не вашим списком будущих должностей.

– Вы сами живёте на деньги купцов, которые пришли после Саввы.

Он помолчал.

– Да. И мне это не нравится. Но неприятное последствие ещё не превращается в правило.

Разговор продолжался почти час.

Не короткими репликами, не красивыми афоризмами. Мы возвращались к одним и тем же аргументам, перебивали, сердились. Я говорил, что ресурс уникален и обязан приносить максимальную пользу. Руднёв отвечал, что мы понятия не имеем, ограничен ли вообще этот «ресурс», а главное – не имеем права превращать человека в должность и связи.

В конце он спросил:

– Если завтра к нам привезут человека без денег, без титула и без знакомых, но с тем же состоянием и той же готовностью рискнуть, вы откажете ему ради Оболенцева?

Я не ответил сразу.

И этого оказалось достаточно.

– Вот поэтому, Михаил, выбирать буду я как врач. А вы будете рядом и сможете спорить сколько угодно.

Я ушёл злой.

Утром признал, что он прав не полностью.

К вечеру – что больше чем наполовину.

На третий день мы снова разговаривали, уже спокойнее, и составили правила, которые были гораздо практичнее наших прежних рассуждений: смертельно или тяжело больной человек; отсутствие обычного эффективного лечения; полное понимание того, что мы не знаем результата; возможность отказаться в любой момент; никакой платы за сам эксперимент; никакого обещания пользы нам после успеха.

Оболенцев под эти условия подходил.

Но Руднёв всё равно не спешил.

– Потому что у нас нет нового основания, – повторил он. – Мы уже пробовали кровь внутрь. Пробовали небольшие количества разных фракций. Прямое переливание вам ограничено группой. Что именно изменилось?

Я показал на наши записи.

– Свежесть.

– Поясните.

– Мы каждый раз готовим кровь. Ждём. Отделяем. Переносим. А если то, что нам нужно, быстро погибает вне тела?

Руднёв прищурился.

Вот теперь это была гипотеза.

Не хорошая.

Но новая.

Мы начали с малых безопасных проб вне человека. Сравнивали кровь сразу после взятия и спустя время. Смотрели под микроскопом, хотя понимали, что сам симбиот, если он вообще имеет отдельную форму, мы можем не увидеть.

Разницы не нашли.

Тогда я предложил ещё одну вещь.

– Не цельную кровь. Только жидкую часть, максимально свежую.

– И зачем?

– Если он не в клетках.

– А если в клетках?

– Тогда не сработает.

– Восхитительная научная точность.

Но он записал.

Оболенцев согласился на пробу.

Именно здесь мы совершили ошибку.

Не смертельную.

Но достаточную, чтобы следующие месяцы я вспоминал каждое решение по минутам.

Мы получили небольшое количество моей крови, попытались отделить жидкую часть простейшим способом и ввели очень малый объём. По нашей системе ABO это выглядело допустимо. Мы считали риск небольшим.

Первые минуты ничего не происходило.

Потом Оболенцева затрясло.

Сначала мелко.

Затем начался жар, боль в пояснице, тяжёлое дыхание. Руднёв мгновенно прекратил процедуру. Мы делали всё, что умели, наблюдали до утра.

Пациент выжил.

Через два дня ему стало примерно так же, как до опыта.

Никакого улучшения основного состояния.

Никакой передачи.

Но главное произошло не с ним.

Во время ночи Руднёв почти не садился. К утру он был серым от усталости. Я отправил его спать. Он отказался. Мы поссорились.

– Уйдите, – сказал я. – Я справлюсь.

– Вы не врач.

– Сейчас ему нужен покой и наблюдение. Вы сами это сказали.

– И если начнётся новый приступ?

– Я разбужу вас.

– Когда поймёте, что это приступ?

Я схватил его за локоть.

Не сильно.

Но он дёрнулся, потерял равновесие и сел на край стола так резко, что с него упала чашка.

Мы оба замерли.

Раньше я мог подхватить Руднёва одной рукой, и это выглядело как помощь.

Теперь оказалось, что я только что почти уронил старого человека, потому что решил за него, когда ему отдыхать.

– Простите.

Он тяжело дышал.

– Отпустите.

Я отпустил сразу.

– Простите.

– Я слышал первый раз.

Он всё-таки ушёл через десять минут.

Утром не встал.

Не из-за симбиота, не из-за переливания и не из-за загадочной реакции.

Просто сердце, усталость, возраст и ночь без сна сделали то, что делали с людьми всегда.

Несколько дней у него держалась слабость. Потом появилась одышка даже после лестницы. Он уверял, что пройдёт.

Прошло не полностью.

Оболенцев через месяц уехал.

Он не обвинил нас.

Даже поблагодарил за честность.

– Я знал, что рискую, – сказал он. – И предпочитаю это очередному лекарю, который обещает выздоровление после трёх банок и минеральной воды.

Я спросил, жалеет ли.

– О том, что попробовал? Нет. О том, что не помогло? Конечно.

Он пожал Руднёву руку и задержал её чуть дольше.

– Берегите себя, доктор. Вы выглядите хуже пациента.

После его отъезда Руднёв закрыл тетрадь.

– На время всё.

– Сколько времени?

– Пока не появится причина открыть.

– А если причины не будет?

Он посмотрел на меня устало, но без раздражения.

– Тогда не будет опыта.

– И вы с этим спокойно живёте?

– Нет. Но спокойствие не входит в условия правильного решения.

Я хотел спорить.

Не стал.

Впервые за много лет страх потерять его оказался слабее понимания, что следующий шаг нельзя выдавить из человека одной моей паникой.

Тетрадь легла в ящик.

Ключ Руднёв оставил себе.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась – поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 14

Чужой долг

Глава 14. Чужой долг

Омск, 1833 год

Кредитор пришёл в дом в чистых сапогах.

Я почему-то запомнил именно это.

Весна была грязная, улицы раскисли, у ворот стояла такая каша, что Кочетов утром потерял галошу и потом полчаса ругался на городское благоустройство. А Гаврила Петрович Баженов вошёл во двор без единого пятна на сапогах, словно грязь заранее знала, кому не следует мешать.

Он не был злодеем.

Это раздражало сильнее всего.

Если бы Баженов угрожал, кричал или требовал немедленно отдать дом, я хотя бы понимал, как к нему относиться. Но он снял перчатки, поздоровался с Анной, спросил о здоровье Руднёва и только потом достал бумаги.

– Михаил Андреевич, срок по двум векселям прошёл. Я не торопил зимой, потому что дорога стояла плохо и у всех расчёты задержались. Но теперь мне самому платить поставщикам.

– Я знаю сумму.

– Если бы знали только сумму, было бы проще. Там ещё проценты и поручительство по железу.

Кочетов, сидевший у окна, тяжело выдохнул.

Я посмотрел на него.

– Что?

– Я говорил про поручительство.

– Ты говорил, что там обычное условие.

– Для обычного года.

Баженов поднял ладонь.

– Господа, я не пришёл слушать, кто что говорил. Дело ваше работало хорошо. Поэтому вам и давали товар без полной оплаты вперёд. Но прошлый сезон оказался хуже. Конкурентов стало больше, цена на инструмент упала, часть обозов задержалась. Это торговля. Бывает.

Он говорил спокойно и почти сочувственно.

– Сколько времени? – спросил я.

– Если внесёте треть до конца месяца, по остальному подождём до осени. Если нет – придётся обращать взыскание на товар и доли в предприятии. Дом мне не нужен, если вы об этом думаете. Я не ростовщик из страшной сказки. Мне нужны деньги.

Анна поставила чай.

– А если мы предложим часть склада вместо денег?

Баженов посмотрел на неё внимательнее, чем на меня.

– Зависит от товара.

– Хороший инструмент. Часть муки. Кожаные изделия.

– По цене закупки не возьму.

– А по какой возьмёте?

Начался торг.

Я просидел первые десять минут, потом понял, что мешаю.

Анна знала остатки лучше меня. Кочетов помнил закупочные цены, потери и то, что реально можно продать в ближайшие недели. Я же всё время пытался считать проблему целиком: сколько золота осталось, что можно занять у Артемьевых, сколько принесут восточные поставки, если сезон окажется хорошим.

Баженов заметил моё молчание.

– Михаил Андреевич, вы обиделись?

– Думаю.

– Это полезно. В прошлый раз вы сначала купили товар, потом начали думать, куда его девать.

Я посмотрел на Кочетова.

Он отвёл глаза, но угол рта дрогнул.

– Об этом уже весь город знает?

– Только те, кому вы потом продавали со скидкой.

Я не выдержал и рассмеялся.

Баженов тоже улыбнулся.