Текст книги "Чужая жизнь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Annotation

Я пережил войны с Наполеоном и дослужился до фельдфебеля, хотя давно должен был лежать в земле. Мой незваный пассажир раз за разом восстанавливал тело, требуя взамен пищи и времени. Я называю его симбиотом, потому что так легче верить, что он на моей стороне.

Теперь нас с полковым лекарем Рудневым ждёт Сибирь. На новом месте придётся служить, искать заработок и договариваться с людьми, которым нет дела до наших планов. А ещё – найти способ передать то, что однажды спасло меня.

Руднев стареет, и времени на догадки остаётся всё меньше. За плечами у нас война, впереди – опыты, ради которых мы рискуем всем, что успеем построить. Но прежде чем предложить другу спасение, мне стоит ответить хотя бы на один вопрос: что именно я собираюсь ему передать?

Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Послесловие автора

Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь

Пролог

В 1803 году я очнулся в промёрзшей бане, где меня уже приготовили к похоронам. Последнее, что я помнил до этого, – больничная палата в двадцать первом веке и собственные попытки вдохнуть. Теперь у меня было чужое тело, крепостная деревня за порогом и жизнь, к которой никто не оставил инструкции.

Потом были рекрутчина и войны с Наполеоном. За двенадцать лет я дослужился до фельдфебеля, научился выживать и не раз убедился, что одним моим умением дело не ограничивается. Во мне обитал незваный пассажир, который залечивал раны, менял тело и требовал за свою работу столько еды, что порой становилось страшно. Я называл его симбиотом, хотя о его происхождении и возможностях знал ненамного больше, чем в той бане.

Сам я выкарабкивался, а товарищей продолжал хоронить. Когда умирал Щеглов, мы с лекарем Рудневым уже думали о передаче, но между догадкой и попыткой на живом человеке лежало слишком много неизвестного. Тогда мы не решились. Теперь я всё чаще замечал, как Алексей Матвеевич придерживает поясницу, поднимаясь со скамьи, и понимал, что бесконечно откладывать этот разговор не получится.

К концу 1815 года война закончилась. Тимофей оставался с Марилей, а мы собирались в Омск. Предстояло продолжить службу, найти жильё, придумать, как заработать на наши замыслы, и наконец взяться за дело, ради которого затевался переезд. Мне хотелось верить, что после стольких походов с мирной жизнью я как-нибудь справлюсь.

Руднев перебирал книги и строил планы, иногда увлекаясь так, что я снова видел перед собой прежнего полкового лекаря. Потом он снимал очки, тёр уставшие глаза, и я торопливо отворачивался к своим вещам. Очень уж легко было обещать себе, что времени у нас достаточно.

Что нас ждало в Сибири, одному Богу было известно. Я собирался помочь человеку, которому доверил свою тайну, и надеялся, что мой пассажир позволит это сделать.

Только за все эти годы я так и не понял, кого он на самом деле старался сохранить – меня или себя.

Глава 1

Приказ на восток

Польша – дорога на восток, январь – февраль 1816 года

С утра мы укладывали всё, что Руднев собирался увезти с собой. В лекарской палатке громоздились свёртки, книги и дорожные пожитки; между ними приходилось протискиваться боком. Вчера Алексей Матвеевич уверял, что имущества у него немного. Сегодня это «немного» заняло два ящика, сундук и ещё часть пола, откуда время от времени доносилось: «Михаил, вот это тоже надо взять». Больше всего хлопот доставляли книги: я уже дважды завязывал верёвку, когда обнаруживался очередной том, без которого ехать в Сибирь, по мнению Руднева, было совершенно невозможно. Тимофей застал меня с последней стопкой в руках и, не дожидаясь объяснений, предложил:

– Давай помогу. А то вы так до лета собираться будете.

Мы пристроили оставшееся, и он стянул ящик своим ремнём.

– Всё равно до нового места раз десять переложите. Где растрясёт, где намочит, где лекарю нижняя книжка понадобится. Не старайся сразу навек устроить.

– Нижняя как раз и понадобится, – подтвердил Руднев. – Только я ещё не решил, какая.

Тимофей засмеялся, а я посмотрел на него с благодарностью: теперь хоть было кому подержать крышку, пока я искал конец верёвки. Когда поклажу начали выносить, я вернулся в нашу комнату за приказом и последними вещами. Бумага лежала на столе. Я снова пробежал её глазами, хотя за вчерашний вечер успел запомнить почти наизусть. Рудневу предписывалось явиться в Омск, мне – сопровождать людей и имущество, а по прибытии поступить в распоряжение местного начальства. Вместе с нами отправляли нескольких нижних чинов после лечения. Людей я толком не знал; о том, кто ждёт нас в Омске, знал ещё меньше.

Пока мы хлопотали о переводе, я представлял себе совсем другое: в Омске у нас появится место для работы и время разобраться с тем, что живёт у меня внутри, а потом мы попробуем помочь Алексею Матвеевичу. Теперь же требовалось довезти самого лекаря, его библиотеку, сундук с препаратами и солдат, у которых после госпиталя далеко не всё пришло в порядок; накормить их, разместить, ничего не потерять и самому по дороге не свихнуться. Хорошо хоть за погоду меня не назначили ответственным.

Я выглянул в окно и увидел, что сани стоят возле ворот, а между ними и домом за ночь намело столько снега, что Кочетов, тащивший первый свёрток, уже развернулся обратно. С этого и пришлось начать: я распахнул створку, поманил возницу и показал на расчищенное место у крыльца. Тот замотал головой, ткнул кнутом куда-то под ноги лошади и принялся объяснять, почему подъехать никак нельзя. Сквозь ветер я разобрал только «тут хорошо». Ему, может, и хорошо, а нам с сундуком что, по горло в снегу барахтаться? Я показал на крыльцо ещё раз. Для убедительности прибавил кулак, потом всё-таки вышел и спросил, что именно мешает. Оказалось, он боялся не развернуться с гружёными санями.

– Развернуться поможем. Подъезжай.

Он ещё поворчал, но лошадь повернул. Словами я добился бы того же, только кулак почему-то вспомнился первым. Оставалось надеяться, что наше знакомство на этом не исчерпывается. Кочетову я велел следить за вынесенными вещами, а сам принял у двери тяжёлый сундук. После второй ходки мне стало жарко, мороз щипал потное лицо, из-под шапки лезли волосы, и всё это время Руднев спрашивал, куда положили футляр, который в конце концов обнаружился у него под мышкой. Одеваться и ехать уже можно было, но я снова зашёл в комнату: поправил узел, заглянул под кровать, снял со стены чужую рубаху и тут же повесил обратно. Её хозяина отправили из полка неделю назад, а я даже не помнил, кому обещал передать эту тряпку.

Тимофей молча подал мне шинель, и, пока я застёгивал её, сказал:

– Мариля не придёт.

Я перестал возиться с ремнём и посмотрел на него.

– Она с тобой уже простилась. Сказала, ещё раз не станет. Да у неё стирка.

– Я не за тем тут хожу.

– Ну, я просто говорю.

Он отвёл глаза. На рукаве, выглядывавшем из-под распахнутой шинели, темнела свежая заплата. Мелкие косые стежки я узнал сразу. Мариля шила аккуратно, только в последнем уголке обычно торопилась и захватывала больше ткани. Мне она тоже чинила бельё; я однажды поддразнил её этим уголком и получил совет зашить следующий самому.

От вида этих стежков во мне шевельнулось что-то мелкое и стыдное. Свято место пусто не бывает: я ещё не уехал, а жизнь Тимофея уже обходилась без меня гораздо лучше, чем моя – без него. Обида была нелепой. Я сам составлял ему прошение о браке, стоял на венчании и радовался, что после стольких лет у него наконец появился дом. Всё это я знал, но всё равно не ожидал, что так быстро почувствую себя лишним рядом с этой заплатой. Тимофей присел на край кровати, заметил на полу пуговицу и поднял её.

– Траву-то взял?

– Взял.

– А то она спрашивала.

Я достал из-за пазухи мешочек. Тимофей кивнул, положил пуговицу на стол и снова замолчал, словно решил, что угадал причину моей возни. Объяснить её было трудно; я и сам не сразу нашёл бы подходящие слова. Мне просто не хотелось уходить. На стенах оставались следы от наших вещей, у печи лежала привычная кочерга, а в коридоре кто-то по-прежнему ругался из-за ведра. Большую часть жизни в этом мире я знал полк. Места менялись, люди гибли, приходили новые, но утром находился кто-нибудь знакомый, с кем можно было разделить хлеб или хотя бы злость на начальство. Теперь я сам выходил из этой жизни, а что ждало дальше, представлял себе только на бумаге.

– Ты там сразу не умничай, – сказал Тимофей.

– Это теперь напутствие такое?

– Тебе – такое.

Я дёрнул пряжку сильнее, чем требовалось.

– По-твоему, я только тем и занят?

– Миш, здесь тебя знают. Ты скажешь человеку, что он дурак, он вспомнит, как вы рядом в грязи лежали. Или как ты его из-под огня тащил. А там услышит чужого фельдфебеля, который пришёл и всех учит.

– Я умею разговаривать с людьми.

Тимофей посмотрел на меня так, словно собирался возразить, но промолчал, и от этого я разозлился ещё сильнее. Мне казалось, что за эти годы я научился придерживать язык: не спрашивал барина, с какой стати один человек принадлежит другому, и не лез с объяснениями всякий раз, когда видел, что работу можно сделать легче. Сначала думал, потом говорил – по крайней мере, обычно.

А выходило, что окружающие просто ко мне привыкли. Научились пропускать мимо ушей половину замечаний, замечать полезное в другой половине и давать мне остыть. Незнакомый человек такой привычки не имел. От него можно было получить в челюсть, а от начальника – столько неприятностей, что я бы ещё пожалел об этой челюсти. Ссылаться на то, что вообще-то хотел как лучше, пришлось бы уже потом. Я повертел в руках край ремня, а Тимофей сидел напротив и не торопил меня с ответом. Другой век так и остался для меня другим. Я выучил, кому кланяться, кого пропустить вперёд, когда молчать. Но согласиться со всем этим внутри у меня не получилось. Должно быть, наружу прорывалось чаще, чем я замечал.

– Постараюсь, – сказал я наконец.

– Вот и ладно. Только лекаря не переучивай. Его уже поздно.

На этот раз мы оба улыбнулись, а у двери обнялись, неловко стукнувшись пряжками. Тимофей вышел придержать лошадь. Я задержался ещё на несколько мгновений, взял со стола потерянную пуговицу и сунул в карман. Чья она, так и не вспомнил. Отъезд вышел до обидного простым, и я так и не понял, чего именно ожидал: торжественного построения или речи Арсеньева о том, что ещё один орёл вылетает из нашего гнезда. Стоило представить эту картину, как мне захотелось рассмеяться. Орёл сидел на узле с бельём и пытался отогреть пальцы под мышками.

У одних был караул, другие ушли за припасами. Кто оказался рядом, подошёл проститься. Арсеньев пожал мне руку, напомнил, куда слать первое письмо, и задержался возле Руднева, договаривая что-то своё. Тимофей поправил попону под ящиком, проверил крепление на оглобле. Вещи я пересчитал ещё раз. Потом возница тронул вожжи, и мы поехали. Получалось, что очередной винтик просто переставили в другую часть машины, а на прежнем месте ничего даже не остановилось: за воротами кто-то окликнул Тимофея, и он обернулся на голос.

Я смотрел назад, пока поворот не закрыл двор. Когда уже нельзя было различить лица, Тимофей поднял руку. Я ответил и отвернулся. Хотелось остановить сани, сказать, что забыл что-нибудь важное, и ещё раз пройти через эти ворота. Всё важное я всё-таки взял с собой, а то, что осталось там, не имело отношения к забытому свёртку, как бы мне ни хотелось думать иначе. Мне вспомнилось, что дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Китайцам хорошо: у них хотя бы расстояние заранее названо, а мне оставалось только гадать, сколько таких шагов придётся сделать до Омска. Я поджал ноги, чтобы не мешать вознице, и попробовал думать о следующей ночёвке.

* * *

К полудню каждый нашёл себе занятие: от долгого сидения замерзали ноги, разговоры закончились, и смотреть на ровную белую обочину уже никому не хотелось. Семён Кочетов начал перекладывать вещи, которые мы только что уложили. Я попросил его оставить хоть что-нибудь в покое. Руднев искал очки, а рядовой Павел Савельевич Климов прислушивался к скрипу саней с таким вниманием, будто те сообщали ему новости. На остановке он слез, достал из поклажи гвоздь и принялся поправлять расшатанный крепёж. Возница подал ему топор и подержал железную скобу, пока Павел забивал гвоздь обухом. Закончив, Климов попробовал влезть обратно и остановился, обхватив колено обеими руками. Руднев тут же забыл про очки и потребовал:

– Ногу покажи.

– Ничего, ваше благородие. Затекла.

– У тебя третий раз за утро затекает.

Климов с необыкновенным интересом посмотрел на лошадь.

– На линию собрался? – продолжил лекарь. – С ногой рассчитываешь доехать или мне уже сейчас начинать готовиться?

– Да будет вам, Алексей Матвеевич.

– Вот и мне кажется, что хватит. Садись.

О клятве Гиппократа Руднев не вспомнил ни словом; по его лицу было видно, что об обязанностях больного он сейчас расскажет охотнее, чем об обязанностях врача. Климов сдался. Семён держал край полушубка, заслоняя их от ветра, я искал чистую тряпицу в том самом свёртке, который велел не трогать. Кочетов молча подал её и, к его чести, даже не посмотрел на меня.

Пока лекарь возился с повязкой, я разглядывал своих спутников. У Семёна были оттопыренные уши и совсем ещё молодая шея, красная над воротом. Слушал он так внимательно, что хотелось заранее предупреждать: это я просто сказал, записывать не нужно. Парень умел писать и надеялся, что на новом месте ему найдётся дело получше прежнего. Что именно было плохо на прежнем, мы пока не выяснили. На вопросы он отвечал охотно, а потом оказывалось, что ничего не сообщил.

Я не настаивал. Сам когда-то приехал в полк с таким запасом недоговорённого, что им можно было снабдить всю роту. Для начала достаточно, если Семён не потеряет дорожные вещи и скажет, когда у него что-нибудь заболит. Судя по Климову, второе требование здесь стоило объявлять отдельно. Прошло всего полдня, а мы уже чинили сани и убеждали человека, что собственная нога ему всё-таки нужна. Я подумал о числе дней впереди и решил пока его не считать.

Первую неделю ехали с переменным успехом. На одной станции лошади находились сразу, и служитель даже понимал нашу бумагу с первого прочтения. На другой бумагу изучали все, кому не лень, но лошадей от этого не прибавлялось, и нам оставалось ждать – на лавке, у ворот или возле канцелярии, пока нужный человек наконец не обратит на нас внимание. Зимний тракт пока держал. На открытых местах ветер сметал рыхлый снег до твёрдой корки, полозья шли легко. Между елями снег лежал глубже; там приходилось слезать, когда лошадь уставала тащить груз на подъём. С ветвей сыпалась колючая пыль, забивалась за ворот. К вечеру рукавицы дубели, и развязать дорожный узел становилось отдельной работой.

Ночлег порой удавалось узнать по запаху ещё из сеней: кислый хлеб, овчина, мокрые портянки и дым. Я выбирал Рудневу место поближе к печи. Он ложился, через полчаса вздыхал, ворочался и сообщал, что здесь можно свариться. Переносили подстилку дальше – начинало дуть. Подтыкал ему шинель, приносил нагретый кирпич, просил Семёна не греметь котелком. Всё равно что-нибудь оказывалось не так.

Однажды я поймал себя на злой мысли, что Руднев ведёт себя как старый дед: кряхтит, жалуется и сам не знает, чего ему надо. Тут же пришлось признать, что старым он и был. В прежней жизни я бы над этим определением возмутился: человеку всего за пятьдесят. Но здесь были многие годы службы, холодный пол вместо постели и дорога, которой не видно конца. Утром Алексей Матвеевич сперва ставил ноги на пол и сидел неподвижно. Потом опирался ладонью на лавку, вставал, дожидался, пока спина позволит распрямиться. Я всё это видел. Просто очень не хотел складывать вместе. К счастью, вслух я этого ни разу не сказал, хотя по моему лицу он наверняка успел многое прочитать.

Я перестал спрашивать, удобно ли ему. Подкладывал под бок свёрнутую попону, прежде чем он успевал лечь, оставлял кружку там, где можно дотянуться, не поднимаясь. Иногда помогало. Иногда он всё равно полночи не спал, и я лежал рядом, слушал его осторожные движения и не знал, что ещё сделать. Чем сильнее я старался помочь, тем яснее чувствовал собственную бесполезность; раздражение росло, главным образом на себя, но почему-то доставалось ближайшему узлу, который никак не желал развязываться.

За одним из уездных городов дорога свернула между перелесками: слева тянулось открытое поле, а справа под снегом скрывалась придорожная канава. Передние подводы спустились в ложбину благополучно. Последняя, с нашим лекарским сундуком, взяла чуть в сторону. Я услышал треск и обернулся. Под лошадью провалилась корка, передние ноги ушли в снег. Она дёрнулась, оглобля стукнулась о ствол, и сани легли набок. Семёна выбросило вперёд; сундук скользнул за ним и тяжело ухнул в сугроб. Пока я добежал, Кочетов уже вскочил и тянул оглоблю на себя. Лошадь билась, хрипела, пыталась встать. Возница держался за висок. Кровь стекала ему между пальцев.

– Семён, назад!

– Мы сейчас поднимем…

– Отойди от ног. К лекарю иди.

Я перехватил повод у самых удил и постарался удержать лошадиную голову. Мокрая морда толкалась мне в плечо, пахло потом и горячим дыханием. Зверь испугался так, что не различал ни голоса, ни рук. Стоило ослабить повод, как он снова рвался вверх, затягивая под себя ремень. С другой стороны подполз Климов с ножом.

– Где резать? – спросил он возницу.

– Она не моя. Хозяйская…

– Потому и спрашиваю. Покажи, где меньше испортим.

Тот опустился рядом и ткнул окровавленным пальцем. Павел завёл лезвие под кожу. Лошадь опять рванулась; я упёрся сапогом в оглоблю, почувствовал, как потянуло плечо, и тут же подался вперёд. Силы удержать её у меня хватало. Только лошадиная челюсть от этого крепче не становилась. Ремень лопнул. Освобождённая лошадь забарахталась, мы отступили, дали ей выбраться на утоптанное. Климов едва успел отдёрнуть больную ногу. Руднев, прижимавший тряпицу к виску возницы, выругался так, что тот перестал стонать.

– Павел! Я для чего тебе колено перевязываю?

– Так ведь не задела.

– Это ты ей потом спасибо скажешь. Сядь!

Сундук вытаскивали вдвоём с Семёном. Я мог бы справиться один, но не хотел выяснять, выдержат ли примерзшие ручки. Обвязали его верёвкой, раскачали, вытащили на край дороги. На крышке появилась трещина. Внутри тихо звякнуло стекло, и возница побледнел ещё сильнее.

– Я ведь господина… – Он назвал владельца подводы, запнулся, торопливо добавил чин. – Он спросит. И за сбрую спросит. Вы уж скажите, как случилось. Чтобы не на меня одного.

От перечисления имени, чина и человека, которому предстояло со всем разбираться, на меня вдруг пахнуло девяностыми. Двадцатого века, разумеется. Ещё не разобрались, кто куда ехал, а уже необходимо выяснить, кто за кем стоит и чья «крыша» будет рассматривать претензии. Только этот парень не запугивал меня знакомствами. Он сам боялся хозяина и пробовал заранее объяснить, кому принадлежит вместе с лошадью. ОСАГО здесь, понятно, не предусматривалось. Виноватых определяли без моего участия, а разбитое стекло и разрезанный ремень всё равно кому-нибудь предстояло оплачивать.

– За склянки сколько? – спросил возница у Руднева.

– Ещё не знаю. Сперва до жилья доберёмся.

Я хотел сказать, что с парня и без того хватит. Климов, стоявший рядом, тихо тронул меня за локоть.

– За лекаря скажешь, за хозяина не обещай. Тот за ремень вычтет. Или за оглоблю. Что захочет, то и припомнит.

Я посмотрел на разрезанную сбрую и придержал язык. Тимофею понравилось бы. Мне – не особенно. До следующего двора добрались уже в сумерках. Климов правил повреждённой подводой; возница шёл рядом, время от времени проводя ладонью по лошадиному боку. Я сидел возле Руднева. Его начало трясти, и он объявил, что дело в сквозняке. В открытых санях посреди зимнего поля сквозняк, надо признать, имелся. Спорить я не стал, только натянул край полушубка ему на колени и попросил не снимать рукавицы.

Хозяин постоялого двора сначала велел убрать поклажу с прохода, потом разрешил внести её обратно. В длинной бревенчатой избе было тесно. Под низкими полатями сушились сапоги, возле печи лежали двое торговых людей. Женщина в дальнем углу кормила ребёнка, прикрывшись развешанным кафтаном. Солома у двери почернела от мокрых ног, из щели под порогом тянуло холодом. Я помог Рудневу снять отсыревший полушубок. Он попытался отмахнуться, зацепился рукавом и сердито замер, пока я освобождал руку. Сундук открыли у печи: оконного света уже не хватало.

Разбились две склянки. У третьей вылетела пробка, содержимое ушло в упаковочную тряпицу. Алексей Матвеевич перебрал осколки, выложил уцелевшее, опять посмотрел на мокрую тряпку. Возница стоял рядом, мял шапку.

– Лошадь напоена? – спросил я.

– Напоена.

– Поешь тогда.

Он качнул головой в сторону сундука. Я посмотрел на Руднева и вдруг испугался: сейчас скажет сгоряча, а потом уже не заберёт назад. Лекарю было больно, он замёрз, потратил последние силы на чужие раны. Я сам в таком состоянии говорил вещи и похуже. Алексей Матвеевич отложил осколок.

– Не держу я с тебя за склянки. Отнёс бы на руках – тоже уронить мог. Ступай, поешь.

Возница переспросил одними глазами.

– Иди, иди. Завтра понадобится лошадь – приведи. Сегодня хватит.

Парень поклонился, отступил к двери. Я закрыл сундук и выдохнул. Руднев заметил.

– Не смотри так. Жалко мне. Дорогая была вещь.

– Знаю.

– И спина болит.

Он сказал это просто, впервые за много дней не заменив боль ни духотой, ни холодом, ни чужим храпом. Я принёс тёплой воды и остался рядом, пока он пил из кружки, обхватив её обеими руками. Моё плечо после возни с лошадью уже почти отпустило. К утру я, скорее всего, забыл бы о нём. Алексей Матвеевич завтра снова долго сидел бы, прежде чем встать. Мы одинаково промокли, одинаково замёрзли, а расплачиваться ему приходилось совсем иначе.

Глава 2

Дороги и направления

Дорога в Сибирь, февраль – май 1816 года

В тот вечер, уже на постоялом дворе, выяснилось, что от аварии мы пострадали сильнее, чем думали. Семён распорол локоть и весь остаток пути скрывал это, прижимая рукав к боку. Признался перед ужином, только когда я заметил кровь.

– Что ж ты молчал?

– Так и без меня… – Он покосился на сундук. – Вон сколько.

– Тебя ещё не хватало записать вместе со стеклом! – вскинулся Руднев. – Сюда садись. Рукав снимай осторожно.

Руднев ругал его громко, однако присохшую ткань отмачивал терпеливо и не позволял мне торопиться с водой. После перевязки велел поставить Семёну вторую миску похлёбки. Сам до своей едва дотронулся. Ночью я долго слушал, как вокруг дышат чужие люди. За стеной лошадь стучала копытом, ребёнок пару раз начинал плакать и затихал. Когда кто-нибудь вставал, приходилось убирать ноги, чтобы пропустить его к двери. Нападения не было, не прозвучало ни одного выстрела; мы всего лишь съехали с колеи, но едва не остались без лошади, лекарств и здоровой руки у Семёна. Я раньше думал о переезде как о промежутке между двумя важными событиями. Теперь этот промежуток требовал от меня всего внимания, какое находилось.

Утром дал вознице несколько монет на ремонт сбруи. Он поблагодарил, отошёл и немедленно пересчитал. Я успел обидеться. Хорош поступок: дал человеку деньги и уже сочиняю, как именно ему следует радоваться. Парню перед хозяином отчитываться, а мне хочется красивого прощания. Я отвернулся, чтобы не мешать ему считать, и пошёл помогать Климову с поклажей.

* * *

За зиму и раннюю весну я написал Тимофею два письма, и первое из них начиналось перечислением мест, где мы останавливались, задержек на станциях и состояния людей. Прочёл – хоть сейчас подавай в канцелярию. За годы службы я извёл немало бумаги, но почти вся она предназначалась начальству или полковой казне. Рука привыкла сообщать, сколько прибыло, сколько убыло и кто за это отвечает. Как рассказать другу, что скучаешь, она не знала. Руднев заглянул через плечо.

– Ведомость портянок приложишь отдельно?

– Вам смешно.

– Немного. Лавров у тебя человек терпеливый, прочтёт и такую. Только он, кажется, спрашивал, как ты живёшь.

Я убрал из письма половину станций. Легче от этого оно не стало, но хоть сократилось. Во втором рассказал про Климова. Тот слышал нездоровый скрип в санях сквозь ветер и разговоры, а собственное имя не узнавал с трёх шагов, когда его звали перевязывать колено. Про Семёна написал, что он рисует птиц одним куском угля. На обрывке бумаги у него однажды получилась такая ворона, что я сразу узнал нашу утреннюю соседку по двору – нахальную, с пером, торчавшим на затылке. Кочетов смутился и сказал, будто только проверял уголь. Я предложил проверить перо на лошади. Он обещал подумать, но бумагу с вороной больше при мне не выбрасывал.

Потом я спросил, жива ли полковая коза и не съела ли ещё чего казённого, а когда добрался до Марили, то застрял. Можно было просто передать привет. Вместо этого я начал подбирать слова, как будто между обычными вопросами удастся спрятать ещё какой-то, которого мне не следовало задавать. Мне было стыдно даже перед чистым листом. Она жена Тимофея. Никогда ничего мне не обещала. Чинила рубахи, приносила еду, подарила траву от простуды; я слишком многое успел приписать обыкновенной доброте. На расстоянии такие выдумки особенно удобно хранить: некому взглянуть на тебя и спросить, с чего ты вообще это взял.

А если на минуту забыть и про расстояние, и про всё остальное? Что я мог предложить человеку рядом со мной? Сам ещё не понимал, что со мной происходит. Я видел, как меняется Алексей Матвеевич, как всё чаще ищет опору, прежде чем сесть. У меня за это время выправлялась спина, старые повреждения переставали мешать. Если так пойдёт дальше, пришлось бы годами смотреть, как любимый человек стареет возле меня, и каждый день притворяться, будто различие не становится заметнее. Руднев в это время встал из-за соседнего стола, прижал ладонь к пояснице и постоял, пережидая. Мне хватило этого движения. Я отодвинул лист, дождался, пока он выйдет, потом дописал: «Мариле передай, траву храню».

На этом я остановился и о том, как хотелось повернуть сани, рассказывать не стал. Тимофей начал бы тревожиться и придумывать, чем помочь оттуда. А помочь было нечем. Когда-нибудь, если тело и дальше будет жить по своим правилам, придётся прекратить даже эту переписку. Исчезнуть из чужих новостей раньше, чем люди примутся сравнивать даты. Или ждать, пока отвечать станет некому. Я понимал это так отчётливо, что на мгновение захотелось скомкать письмо и больше не начинать. Вместо этого я перечитал письмо, исправил кляксу возле козы и сложил лист; до конца дороги мне хотелось получить от Тимофея хотя бы несколько строк – о чём угодно.

На уральских подъёмах Руднев решил помогать лошадям: как только те замедлялись, он выбирался из саней и шёл рядом. Первые сотни шагов держался бодро, потом бледнел, начинал дышать ртом. Однажды я обернулся и увидел его в нескольких шагах позади, с рукой на придорожной сосне.

– Алексей Матвеевич, садитесь.

– Дойду.

– Вижу. Садитесь, пожалуйста.

– Не командуй мной, Михаил.

Я придержал сани, дождался, пока он подойдёт. Он сердился уже так явно, что возница отвернулся и принялся поправлять вожжи, лишь бы не вмешиваться.

– Вы лошадей жалеете, а себя нельзя? – спросил я. – Вы же потом всю ночь…

– Тише.

От его короткого слова я наконец опомнился и вспомнил, что рядом стоят люди. Мне казалось, что я проявляю заботу, а со стороны это выглядело так: здоровенный фельдфебель распекает лекаря и обсуждает при всех, что у него где болит. Я отступил от саней. Алексей Матвеевич постоял, отдышался, потом сел сам. Ни о чём не попросил. Когда я протянул ему полушубок, взял его, не глядя на меня. До остановки мы молчали. Я всё ещё злился и думал: ну что он, маленький ребёнок? Прекрасно понимает, зачем я это делаю, и всё равно упрямится. Потом представил, что кто-нибудь начал бы так усаживать меня, отбирать вещи, советовать поберечься. Причём с явной уверенностью, что сам я уже ничего не понимаю.

Я понял, что способ помощи следует менять, хотя само желание никуда не исчезало. Мне нужно было довезти его живым, дать ему отдохнуть, потом добраться до наших записей. Мы ещё даже не начали по-настоящему. Хотелось верить, что удастся найти способ передать хотя бы часть того, что удерживало на ногах меня. Но сколько раз за дорогу я видел, что знаний из другой жизни недостаточно даже для обычной больной спины. Почему же я так уверен, будто справлюсь с куда более сложной вещью? На следующем дворе я купил тёплые рукавицы. Прежние у Руднева протёрлись на ладони. Он объявил покупку ненужной и слишком дорогой, но взял. Вечером уснул с ними в руках. Я осторожно снял с него очки и больше ничем помогать не стал.

После Большого Камня дорога ещё некоторое время терпела нас на санях, но вскоре под полозьями заскребла земля, на открытых местах потекло, и в Тюмени мы окончательно перебрались на колёса. Пришлось опять вынимать книги, сушить рогожу, искать, какой край сундука теперь упрётся мне в бок. Тимофей со своими десятью перекладками оказался неисправимым оптимистом. После этого дорога окончательно превратилась в цирк: настоящие дороги пропали, а вместо них остались направления, причём у каждого возницы было своё.

Один брал левее, потому что у берёз должно быть крепче. Другой советовал держаться середины: до нас ведь проехали. Третий уходил вправо и заранее жалел двух первых. Через некоторое время все трое стояли, каждый в собственной колее, и объясняли остальным, где те ошиблись. По обочинам ещё лежал серый, напитанный водой снег. В низинах колёса резали тёмную глину, между рытвинами торчали скользкие берёзовые корни. Утром мерзли пальцы, днём пот стекал по спине, а к вечеру ветер снова просовывал ледяные ладони под мокрую одежду. Над лесом иногда раскрывалось чистое голубое небо. Полюбоваться им обычно удавалось из ямы, куда требовалось подложить жердь.

Встречные подводы добавляли развлечений. Двум возницам на узком участке хватало мгновения, чтобы выяснить друг о друге всё самое существенное.

– Куда прёшь? Слева место!

– Там твоему деду место, болвану!

– Ты моего деда не тронь. Он бы и слепой лучше тебя выехал!

Дальше в родословной обнаруживались ослы, кобылы и прочие существа, о присутствии которых ничего не знала ни одна приходская книга. Особенно деятельный спорщик успел объявить себя родоначальником чужого семейства. Судя по возрасту собеседника, заслуга требовала пояснений, но спросить я не успел: оба разом взялись вытаскивать одну и ту же телегу. Не прошло и получаса, как они уже сидели рядом, ели хлеб и обсуждали, кто виноват в состоянии дороги; в этом вопросе между ними царило полное согласие.