Текст книги "Чужая жизнь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Я переспросил.

Продавец решил, что торгуюсь.

– Не нравится – ищи дешевле.

За моей спиной уже стояли двое.

Один купил.

Я вышел из лавки и минут десять смотрел на людей вокруг.

Каждый приехал за золотом.

Почти никто не знал, найдёт ли.

Но все уже потратились на дорогу, еду, инструмент и лошадей.

И тут в голове всплыла другая золотая лихорадка.

Аляска.

Калифорния.

Фраза, которую я слышал десятки раз: надёжнее всего во время золотой лихорадки продавать лопаты.

– Идиот, – сказал я вслух.

– Чего? – спросил прохожий.

– Не вам.

Я посчитал вечером.

Потом ещё раз.

Самому мыть золото выгодно, если повезёт.

Возить инструмент выгодно, если золото ищут другие.

А они уже искали.

Я написал Анне и Руднёву, потом Савве Артемьеву и его отцу.

Семья Артемьевых оказалась полезнее любого самородка.

Савва за год стал хуже. Чахотка медленно ела его, но голова оставалась ясной. Пока отец хотел лечить сына, сын хотел заниматься делом.

– Вы тогда спрашивали про перевозки, – напомнил он. – Отец решил, что вы контрабандист.

– А сейчас?

– Сейчас думает, что золотопромышленник.

– Он ошибается оба раза.

– А я думаю, что вы сами пока не знаете.

Савва предложил людей и кредит на первую крупную партию инструмента в обмен на долю.

Я согласился не сразу.

Раньше мне хотелось всё контролировать самому. Теперь пришлось признать: я не могу одновременно служить, заниматься Руднёвым, мыть золото и командовать десятком подвод.

Анна взяла на себя часть омских расчётов и хранения.

Не потому что знала про золото всё.

Она знала ровно столько, сколько было необходимо: я вложился в снабжение людей, работающих на востоке; доход хороший; риск тоже.

– Сколько вложили? – спросила она.

Я назвал сумму.

Она села.

– Вы больной.

– Алексей Матвеевич говорит то же самое.

– Он про другое.

Первая партия едва не разорила нас.

Две подводы застряли. На одной лошади пали. Часть железа пришла позже, когда цена уже снизилась. Один приказчик исчез с деньгами.

Я понял, что телевизионная фраза «продавай лопаты» не включает раздел «как не потерять половину товара на дороге».

Но вторая партия прошла лучше.

Третья – ещё лучше.

Я использовал то, что накопил за годы служебных поездок: маршруты, места смены лошадей, людей, которым можно доверить груз, расстояния, где выгоднее зимник, а где летняя дорога. Память превращала десятки мелких сведений в систему.

Я не строил железную дорогу на сто лет раньше.

Я просто реже отправлял телегу туда, где она гарантированно ломалась.

К осени 1829 года доход от снабжения впервые превысил стоимость золота, которое я добыл собственными руками.

Я испытал странное разочарование.

Оказалось, что несколько недель стоять по колено в воде было менее выгодно, чем правильно посчитать мешки муки.

Руднёв воспринял новость спокойно.

– Я говорил, что бумага полезнее лопаты.

– Никогда вы этого не говорили.

– Теперь говорю.

Деньги изменили исследования.

Не сразу и не чудом.

Но мы перестали выбирать между новой медицинской книгой и стеклянной посудой. Руднёв мог выписывать инструменты. Платить за доставку иностранных публикаций. Содержать отдельное помещение. Вознаграждать людей за участие в безопасных пробах крови.

Главное – мы получили возможность наблюдать больных дольше.

И первым серьёзным пациентом стал Савва.

Тем временем. Европа и Россия, конец 1820-х годов

За пределами Сибири переливание крови переставало быть старой медицинской причудой.

Английский акушер Джеймс Бланделл продолжал опыты, начатые в 1818 году. Он совершенствовал инструменты и методику, стремясь сделать то, что несколько десятилетий считалось почти запретной границей медицины: вернуть человеку утраченную кровь кровью другого человека.

Особенно очевидной необходимость была при послеродовых кровотечениях. Женщина могла быть здорова утром и умереть вечером только потому, что врач не умел быстро вернуть объём крови.

К концу десятилетия сообщения Бланделла становились известнее. В 1829 году будет опубликован один из его успешных случаев спасения женщины после тяжёлого акушерского кровотечения.

В Петербурге эти работы читали.

В Омске Руднёв получал сведения поздно, иногда через пересказы, иногда через журналы спустя месяцы.

Но теперь он уже не воспринимал Бланделла как доказательство собственной правоты.

Он воспринимал его как конкурента, о существовании которого конкурент не подозревал.

– Англичанин делает приборы, – раздражённо говорил Алексей Матвеевич. – А у нас половина врачей ещё спорит, допустимо ли вообще переливать кровь.

– Зато у вас четыре группы.

– У меня статья, которую половина читателей считает ошибкой.

– Через семьдесят лет подтвердят.

– Через семьдесят лет я буду очень горд.

Он сказал это легко.

Я не засмеялся.

Руднёв заметил.

– Не начинайте.

– Я ничего.

– У вас лицо человека, который снова собирается меня спасать против моей воли.

– Уже не собираюсь.

– Врёте лучше, чем раньше.

Савву привезли в Омск в октябре.

Дорогу он перенёс плохо. Кашель усилился, несколько раз была кровь. Но семья обеспечила отдельную комнату, питание и всё, что требовал Руднёв.

Ни я, ни Алексей Матвеевич не обещали излечения.

Сначала мы сделали то, что могли делать честно: режим, питание, воздух, наблюдение, облегчение симптомов.

Потом Савва сам спросил о крови.

– Отец рассказал, что вы ей занимаетесь.

Руднёв нахмурился.

– Ваш отец рассказывает слишком много.

– Он считает, что за деньги купил право знать.

– Не купил.

Савва посмотрел на меня.

– А вы что скажете?

– Что кровь не лечит чахотку.

– Но вы проверяете что-то ещё.

Я почувствовал знакомый холод.

Пётр тоже заметил слишком много.

– Мы изучаем восстановление организма, – сказал Руднёв прежде, чем я успел ответить. – И есть гипотеза. Очень слабая. Опасная. Без гарантий.

Он не сказал про симбиота.

Никому.

Правило оставалось.

Савва усмехнулся.

– В моём положении гарантия только одна.

Первые недели мы не делали ничего необычного.

Потом проверили его кровь.

Вторая группа.

Моя не подходила для прямого переливания по нашей системе.

И вот здесь всплыла фраза Уилсона, которую я когда-то счёл шуткой.

Я – универсальный получатель.

Но как донор почти бесполезен.

– Значит, кровь Михаила отпадает, – сказал Руднёв.

– Если симбиот передаётся только так.

– А если нет?

Этот вопрос открыл второй этап.

Мы начали думать не о переливании моей крови человеку.

А о том, можно ли передать то, что находится в ней, иначе.

Малые объёмы.

Сыворотка.

Свежая кровь внутрь.

Контакт с тканями.

Именно тогда возникла идея, которая спустя годы приведёт нас к последней сцене с Руднёвым.

Пока же опыты на Савве ничего не дали.

Небольшое количество моей крови, принятое внутрь, вызвало только тошноту и ругань.

Второй раз – ничего.

Третий мы не стали делать.

Савва прожил зиму.

К весне ему стало хуже.

Перед отъездом отец оставил Руднёву деньги.

Не за исцеление.

За попытку и честность.

Это неожиданно задело Алексея Матвеевича сильнее благодарности.

– Мы ничего не сделали.

– Вы не обманули и этого достаточно, – сказал Савва.

Он умер уже дома, через несколько месяцев.

Артемьевы не потребовали деньги назад и не обвинили нас.

Наоборот, деловые отношения остались.

Я получил надёжный канал перевозок и капитал для расширения снабжения.

Руднёв – возможность работать дальше.

Получалось почти мерзко: смерть хорошего человека стала частью основания нашего благополучия.

Я сказал об этом Анне.

Не всё, конечно.

Только про дело.

Она ответила:

– Если после смерти человека вы заработали, это ещё не значит, что вы его убили. Вопрос в том, что вы сделаете с заработанным.

– Потрачу на исследования.

– Тогда хотя бы не врите себе, что деньги чистые или грязные. Деньги просто деньги. Грязными бывают руки.

Я посмотрел на свои.

На них не было крови.

Но я помнил достаточно, чтобы увидеть её без всякого симбиота.

К концу 1829 года мне оставалось совсем немного до законной отставки по выслуге.

Я был богаче, чем когда-либо мог представить в начале службы.

Руднёв получил имя в медицинской среде, хотя далеко не то, которого заслуживал.

У нас были четыре группы крови в таблицах, неизвестный резус в примечаниях, несколько неудачных попыток понять путь передачи и деньги на продолжение работы.

А впереди уже приближался 1832 год, когда в Петербурге врач Андрей Вольф спасёт роженицу переливанием крови мужа и войдёт в историю российской медицины.

Руднёв об этом пока не знал.

Я – знал.

И впервые решил ему не говорить заранее. Иногда человеку надо дать возможность удивиться истории самому.

Глава 11

Отставной

Глава 11. Отставной

Омск, осень 1829 – весна 1830 года

Бумага, которую я ждал двадцать пять лет, оказалась серой, шероховатой и пахла канцелярской пылью.

Я почему-то представлял иначе. Не торжество, конечно. После армии я уже не ждал от казённых учреждений ни музыки, ни здравого смысла. Но хотя бы внутренне рассчитывал, что в тот день что-нибудь изменится сразу: расправятся плечи, воздух станет свободнее, караульный у ворот посмотрит на меня как на человека, который больше никому не обязан являться по первому удару барабана.

Ничего подобного не произошло.

Писарь в штабе сначала не нашёл моё дело, потом нашёл чужое, потом уверенно заявил, что служу я с 1805 года. Я попросил посмотреть ещё раз. Он вздохнул, как человек, которого отвлекают от действительно важной работы, и полез в связку второй раз.

– Андреев Михаил… фельдфебель… Азовский… потом перевод… – Он провёл пальцем по строкам. – А, вот. Зачислен в службу в тысяча восемьсот четвёртом. Значит, верно говорите.

– Я рад, что двадцать пять лет не зря запоминал собственную жизнь.

Писарь поднял глаза.

– Чего?

– Говорю, хорошо, что нашлось.

Он не улыбнулся. У людей, которые целый день переписывали чужие судьбы, чувство юмора, вероятно, расходовалось быстрее чернил.

Дальше выяснилось, что одного срока мало. Нужно было подтвердить перевод, отсутствие взысканий, состояние расчётов по довольствию и ещё несколько вещей, о которых я впервые услышал именно в день, когда собирался окончательно с ними распрощаться. Меня гоняли между канцелярией, командой и штабом больше недели. На третий день я начал понимать, почему некоторые старые солдаты говорили об отставке как о новой кампании: противник здесь не стрелял, зато бесконечно требовал справки.

Руднёв веселился.

– Я вам всегда говорил, Михаил, что пуля честнее бумаги. Видно, откуда летит и чего хочет.

– Вы ничего такого не говорили.

– Значит, давно собирался. Теперь повод подходящий.

Он сидел за столом в нашей задней комнате, разбирая письма. Очки сползли почти на кончик носа, и всякий раз, когда он поднимал голову, мне хотелось их поправить. Я не поправлял. За последние годы Алексей Матвеевич стал болезненно чувствителен к любому движению, которое можно было истолковать как заботу о старике.

Стариком он себя не называл.

Я тоже.

Но утром ему требовалось больше времени, чтобы разогнуть пальцы. После долгой ходьбы он садился не потому, что находил удобное место для разговора, а потому, что искал стул. За последние две зимы седина почти вытеснила остатки тёмных волос, и только взгляд оставался прежним – цепким, насмешливым и временами таким злым, что молодые фельдшеры рядом с ним начинали вспоминать все ошибки ещё до того, как он открывал рот.

– Что вам ещё нужно? – спросил он.

– Подтверждение, что на мне нет казённого имущества.

– Есть.

– Что?

– Я.

Я посмотрел на него.

– Вас казна давно списала.

– Наконец-то. А я всё ждал официального признания.

Разговор был привычный, но продолжения я не придумал. За окном падал первый мелкий снег. На дворе мастеровые Анны укрывали доски от сырости, кто-то ругался из-за плохо закрытого навеса. Дом жил своей жизнью. Моё участие в этой жизни давно перестало ограничиваться деньгами, но формально я всё ещё мог исчезнуть на неделю по приказу и объяснить остальным, что так получилось.

Через несколько дней такой отговорки у меня не будет.

Странно, но именно это пугало.

* * *

Тем временем. Омск, 14 августа 1829 года

Пока я находился восточнее, проверяя людей, подводы и цены на железо, Омск принимал человека, имя которого я в прежней жизни видел на картах, в учебниках и названиях течений.

Александр фон Гумбольдт ехал по Российской империи не как ссыльный и не как чиновник. Его пригласили исследовать огромную страну, прежде всего её горное богатство, и он двигался с такой скоростью, что даже сопровождавшие порой не успевали понять, что именно знаменитый немец успел измерить, записать или спросить.

К тому времени ему было почти шестьдесят. За плечами – Южная Америка, европейская научная слава и привычка смотреть на гору, реку или кусок руды так, будто перед ним не отдельный предмет, а часть одной огромной системы.

В Омске его встречали почти как высокопоставленного сановника.

Ему показали Сибирское казачье войско. Потом Азиатскую школу, где воспитанники приветствовали гостя на нескольких языках. Для маленького полувоенного города приезд учёного, известного во всей Европе, стал событием, о котором говорили ещё долго после его отъезда.

Гумбольдт интересовался Сибирью не из праздного любопытства. Его экспедиция была связана с минералами, рудой, золотом, платиной, устройством горных пород. Он ехал по краю, где через несколько лет тысячи людей будут переворачивать речные долины в поисках жёлтого металла.

В тот день, когда один из самых известных естествоиспытателей Европы осматривал Омск, я стоял возле разбитого колеса в нескольких сотнях вёрст от города и ругался с приказчиком, который пытался доказать, что ось сломалась от дурной дороги, а не от перегруза.

О Гумбольдте я узнал позже.

Как обычно, история прошла совсем рядом и даже не поздоровалась.

* * *

– Так вы его пропустили, – сказал Руднёв, когда я вернулся.

– Кого именно?

– Немца. Учёного. Про которого весь город неделю говорил.

Он назвал фамилию.

Я замер с ремнём в руках.

– Гумбольдт?

– Вы знакомы?

– Лично нет.

– А вид у вас сейчас такой, будто он задолжал вам деньги.

Я сел напротив.

– В моё время его знают. Очень хорошо знают. География, природа, исследования… много чего его именем названо.

Руднёв заинтересовался уже серьёзно.

– И что он откроет здесь?

– Не помню. Вот в этом вся прелесть моих знаний. Я могу сказать вам, что человек великий, что его фамилию будут помнить двести лет, а чем именно закончилась эта поездка, понятия не имею.

– Наконец-то полезная характеристика будущего.

– Какая?

– Оно не избавляет от необходимости читать.

Через неделю он достал где-то пересказ визита Гумбольдта и с удовольствием пересказывал мне подробности, которых я не знал. Особенно его забавляло, что великий учёный интересовался тем же золотом, ради которого я ползал по ручьям почти на четвереньках.

– Представляете, – говорил Алексей Матвеевич, – можно было просто стать учёным и ездить по казённому приглашению. Без тайных ночёвок и спрятанных самородков.

– Для этого сначала надо было стать Гумбольдтом.

– Вы всегда находите препятствия.

Я ответил, что ему-то легко говорить: его статья хотя бы существует под собственным именем. Он перестал улыбаться.

Статья действительно существовала. За последние годы Руднёв отправил ещё несколько заметок о различиях крови и предварительных пробах перед переливанием. Первая вызвала споры, вторая – меньше насмешек, третью приняли уже без ощущения, что из Омска прислали записки сумасшедшего.

Славы не случилось.

Но фамилию знали.

И именно поэтому в наш дом всё чаще приходили письма от людей, которые хотели не научного объяснения, а спасения.

После Саввы Артемьева я начал ненавидеть такие письма.

В каждом было одно и то же, только разными словами: человек умирает, вы ведь занимаетесь кровью, говорят, у вас бывают необычные результаты, сколько это будет стоить и когда приезжать.

Руднёв отвечал почти всем.

Иногда подробно.

– Зачем? – спросил я однажды. – Вы всё равно половине откажете.

– Затем, что у человека, которому отказали молча, останется впечатление, будто мы могли помочь и не захотели. А если объяснить, что именно умеем и чего не умеем, у него хотя бы будет честный ответ.

– Честный ответ редко утешает.

– Медицина вообще плохо устроена для утешения. Священник в этом отношении удобнее.

Он писал медленно, с паузами, и я видел, как после каждого письма он растирает кисть.

Однажды я предложил нанять человека для переписки.

– Чтобы он отвечал за меня на медицинские вопросы?

– Чтобы переписывал ваши слова. Вы диктуете, он пишет.

– А потом весь Омск читает, кому я отказал и почему?

– Найдём такого, который умеет молчать.

– Вы двадцать лет ищете способ передать симбиота и до сих пор знаете только одного человека, который умеет молчать. Себя. И то временами сомнительно.

Он был прав, и разговор закончился. Но через несколько месяцев Пётр всё-таки появился – не тот Пётр, которого мы похоронили, а новый госпитальный писарь с совершенно другим характером. Его звали Фёдором, он был старше, женат и обладал редким качеством: не интересовался ничем, что не увеличивало его жалованья. Руднёв разрешил ему переписывать обычные письма и держал исследовательские тетради отдельно.

Мне эта осторожность нравилась.

После декабристов, после разговоров о тайных обществах, после моих собственных незаконных вылазок за золотом я всё меньше верил в полезность лишних посвящённых.

Тайна симбиота оставалась между нами двумя.

Так было проще.

И страшнее.

Потому что если Руднёв умрёт, мне больше не с кем будет даже спорить о том, что я такое.

* * *

К январю 1830 года все справки наконец сошлись.

Командир вызвал меня утром. В кабинете было душно: печь топили так, будто за стеной стоял не сибирский мороз, а осаждающая армия. На столе лежали две папки, песочница для чернил и мой формулярный список.

– Значит, Андреев, срок выслужен.

– Так точно.

– Жалоб на решение нет?

Я едва не переспросил.

– На отставку?

– Бывает всякое. Некоторые остаются. Жалованье, место, привычка. Вы человек опытный. При штабе пригодились бы.

Вот этого я не ожидал.

Не предложение остаться – такое обсуждали раньше. Не ожидал собственного замешательства.

Двадцать пять лет я считал дни до свободы. Ещё в деревне, когда мне впервые сказали срок, цифра показалась больше человеческой жизни. Потом перестала быть числом и превратилась в походы, имена, могилы, зимовки, ранения, повышения, переводы. Армия отняла у меня почти всю молодость этого тела и одновременно дала всё, что я имел в новом мире: Тимофея, Руднёва, навык держаться среди людей, возможность не остаться крепостным крестьянином до смерти.

Теперь мне предлагали просто продолжить.

– Нет, ваше благородие. Благодарю. Но нет.

Командир покивал, словно другого ответа и не ждал.

– Дело у вас своё есть, говорят.

Я насторожился.

– Небольшое снабжение.

– Небольшое. Мне вчера жаловались, что вы цену на хороший инструмент держите ниже двух купцов разом. Очень небольшое.

Я промолчал.

Он усмехнулся.

– Не бойтесь. Я не торговый пристав. Только не забывайте: пока бумаги не получили и из списков не исключены, вы всё ещё на службе. Не устроьте напоследок приключение.

Это прозвучало почти как проклятие.

Я следующие две недели старался не отходить от дома дальше госпиталя.

Когда документ наконец оказался у меня, я прочитал его дважды. Потом третий раз – уже не потому, что не понял, а потому что хотел запомнить каждую складку бумаги.

Память услужливо сохранила всё.

Я вышел за ворота.

Караульный отдал честь.

Я автоматически ответил.

Прошёл двадцать шагов и остановился.

Никто не окликнул.

Никто не спросил, куда направляюсь.

Никому не требовалось объяснение.

Свобода оказалась не открытой дверью.

Она оказалась отсутствием человека за спиной.

Я стоял посреди улицы и не знал, куда идти первым делом.

Домой?

К Руднёву?

На склад?

В трактир, напиться просто потому, что теперь можно?

Последняя мысль показалась настолько глупой, что я выбрал её.

До трактира дошёл, вошёл, заказал водки, выпил одну рюмку и понял, что больше не хочу. За соседним столом спорили двое приказчиков. В углу кто-то кашлял. На полу было грязно. Никакого вкуса свободы водка не приобрела.

Я оставил деньги и вышел.

Анна встретила меня во дворе.

– Ну?

Я молча протянул бумагу.

Она вытерла руки о передник, взяла осторожно, хотя читать умела медленно, и начала разбирать строки. До середины не дошла.

– Всё?

– Всё.

– Совсем?

– Если государь лично не передумает.

Она улыбнулась, потом неожиданно перекрестилась.

– Слава Богу.

Это подействовало сильнее водки, приказа и подписи.

Я отвернулся к навесу, потому что глаза вдруг защипало совершенно не по сезону.

Анна сделала вид, что ничего не заметила.

– Значит, завтра сможете съездить с Кочетовым на новый склад? Он третий день ждёт.

Я засмеялся.

– Вот она, свобода.

– А вы что думали? Лежать будете?

– Хотя бы сутки.

– Лежите сегодня. Завтра поедете.

Она вернула бумагу и ушла к кухне.

Всё было правильно.

Свобода не отменяла обязательств.

Она только делала их моими.

* * *

Первые месяцы после отставки я постоянно ловил себя на ожидании приказа.

Просыпался до рассвета, хотя вставать никто не требовал. За едой автоматически считал людей. В дороге отмечал, где поставить часового. Если кто-нибудь из работников опаздывал, первая формулировка в голове начиналась со слова «приказываю».

Кочетов однажды не выдержал.

– Михайла, ты теперь нам кто?

– В каком смысле?

– Вот именно. Если хозяин – скажи. Если товарищ – не командуй так, будто мы завтра в караул.

Мы стояли на складе, где три мужика разгружали ящики с железом. Я только что в третий раз объяснил, как их ставить, хотя Кочетов занимался грузами ещё тогда, когда я думал, что хороший бизнес состоит из купить подешевле и продать подороже.

– Я деньги вложил.

– Я тоже.

– Меньше.

Он прищурился.

– Значит, чем больше денег, тем громче голос?

Я уже открыл рот, потом закрыл.

Один из грузчиков старательно смотрел в сторону.

– Ладно. Как ставить будешь?

– Так же, как ты сказал. Только потому, что так удобнее, а не потому что фельдфебель велел.

Это было унизительно и полезно.

Армия научила меня отвечать за людей. Теперь приходилось учиться жить среди тех, кто мог в любой момент сказать: «Не нравится – делай сам».

Анна в этом деле была ещё хуже Кочетова.

Она вообще не признавала мой бывший чин аргументом.

– Мы расширяемся слишком быстро, – сказала она вечером, когда я разложил на столе расчёты новой партии инструмента.

– Спрос растёт.

– Спрос сегодня растёт. А вы считаете, будто будет расти всегда.

– Золото никуда не денется.

– Золото – нет. Покупатели могут.

– В тайгу всё больше людей идёт.

– И всё больше купцов везёт им те же лопаты. Вы не один вспомнили, что старателю надо есть.

Я постучал пальцем по цифрам.

– Даже при снижении цены остаётся прибыль.

– Если груз дойдёт. Если приказчик не сбежит. Если лошади не падут. Если вам не придёт в голову снова самому уехать на месяц мыть золото.

– Последнее вообще не относится к расчётам.

– Как раз относится. Каждый раз, когда вы уезжаете, Кочетов ругается, я считаю дважды, а Руднёв делает вид, что не ждёт вас у ворот.

Я посмотрел на Алексея Матвеевича. Он сидел у печи с книгой и очень внимательно изучал одну страницу уже минут десять.

– Я ничего не жду, – сказал он.

– Конечно, – ответила Анна. – Вы просто каждый вечер спрашиваете, не приехали ли обозы с востока.

– Это научный интерес.

– К Михаилу?

– К обозам.

Я убрал расчёты.

– Хорошо. Партию не увеличиваем до весны.

Анна кивнула так спокойно, будто не только что выиграла спор.

Руднёв перевернул наконец страницу.

– Отставка идёт вам на пользу.

– Чем именно?

– Вы начали иногда слышать слова «не надо» до того, как всё испортите.

Я хотел напомнить ему несколько его собственных медицинских решений, но посмотрел на руки, которыми он держал книгу, и передумал.

На большом пальце дрожала едва заметная жилка.

Раньше я не видел её.

Или не хотел.

* * *

Весной мы впервые серьёзно заговорили о собственном большом доме.

Не богатом особняке. Мне не нужны были колонны, гостиные и комнаты, в которые заходят раз в месяц, чтобы вытереть пыль. Нужен был двор, где помещались бы склады, жильё для нескольких работников, отдельная тёплая комната Руднёву и место для кабинета, которое не приходилось каждый вечер освобождать от мешков, детских вещей и чужих инструментов.

Анна выслушала и сказала:

– Значит, хотите съехать.

– Я хочу, чтобы вы поехали с нами.

Она нахмурилась.

– «Вы» – это кто?

– Вы, дети, те, кто сейчас живёт здесь и хочет продолжать дело. Не весь Омск.

– А хозяином будете вы.

– Если куплю дом – да.

– Вот этого я и не хочу.

Разговор неожиданно стал тяжёлым.

– Почему?

– Потому что сейчас этот двор мой. Маленький, кривой, половина крыши течёт, но мой. А у вас будет большой дом, ваши деньги и ваше решение. Сегодня вы скажете: «Живите». Через пять лет поссоримся – и куда я с детьми?

Я почувствовал, как внутри привычно поднимается раздражение. Хотелось объяснить, что я не такой человек, что никогда не выставлю её на улицу, что после всего пережитого она могла бы знать меня лучше.

Но именно этого она и боялась – обещания, которое зависит от моего характера.

– Что вы предлагаете?

Анна немного расслабилась. Видимо, ждала спора.

– Если берём новый двор, доля должна быть записана. Моя. И Кочетова, если он вкладывается. Чтобы никто никого не держал милостью.

Я молчал достаточно долго, чтобы Руднёв отложил книгу.

– Михаил, – сказал он спокойно, – она права.

– Я знаю.

– По лицу не видно.

– Мне можно знать и не радоваться одновременно.

Анна чуть усмехнулась.

– Тогда договорились?

– Сначала найдём дом. Потом разберёмся, как правильно оформить.

– Вот теперь договорились.

Позже, уже ночью, я долго лежал без сна.

Двадцать пять лет я мечтал, что однажды никто не сможет распоряжаться моей жизнью без согласия.

И едва получив это право, первым делом предложил другим жить на моей земле и моём слове.

Привычки менялись медленнее статуса.

В соседней комнате кашлянул Руднёв.

Один раз.

Потом второй.

Я прислушался.

Тишина.

И понял, что наша настоящая спешка всё это время была не со службой, не с золотом и даже не с домом.

Она сидела за стеной, старела и всё чаще делала вид, что просто устала.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась – поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 12

Восточная болезнь

Глава 12. Восточная болезнь

Омск – Москва – Петербург, 1830 – 1831 годы

Весной 1830 года мы нашли дом, который понравился всем по разным причинам.

Мне – двором.

Анне – двумя отдельными половинами, где можно было жить рядом и не друг у друга на голове.

Кочетову – сараем и навесом, под которые помещалось столько товара, что он впервые за всё время нашего общего дела сказал: «Ну, это уже похоже на хозяйство».

Руднёву понравилась комната с двумя окнами.

Он вошёл туда, постоял у стены, посмотрел, как падает свет, и спросил:

– А стол здесь встанет поперёк?

– Если хороший стол.

– Значит, найдём хороший.

Хозяин, пожилой чиновник, переезжавший к сыну, наблюдал за нами с выражением человека, который ещё не решил, продаёт ли дом состоятельным людям или впускает организованную шайку. Особенно его смущало, что деньги приносил я, вопросы задавала Анна, строения осматривал Кочетов, а Руднёв интересовался только окнами, водой и тем, можно ли поставить во дворе отдельную печь для кипячения инструментов.

– Вы лекарь? – наконец спросил хозяин.

– Бывает.

– А господин Андреев?

Руднёв повернулся ко мне.

– Он теперь свободный человек. Пока ещё сам не понял, чем это опасно.

Я попросил Алексея Матвеевича помолчать хотя бы до подписания бумаг.

Сделка заняла дольше, чем я ожидал. Анна настояла, чтобы её долю не оставляли на словах. Кочетов тоже вложился и потребовал зафиксировать, что складские строения относятся к общему делу, а не к моему личному дому. Пришлось несколько раз ходить к человеку, который понимал в бумагах лучше нас, переписывать условия и слушать, как он объясняет очевидные вещи так, будто перед ним трое особенно способных детей.

Раньше я бы рассердился и сделал по-своему.

Теперь терпел.

Не потому, что стал мудрее.

Просто уже знал, сколько стоит чужая зависимость от моего хорошего настроения.

К июню переехали.

Первую неделю мы только таскали вещи. Книги Руднёва заняли отдельный шкаф и ещё половину стены. Анна ругалась на пыль. Дети исследовали двор, как новую страну, и за два дня нашли лаз под забором, который взрослые не заметили при четырёх осмотрах. Кочетов требовал вынести из сарая старый хлам. Я хотел починить ворота, потом обнаружил протекающую крышу, потом скрипящий пол в задней комнате.

Свобода снова оказалась ремонтом.

Но вечером, когда все наконец разошлись, я вышел во двор и впервые за много лет понял, что знаю, где буду спать завтра.

Не в казарме.

Не на постоялом дворе.

Не там, куда направят приказом.

Здесь.

Это чувство оказалось сильнее, чем я ожидал.

Руднёв вышел следом, сел на скамью у стены и некоторое время молчал.

– Хорошо, – сказал он наконец.

– Дом?

– Нет. Что вы перестали оглядываться на ворота.

Я посмотрел на него.

– Я оглядывался?

– Всю жизнь, сколько вас знаю.

– На войне это полезно.

– А дома утомительно.

Я хотел ответить, что дома у меня раньше почти не было, но не стал. Он и так знал.

* * *

Тем временем. Москва, осень 1830 года

В конце лета в Москве начали говорить о болезни, которую многие сначала считали очередным преувеличением чиновников и врачей.

Холера уже двигалась по империи.

Она пришла не как привычная горячка, которую знали по деревням и гарнизонам. Человек мог утром разговаривать, есть, жаловаться на обычную слабость, а к вечеру превратиться в обезвоженное тело с провалившимися глазами, судорогами и почти исчезнувшим пульсом.

Врачи спорили о природе болезни.

Одни считали её заразной и требовали кордонов, карантинов, изоляции.

Другие видели причину в воздухе, испарениях, местных условиях, страхе и образе жизни.

Пока учёные спорили, население делало то, что люди делают всегда, когда страшно и непонятно: хваталось за всё одновременно.

В домах пахло уксусом, дёгтем, камфорой и хлорной известью. Покупали чеснок. Курили помещения. Избегали незнакомцев. Слухи размножались быстрее болезни.

В Москве власти начали выпускать специальные ведомости о состоянии города, пытаясь остановить панику официальными сводками.

Но цифры не успокаивали.

Они только подтверждали, что люди действительно умирают.