Текст книги "Чужая жизнь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Смотря на них, я вдруг понял, что ещё утром заметил берёзовую рощу только потому, что там было суше: не прикидывал, сколько людей можно спрятать за стволами, не высматривал, откуда простреливается поворот и куда отвести своих, если ударят с дороги. Оказывается, для этого понадобилось несколько месяцев переезда. В Польше я ещё выбирал место отдыха так, будто нас могли поднять по тревоге. Здесь искал, где подстелить Рудневу посуше и не увязнет ли колесо. Разбойников, конечно, никто не отменял; совсем расслабляться было рано. Но хотя бы на несколько часов лес перестал казаться местом, откуда обязательно должны выстрелить.

На выезде из одной деревни нас остановила женщина с корзиной битых черепков. Возница решил объехать лужу по краю её огорода. Она поставила корзину на землю и встала перед лошадью.

– Вороти.

– Да мне только колесом!

– Ты колесом, за тобой другой. Мне потом где сажать?

Он упомянул государеву службу. Женщина посмотрела на нас, потом снова на него.

– Государю тоже жрать надо.

Климов кашлянул, отвернулся. Я слез. Поперёк дороги у забора лежали жерди; попросил две, и мы подложили их под колёса. Возница ворчал, но поехал, куда велели. Женщина следила, чтобы мы вернули жерди. Я помог ей донести корзину до калитки, Павел попросил воды. Она вынесла ковш, напоила всех, включая возницу, и ещё посоветовала ему поправить сбившуюся подушку под хомутом. Тот проверил, поправил, поблагодарил. После недавних речей это прозвучало почти трогательно. К вечеру мы с таким плеском въехали в следующую колею, что лошадь остановилась сама; на этот раз возница промолчал и я тоже, потому что оба заранее знали, кому придётся слезать.

* * *

В Ишиме нам сообщили, что дальше вода сошла не везде. Один купец уверял, будто дорога совершенно проходима. Другой назвал его ослом и посоветовал нам сидеть на месте. Выяснилось, что оба сидят здесь третий день. Климов выслушал их, ушёл расспрашивать возниц и к вечеру привёл худого мужика с рыжеватой бородой. Тот знал дорогу до следующего жилья и брался провести нас утром. Долго смотрел на наш сундук, уточнял, насколько он тяжёлый. Я уже боялся, что часть имущества придётся оставить.

– Проедем, – сказал он наконец. – Только как скажу, так и делайте. На залитом не вскакивать, с повозки самому не прыгать. Куда покажу – туда ступайте, след в след.

– А по траве? – спросил Семён. – Вон там вроде суше.

– Где зеленее, там и засосёт. Сверху живое, снизу ещё не держит. Тебя достану, сапоги останутся.

Кочетов посмотрел на свои сапоги и больше спорить не стал. Утром проводник пошёл впереди с длинной жердью; местами мы вылезали из повозок и ждали, пока он проверит проход. Он останавливался, тыкал в землю, показывал, где держаться. Я добросовестно попадал сапогом в его след и старался не думать о том, насколько больше его вешу. Мне подумалось о Сусанине – или о ком-то из его родственников, удачнее выбравшем занятие. Идём по тракту, вроде бы по дороге, по которой ездят из года в год, а без собственного Сусанина нельзя. Хорошо ещё, этот заинтересован нас вывести. Мужик оглянулся:

– Ты чего усмехаешься? Тут глубоко.

– Я не про дорогу.

– А ты про неё думай пока.

Усмехаться я перестал почти сразу: на ближайшем шаге вода полезла через край сапога, и думать о постороннем стало некогда. У повозки впереди осело правое колесо. Возница приподнялся, собираясь погнать лошадь, но проводник рявкнул на него, и тот замер с поднятой рукой. Я уже подходил к задку: подхватим, вытолкнем, чего тут ждать?

– Не тронь пока, – остановил меня мужик. – Соседнее утопишь. Жерди несите, что сзади привязаны.

Мы с Кочетовым принесли жерди. Пришлось подлезать к колесу сбоку, стоя в воде почти по колено. Хотелось торопиться, а проводник всё проверял, двигал концы, заставил нас переставить одну жердь. Семён, удерживавший её возле ступицы, тихо ругался сквозь зубы.

– Руку дальше от колеса, – сказал я ему. – Придавит.

Парень послушался сразу. Хоть в этом злополучная зимняя поездка пошла на пользу. Когда проводник разрешил, мы налегли вместе. Лошадь шагнула, колесо поднялось на жердь и с мокрым чмоканьем вышло из ямы. Я едва удержался на ногах; Семён схватил меня за рукав и сам плюхнулся коленом в воду.

– Ладно, – выдохнул он, поднявшись. – Всё равно мокрый.

Я помог ему выбраться на край колеи. Советовать проводнику, как лучше устроить дорогу, не хотелось. Спросил только, где ещё придётся слезать, и запомнил место, которое он показал. До жилья он нас всё-таки довёл. Небольшой постоялый двор стоял на сухом бугре; у ворот торчали обломки старой оси, на заборе сушилась рогожа. Пока мы вытряхивали воду из обуви, проводник договорился остаться и утром довести нас до переправы. Там, по его словам, ещё можно было пройти с нашей поклажей, если вода за ночь не прибавит.

Я расплатился за ночлег, купил еды и пересчитал оставшееся. Из собственных денег ушло гораздо больше, чем я представлял. По отдельности траты легко объяснялись: еда, задержки, починка, тёплая вещь, замена того, без чего дальше нельзя. Сложенные вместе, они съели заметную часть запаса, который мы собирались пустить на совсем другие нужды. Я снова раскрыл дорожные записи и свёл расходы, хотя заранее знал, что от этого ничего не изменится.

В Омске требовалось устроиться, а затем найти средства на работу: купить инструменты и посуду, подобрать место, где можно спокойно наблюдать и вести записи. Я хотел завести какое-нибудь дело, чтобы не зависеть от жалованья при каждой покупке. Какое именно дело, для кого и откуда возьмётся первоначальная сумма – с этим до сих пор было плохо. Почему-то казалось, что по приезде всё станет виднее. По приезде, может, и станет. Только деньги исчезали уже сейчас. Руднев сидел возле окна и писал своему омскому товарищу. Я не собирался портить ему вечер собственными подсчётами, но он заметил раскрытый кошелёк.

– Что, много осталось?

– Меньше, чем хотелось бы.

– Стало быть, живы будем.

– На дорогу хватит. А потом? Нам ведь для работы понадобятся деньги.

Он отложил перо.

– Есть мысль, где взять?

Я покачал головой. У соседнего стола спорили об овсе, Кочетов сушил портянки, из сеней тянуло запахом щей, и среди всего этого мне внезапно расхотелось излагать наши великие планы.

– Жалованье будет, – сказал я. – Но вы сами понимаете…

– Понимаю. И ты понимаешь. Давай начнём с простого.

Он придвинул мне письмо.

– Про дорогу я написал. Про помощь с жильём тоже. Допиши внизу: прежде всего нужно сухое помещение. Не такое, где весной по стенам течёт. И чтобы дверь запиралась.

– Для нашей работы?

– Для книг, Михаил. Сперва перестанем на них спать. Насчёт опытов подумаем, когда будет где разложить книги и записи.

– Дом?

– Хорошо бы. Но если найдётся сухая комната, я от неё не откажусь. Товарищ мой не волшебник. Пусть узнает, что возможно, а кому прошение подавать – разберёмся на месте.

Я поискал свободное место под его мелкими строчками. Хотел написать покороче, но вместо просьбы опять полезло что-то служебное, с «необходимостью размещения». Руднев прочёл через плечо и постучал пальцем по слову.

– Сухую комнату просим. Не полк на постой.

Я зачеркнул начало, дописал проще. Последняя строка не поместилась, пришлось передать перо Алексею Матвеевичу: его буквы умели жить теснее моих. Ответа на вопрос, где брать деньги на исследования, у нас по-прежнему не было, однако теперь хотя бы стало понятно, о чём просить первым делом. Я убрал записи, присел возле сундука и потрогал ремень, которым Тимофей затянул его ещё в Польше. Кожа потемнела от сырости, у пряжки проступил свежий залом. До нового места она пока держалась.

Утром мы поднялись рано. Над низинами висел туман, а солнце пробивалось сквозь тонкую облачную пелену. Вода по сторонам дороги лежала спокойно, отражала бледное небо и редкие ивы. После вчерашнего сапоги не успели просохнуть. Я устроился так, чтобы вытянуть ноги, и впервые за несколько дней подумал: может быть, сегодня проедем без особых приключений. За поворотом чернела группа подвод: лошади стояли плотно, а люди ходили между колёсами. Проводник привстал на облучке, вгляделся и натянул вожжи.

– Опять ждут. Видать, настил унесло.

Я поднялся, придерживаясь за борт. За ивами открылась широкая серая вода. Она двигалась быстро, несла ветки и остатки льда; возле торчащих столбов крутилась вывороченная доска. Дорога упиралась в грязный берег, а дальше прохода не было видно. Руднев поправил очки и посмотрел на меня, а я осторожно сел обратно, стараясь не толкнуть его коленом. До Омска мы пока не добрались.

Глава 3

Переправа

Глава 3 Переправа

На тракте восточнее Ишима, май 1816 года

Речка, которую проводник обещал пересечь почти не замочив колёс, разлилась по старому руслу и заняла низину от одного березняка до другого. Основная дорога уходила под воду возле покосившегося столба. Из воды торчал конец жерди; к нему прибило солому, обрывок рогожи и небольшую дохлую птицу. Дальше вода становилась темнее, собиралась в складки, и по этим складкам стало понятно, что течение здесь гораздо сильнее, чем кажется с берега.

Переправляли на плоскодонной лодке, поверх которой уложили дощатый помост. На неё заводили одну подводу, снимали часть поклажи, а лошадь проводили отдельно, держась выше по течению. Двое крестьян работали длинными шестами, третий выбирал канат с противоположного берега. Работа шла медленно, с руганью, которую ветер разносил над водой прежде, чем успевал долететь смысл.

– Вчера держалось, – сказал проводник, пытаясь оправдаться за выбранный путь, словно ему предъявили счёт.

Спрыгнув с телеги он осторожно согнул больную ногу.

– Вчера много чего держалось. Пойдём посмотрим. Раздражение и усталость лекаря, чувствовалась в каждом слове.

Я пошёл за ним, чувствуя себя нянькой, которая следит, чтобы ее подопечному не было бо-бо. Берег оказался мягким, следы сапог сразу наполнялись мутной водой. У крайней подводы стояла женщина в старом суконном платке и пыталась завязать тесёмки на детском вороте. Мальчик вертелся, высматривал лодку и сердился, когда мать заслоняла ему вид. Возле колеса сидел широкоплечий мужик с перебитой переносицей, подтягивая ремень на собственной поклаже.

– Долго стоите? – спросил Михаил.

– Со света. Жилин я, Никифор. Вы к Омску?

Кивка было достаточно…

– Вместе бы доехать, коли пустите. У меня товар лёгкий, мешать не стану. Жену с мальчишкой везу, отдельно страшновато.

Он говорил без просительности, скорее прикидывая, как удобнее устроить оставшуюся дорогу. Мне понравилось, что знакомство началось с дела, а не с разглядывания его роста и креста. Жилин, однако, уже успел посмотреть и на то и на другое.

Климов вернулся от переправщиков недовольный. Помост стоял неровно, одна из поперечин была подгнившей, а заменять её собирались после того, как пройдёт скопившаяся очередь.

Нельзя ли подождать, пока вода убудет. Мне показали на серую кромку выше по течению: за ночь туда прибило свежий куст, которого прежде не было.

– Она прибывает, – сказал старший переправщик. – К вечеру, может, вовсе встанем.

Руднев подошёл, придерживая полушубок у горла. Ветер тянул с воды, пах талой землёй и мокрой древесиной. На противоположном берегу тоже происходило движение, но не похоже, что осмысленное.

– Ящик придется нести отдельно, – И люди пойдут без подвод.

Возница начал устраивать пантомиму и всей экспрессией выражая протест: за отдельную перевозку могли спросить ещё денег. Посмотрев на воду, потом на Руднева и сказал, что заплачу сам если понадобится. Лекарь, вопреки ожиданию, не возразил.

До нашей очереди оставалось несколько подвод. Жилин повёл на настил свою телегу, с которой предварительно снял два тюка. Мальчик увязался следом, держась за задок, и мать пошла за ним, чтобы вернуть на берег. Уже когда колесо въехало на помост, Жилин обернулся и велел обоим отойти. Женщина остановилась между телегой и краем настила. Мальчик прижался к её юбке.

Я потом много раз восстанавливал эти мгновения. Наверное следовало окликнуть раньше, подойти ближе, потребовать сперва вывести людей. На самом деле всё произошло, пока я поворачивал голову, услышав треск.

Заднее колесо провалилось между досками. Телегу качнуло, женщина отступила, пытаясь удержать ребёнка, и одновременно шест соскользнул у одного из переправщиков. Лодку развернуло боком к течению. Второй мужик успел крикнуть, чтобы отпустили канат, но на берегу не поняли. Натянутая верёвка прижала судёнышко поперёк струи, через низкий борт хлынула вода, и помост начал уходить из-под телеги.

Я побежал, ещё не решив, что именно буду делать. Я будто со стороны услышал собственный приказ Семёну держаться на берегу и тут же оказался в воде по пояс. Глина под ногами съехала, сапоги перестали находить дно. Холод ударил в грудь так резко, что первый вдох вышел бессмысленным, открытым ртом, будто хотел закричать.

Женщина держалась за край телеги. Ребёнка возле неё не было.

Вода ударила меня боком о настил. Ухватившись за мокрую доску, увидел под ней светлое лицо и нырнул, не успев набрать воздуха. Рука нашла ткань, скользнула по ней, затем зацепилась за жёсткий ворот. Потянул. Ребёнок не двигался: край одежды затянуло между двумя досками.

Пришлось упёресться плечом в обломок поперечины. Под водой звуки пропали, остались только собственный стук в голове и смутное знание, что ещё немного – и он вдохнёт. Рванул доску, та подалась не туда, соскользнула и ударила по предплечью. Ворот остался у меня в пальцах, но стоило потянуть снова, разрывая ткань, и получилось вытолкнуть мальчика вверх, туда, где серое пятно неба дрожало за толщей воды.

Чьи-то руки приняли ребёнка. Я увидел, чьи именно, потому что течение прижало к колесу. Внутри груди что-то горячо сжалось, и паника на короткое мгновение отступила. Это было хуже, чем страх: тело будто получило отсрочку, не спросив, для чего она нужна, а я уже почти согласился ею распорядиться как чем-то надёжным.

Телега дёрнулась. Жилин, оставшийся по другую сторону, пытался удержать жену. Один переправщик подплыл к берегу; второй сидел на уцелевшем краю лодки и бессмысленно грёб шестом по воздуху. Когда я добрался до женщины и перехватил её за одежду под плечами, то почувствовал, как она впилась ногтями мне в шею.

– Отпусти! – крикнул, но она не слышала или паника окончательно отключила ее от реальности.

Я не мог разжать ей руки, не отпустив сам. Если бы не моя сила она бы точно задушила меня. Над головой протянули верёвку, слишком высоко; Жилин ухватился, промахнулся, а потом всё же прижал её к борту. Я подтолкнул женщину к мужу и в знак окончательной благодарности получил локтем в лицо. Во рту стало солоно. На миг я увидел совсем другую воду, возле другого берега, и не понял, откуда взялось это воспоминание – из собственной жизни, из Михаила Андреева, которым я стал, или из лихорадочного смешения всего, что когда-либо пережил, а может это была не вода а звезды полученные в благодарность от спасенной.

Жилин кричал мне в самое ухо. Михаил разобрал только «держи» и «ниже».

Добрались до мелкого места, когда ноги уже почти не слушались. Женщину потащили дальше, на траву; Жилин остался со мной, пытаясь освободить рукав, зацепившийся за расколотую доску. Тащить пришлось вместе с обломком. Когда я поднял руку, чтобы высвободить локоть, то по лицу Жилина понял: делать этого не следовало.

Обломок был тяжёлым, пропитанным водой. На берегу его потом поднимали двое.

Сейчас думать об этом не осталось сил. Следующие полчаса я провел на коленях, кашляя, пытаясь вдохнуть и избавиться от воды, которой все таки нахлебался. Климов пытался меня поднять, ухватив за ворот, но мокрая ткань выскользнула. Тогда Павел опустился рядом, подставил собственное плечо и коротко выругался, когда оба повалились на бок.

Семён принёс полушубок. Он так спешил, что волочил по земле рукав. Руднев был возле мальчика, я упорно пытался разглядеть сквозь чужие ноги, что там происходит.

– Живой?

Климов не ответил, потому что сам не знал.

Мальчик вдруг заплакал – тонко, с обрывающимся вдохом. Мать рванулась к нему, кто-то удержал её, давая лекарю закончить осмотр. Меня трясло так, что зубы стучали друг о друга, а под рёбрами уже нарастал знакомый голод, пока ещё далёкий, но от этого не менее страшный.

* * *

Переправу закрыли. Возле сломанного настила спорили, кто не отпустил канат и кому следовало заменить доски. Их проводник ходил между людьми с мрачным видом, а потом нашёл в стороне пустую пастушью избушку, поднятую на сухом пригорке. Там можно было затопить печь. Внутри пахло мышами и старым сеном; на стене висело деревянное ведро с рассохшимся дном, под лавкой лежала прошлогодняя кость.

Меня заставили раздеться. Руднев осмотрел руку, промыл ссадины, наложил повязку и долго держал пальцы у запястья, сравнивая пульс с собственным счётом. Мои попытки спросить про ребёнка, обрывались нервным требованием сперва перестать мешать и позволить закончить дело.

Аксинья – только теперь я узнал её имя – сидела у другой стены, прижав к себе сына. Жилин, раздобывший где-то сухую рубаху, старательно отряхивал с неё солому. У мальчика были большие уши и длинные мокрые ресницы. Он смотрел на меня недоверчиво, будто именно этот голый бородатый человек стал причиной случившегося.

– Зовут как?

– Ваня, – ответила мать.

Мальчик не подтвердил и не опроверг. Жилин наконец сумел продеть его руки в рукава, и Ваня спрятался в ткани до самого подбородка.

Климов принёс еду. Он выложил на лавку хлеб, кусок холодной каши, завёрнутый в тряпицу, и несколько варёных яиц, которые, судя по обрывку женской брани снаружи, достались ему не без труда. Я начал есть слишком быстро. После третьего яйца Руднев забрал оставшиеся и положил ближе к Аксинье.

– Тебе принесут ещё.

– Я знаю.

– Тогда не смотри так будто людоедство у тебя в планах…

Пришлось отвести взгляд. Стало стыдно: я действительно успел рассердиться на лекаря, отнявшего пищу, и эта мгновенная злость была сильнее всего, что я сейчас чувствовал. Рядом сидел ребёнок, которого я только что вытащил из воды, а собственный взгляд возвращался к хлебу у него в руках.

Кочетов, заметив это, молча отломил от своей доли, но я остановил его.

– Ешь, Семён.

– Я уже.

– Ты с утра ничего не ел.

Кочетов удивился, что я помню, и сунул хлеб за пазуху, словно таким образом спор можно было прекратить. Руднев попросил Павла сходить за горячим. Я пытался успокоить своего внутреннего зверя, сжав здоровую руку в кулак, пока желание забрать чужую еду не стало переносимым.

К вечеру Жилиных разместили в другом жилье, где нашлось место для женщины с ребёнком. Никифор задержался у двери. Он хотел поблагодарить, но все слова почему-то сводились к тому, сколько у него осталось денег и что из товара ещё можно было вытащить. Я остановил эту исповедь, попросив присмотреть за повозками, пока остальные будут сушиться.

Это Жилин понял сразу. Он оживился, подробно объяснил, где поставит уцелевшую телегу, и уже у порога вдруг обернулся:

– Ты ту доску один ворочал и перевел взгляд на перевязанную руку.

– Это со страху.

Жилин помолчал. По его лицу нельзя было понять, поверил ли он, но продолжать разговор он не стал. Когда дверь закрылась, ещё некоторое время слышались его шаги на сухой траве.

Руднев присел на корточки перед печью. Огонь разгорался плохо, из сырых поленьев выступала пена. Лекарь поворошил их кочергой и, не поворачиваясь, спросил:

– Ты был уверен, что выплывешь?

– Я не успел подумать и дышать под водой я не умею,ли вдруг тебе стало интересно.

Лекарь закрыл печную дверцу и сел напротив. В избушке стало сумеречно. За стеной Климов спорил с проводником, где завтра взять другой помост; Кочетов ушёл сторожить их вещи, и впервые за день они остались почти одни.

– Кто поможет?

– Вы же знаете.

– Хочу услышать, как ты скажешь.

Я поднял на него глаза. Усталость делала просьбу непонятно обидной.

– Симбиот. Мой внутренний пассажир. Как ещё его называть?

– А почему именно так?

– Мы это обсуждали.

– Обсуждали, что он с тобой делает. Я спрашиваю про имя.

Я откинулся к стене и тут же отдёрнул больную руку. Под повязкой саднило; но боль была даже желанной, позволявшей задержаться с ответом.

– Потому что мы живём вместе. Он получает тело, я остаюсь жив. В моём времени так называли… Такое сожительство. С пользой для обоих.

– Про твою пользу я знаю. Про его – мы только догадываемся.

Руднев говорил без нажима, и от этого отмахнуться становилось труднее. Взгляд отказывался подниматься в его сторону, словно я был в чем-то виноват. Посмотрев на пол, где растекалась вода от вывешенной одежды. Маленький ручеёк добрался до сапога лекаря, остановился у подошвы и нашёл путь дальше.

– Вам больше нравится «паразит»?

– Мне ни одно пока не нравится. Для книги я бы сперва собрал сведения. А для сна, вероятно, выбрал бы твоё.

Я ожидал продолжения, но Руднев замолчал. Несколько мгновений они слушали, как за стеной ударяют топором по сырому дереву.

– Вы хотите сказать, я себя успокаиваю.

– Ты сегодня смотрел на хлеб у ребёнка так, что я решил попросить его мать выйти. И тебе самому это не понравилось. Ты ведь заметил?

Михаил кивнул, не поднимая головы.

– Потом назвал причиной голод. Совершенно справедливо. Но если бы ты решил, что это чужая воля велит тебе отнять пищу, сидеть здесь было бы тяжелее.

– Она и не велела. Я ничего не отнял.

– Хорошо. Именно это я и видел. Остальное мне неизвестно.

Я потёр здоровой ладонью лицо. Щетина кололась, разбитая губа мешала говорить. Я злился на Руднева за осторожность: хотелось получить возражение, такое же ясное, как распоряжение сменить мокрую рубаху. Вместо этого лекарь оставил наедине с вопросом, от которого я много лет уходил, всякий раз выбирая другое занятие.

– У нас это назвали бы защитной реакцией психики.

Руднев повторил последнее слово, примеряя произношение.

– Душевной?

– Скорее… ум так защищается. Чтобы не думать всё время о том, чего вынести не можешь. Находишь объяснение, с которым легче жить, и привыкаешь. Я говорю «симбиот» – значит, мы друг другу полезны. Значит, я уже не жду от него вреда. Даже когда ничего такого он мне не обещал.

Алексей Матвеевич поправил очки, хотя читать было нечего.

– Он тебе вообще ничего не обещал.

– Зато сделал. Без него я бы умер ещё в той бане. А если не там, так под Эйлау. Или потом, когда…

Я оборвал себя на полуслове. Перечислять все случаи означало снова пройти через слишком многое, к тому же Руднев присутствовал при большей части.

– Я бы уже столько раз умер, что считать надоело. И теперь должен лежать ночами и думать, когда он решит забрать плату?

Вопрос вышел громче, чем хотелось. За стеной перестали рубить, кто-то кашлянул. Я подождал, пока работа возобновится, и продолжил тише:

– Вы говорите, рост остановился, кости почти исправились. Дальше что? Он закончит тело. А со мной закончит? Я про себя, понимаете? Про того, кто сейчас с вами разговаривает.

Руднев не ответил сразу.

– Ты замечал, чтобы забывал себя?

– Я и без него забываю. Голоса, лица, обычные вещи. Не помню запах собственного дома. Того, прежнего. Иногда вспоминаю здешнюю деревню, а там будто не я жил. Или уже я. И попробуйте разберите, что от времени, что от чужой памяти, а что от него.

Он потянулся к узлу, лежавшему у стены, и остановился. Обгорелая щепка оставалась завернута в ткань. Доставать её сейчас значило использовать ребёнка из прошлой жизни как доказательство в споре, который не имел к нему отношения.

– Сегодня под водой я перестал бояться. – На миг. Не потому, что придумал, как выбраться. Просто тело позволило ещё немного. И я подумал: успею. Может, это я решил. А может, ему всё равно, кого тащить на берег, пока есть возможность двигаться.

– Ты тащил людей и прежде, когда не знал, что можешь уцелеть.

– Прежде я тоже не всегда понимал, что делаю.

Руднев устало потёр переносицу. Он выглядел человеком, которого попросили определить болезнь без осмотра и требовали немедленно пообещать выздоровление.

– Михаил, я не могу сказать, что ты останешься прежним. Никто не остаётся. Но и говорить, будто внутри тебя кто-то готовится занять освободившееся место, у меня оснований нет. Ты боишься возможности. Она от этого не становится ни доказанной, ни невозможной.

– Прекрасно утешили.

Лекарь вздрогнул, как от случайного толчка. Я сразу пожалел о тоне.

– Простите.

– Я тоже хотел бы тебя утешить. И меня самого это касается. Мне ведь хочется, чтобы твой пассажир однажды согласился пожить ещё у кого-нибудь. Очень хочется. Потому и спрашиваю: сколько в нашем названии наблюдения, а сколько желания.

Я перевел взгляд на руки Руднева. Лекарь сцепил их на коленях; большой палец медленно растирал сустав соседнего. Ему было пятьдесят с небольшим, возраст, который в прежней жизни не счёл бы старостью. Здесь я видел перед собой уставшего человека, пережившего множество чужих ран, дурной пищи, холода и бессонных ночей. Никакое сравнение с прежним временем не помогало.

– Вы не думаете, что вместе с ним получите что-нибудь лишнее?

– Думаю. Потому и не подставляю тебе руку каждый вечер. И Щеглову не позволил…

Руднев замолчал. Это имя вошло в разговор слишком легко, а дальше говорить стало трудно обоим.

Из-за двери донёсся голос Кочетова: он спрашивал, можно ли занести котелок. Я ответил не сразу. Семён, решив, что не расслышали, повторил громче, и Руднев велел входить. Молодой солдат поставил еду на лавку, старательно не глядя на них, хотя совершенно очевидно понял, что помешал. Потом ушёл, забыв забрать пустую миску.

Я ел медленнее, чем прежде. Голод ещё держал, но уже позволял замечать вкус. В похлёбке попадалась разваренная крупа, пахло луком и дымом. Руднев взял себе немного, соскрёб ложкой прилипшее ко дну и заметил, что Климов опять ухитрился выпросить еды на всех.

– Я всё равно буду называть его симбиотом.

– Называй, но не потому, что доказал.

– Я услышал.

– Просто иначе страшно. Всё время страшно. Даже когда всё хорошо, когда ничего не болит и люди радуются, что я могу работать за двоих. Я не хочу каждый раз думать, сколько меня ещё осталось.

Он удивился, как спокойно это получилось произнести. Руднев подвинулся и снял с верёвки подсохшую рубаху. Проверил ворот, погрел ткань у печи и подал так буднично, будто мы весь вечер обсуждали погоду.

– Тогда не будем сейчас. Рука у тебя твоя, сколько бы ты ни сомневался. Поднимай осторожнее.

Хотелось спросить, узнает ли Руднев перемену, если однажды с ним станет говорить кто-то другой. Но усталость оказалась сильнее страха.

Когда мы улеглись, Алексей Матвеевич некоторое время шарил в карманах, разыскивая маленькую записную книжку. Я слышал, как скребёт перо, и смотрел на полоску света под дверью.

– Только лишнее не записывайте.

– Ты про что?

– Про защиту психики. То что написано пером не вырубить топором. Бумага все стерпит, но лишнего все таки не стоит.

Перо остановилось. Руднев закрыл книжку.

– Хорошо.

* * *

Следующие два дня ушли на новую переправу и ожидание, пока подсохнет поклажа. Я чувствовал себя слабее, чем привык. От резкого движения подступала тошнота, а перевязанная рука плохо держала вес; незнакомая внутренняя работа шла своим порядком и не собиралась сообразовываться с дорожными планами.

Ваня сначала прятался за матерью. На второй день подошёл сам, показал оторванный ворот рубахи и спросил, почему я не развязал тесёмку. Пришлось объяснить, что не сумел найти узел. Мальчик подумал и продемонстрировал, где следовало тянуть.

– Теперь буду знать, – с улыбкой произнес я.

Ваня остался доволен и отправился разыскивать отца. Руднев наблюдал из дверей, но ничего не сказал.

Когда пришло время грузить ящики, Кочетов решительно отстранил его от края подводы. Семён смутился от собственной дерзости, покраснел и стал объяснять, что Руднев запретил, а они с Павлом справятся.

– Верёвку под днище пропусти, – сказал он только. – За крышку не бери.

Ящик подняли без меня. Это оказалось обиднее, чем ожидалось, и одновременно принесло такое облегчение, что пришлось отойти за телегу, будто проверяя заднее колесо.

Жилин ехал с нами до самого Омска. О сломанной поперечине он больше не спрашивал. Аксинья иногда передавала мне кусок хлеба или варёную репу, завёрнутую в край чистой тряпицы. Каждый раз говорила, что осталось лишнее, хотя по тому, как Ваня провожал еду взглядом. Я понимал цену этой щедрости и делил её с мальчиком.

Поздним вечером, на последнем постое перед городом, я достал забытый в кармане обломок карандаша. На чистой стороне дорожного листка записал сегодняшнюю дату, имена спутников и вопрос, который не решился задать Рудневу. Прочёл, долго смотрел, затем зачеркнул только вопрос. Имена оставил.

Утром над дорогой стояли белые облака. В низинах ещё блестела вода, но колёса уже шли по сухой, затвердевшей колее. Климов показывал впереди место, где скоро должен был открыться Иртыш. Мы сидели с Рудневым, и я впервые за несколько дней не прислушивался к тому, что происходит внутри собственного тела.

Глава 4

Город на ветру

Омск, лето 1816 – осень 1817 года

Город начался для меня не с крепости и даже не с Иртыша, а с канцелярии, где три человека почти час решали, кому именно я теперь принадлежу.

Бумага, с которой мы дошли от Польши до Омска, успела промокнуть на переправе, высохнуть у костра, пропахнуть дымом и получить по краю бурое пятно, происхождение которого я предпочитал не выяснять. Здесь её разгладили на столе, прижали чернильницей и читали так, будто между строк мог прятаться отдельный приказ лично для каждого из присутствующих.

Руднёва определили быстрее. Военный госпиталь нуждался в людях, а врач с походным опытом, переживший несколько кампаний и умевший работать там, где инструментов меньше, чем раненых, оказался полезнее, чем он сам ожидал.

Со мной вышло хуже.

– Фельдфебель, – сказал капитан Ладыгин, ещё раз глядя в бумагу. – Грамотный?

– Пишу, считаю.

– Чертить умеешь?

Я уже открыл рот, чтобы ответить привычное «смотря что», но вспомнил, что здесь это может оказаться не шуткой.

– План снять смогу. По образцу – тем более.

Ладыгин поднял глаза.

– А откуда фельдфебелю планы снимать?

– За двенадцать лет службы чего только не заставляют делать.

Это объяснение его устроило. Мне дали несколько дней принять людей, которых определили в гарнизонные команды, сдать имущество и освоиться. Потом внезапно отправили не на плац, а к человеку по фамилии Зорин, который заведовал частью бумаг при штабе и относился к любому неправильно поставленному числу как к личному оскорблению.

На третий день я понял, почему обо мне вспомнили. В Омске создавался штаб Отдельного Сибирского корпуса. Бумаги шли о границе, постах, дорогах, казачьих командах, припасах, людях, которых надо было отправить на сотни вёрст и каким-то образом потом вернуть. Война закончилась, но армия никуда не исчезла – она просто перестала стрелять в французов и начала считать мешки с мукой.