Текст книги "Чужая жизнь (СИ)"

Автор книги: Дмитрий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Я не собирался рассказывать.

После декабрьского разговора с Руднёвым мы закрепили это окончательно.

О симбиоте знают двое.

Я и он.

И так будет, пока один из нас жив.

В январе пришла новость, которая обрадовала Алексея Матвеевича почти как повышение жалования: начал выходить «Военно-медицинский журнал».

– Теперь отправим, – сказал он.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Вы считаете, я два года писал её для печки?

Статью переписывали трижды. Первую версию Руднёв счёл слишком смелой. Вторую – слишком осторожной. В третьей оставил главное: кровь разных людей при смешении даёт повторяющиеся типы реакций; перед переливанием следует проводить пробное смешение; наблюдения указывают на несколько устойчивых разрядов.

Я требовал написать «четыре».

Он написал «по меньшей мере четыре».

– Зачем?

– Затем, что я не хочу умереть идиотом, если через десять лет найдут пятый.

– Не найдут.

– Опять повторюсь, что ссылки на будущее не принимаются научным миром.

– Школьная биология.

– Ещё хуже, особенно если я начну рассказывать где эта школа и кто ее представитель.

Тем временем. Санкт-Петербург, январь 1823 года

В столице первая книжка нового «Военно-медицинского журнала» выглядела гораздо скромнее, чем значение, которое позднее приобретёт само издание.

Ежемесячный журнал создавался по инициативе Якова Виллие – главного военно-медицинского инспектора и президента Медико-хирургической академии. Россия только что вышла из эпохи гигантских войн, военная медицина накопила огромное количество опыта, но этот опыт был рассыпан по полкам, госпиталям, частным записям и памяти отдельных врачей.

Теперь его пытались собрать в одном месте.

Редакторы ждали сообщений из столичных госпиталей, академии, армии и провинции. Большинство авторов писали о вещах понятных: ранениях, лихорадках, ампутациях, лекарствах, санитарных мерах.

Через несколько месяцев среди поступивших рукописей оказался текст из Омска.

Автор – военный лекарь Алексей Матвеевич Руднёв.

Тема – различия человеческой крови при смешении.

Рукопись не выглядела как открытие, которое перевернёт медицину. В ней не было ни громких заявлений, ни объяснения природы реакции. Только таблицы, осторожные выводы и настойчивая рекомендация: прежде чем вводить человеку чужую кровь, проверить хотя бы малое количество вне тела.

Для столичного врача это могло показаться любопытством из далёкой Сибири.

Для нас это было половиной тайны, которую мы уже знали.

* * *

Пётр появился в кабинете вместе с разбитой склянкой.

Ему было семнадцать. Госпитальный ученик, сын умершего унтер-офицера, худой, быстрый и настолько любопытный, что Руднёв в первый месяц трижды обещал выгнать его.

На четвёртый перестал обещать.

Пётр умел читать по-латыни лучше меня, быстро считал, не боялся крови и обладал редким даром молчать, когда не понимал.

Он знал, что Руднёв изучает совместимость крови.

Он не знал зачем это понадобилось в первую очередь.

– Если статью напечатают, я там буду? – спросил он однажды.

– Нет, – ответил Руднёв.

Пётр обиделся.

– Ну, почему?

– Потому что вы разбили три склянки.

– Две.

– Третья ещё цела, но я вас знаю.

Через неделю Руднёв добавил в письмо редакции одну строчку с благодарностью «госпитальному ученику Петру Соколову за помощь в ведении наблюдений».

Пётр ходил счастливый три дня.

Потом случился пожар.

Омск горел уже не впервые. После 1819 года люди боялись огня иначе: стоило запахнуть дымом, как половина улицы начинала вытаскивать сундуки ещё до того, как понимала, откуда ветер.

Но пожар 1823 года оказался страшнее ожиданий. Огонь прошёл по жилым кварталам, уничтожая дом за домом. Позже говорили о почти двух сотнях сгоревших частных строений.

Наш дом уцелел.

Пётр – почти нет.

Он помогал переносить больных из здания, которому угрожало пламя. Уже на выходе рухнула часть навеса. Доска ударила его по бедру и разорвала сосуд.

Когда его принесли, рубаха и штаны были мокрыми от крови.

Я видел такие раны на войне.

Руднёв тоже.

По лицу врача я понял раньше, чем он сказал.

– Перевязать. Жгут выше. Быстро.

Кровотечение остановили.

Но Пётр уже был белым.

Пульс едва находился.

– Нужна кровь, – сказал я.

Руднёв посмотрел на меня.

Мы оба думали об одном.

До этого переливания оставались для нас теорией. Мы читали старые описания опытов, знали о европейских попытках, спорили о технике. Но живого человека перед нами ещё не было.

– Группа? – спросил он.

Пётр участвовал в исследованиях. Его кровь была в таблице.

Четвёртая.

Та же, что у меня.

– Моя подойдёт.

– Подойдёт по тому, что мы умеем проверять.

Резус.

Слово повисло между нами.

– Другого шанса нет, – сказал я.

Руднёв молчал секунду.

– Не вашу сначала.

Он выбрал другого совместимого донора из госпитальной команды. Проверили сыворотку. Реакции не было.

Техника была грубой. Кровь брали малыми порциями и вводили быстро, не давая ей свернуться. Руднёв проклинал инструменты, Пётр несколько раз терял сознание, я держал его и считал дыхание.

Через час лицо стало чуть менее серым.

Пульс усилился.

К вечеру он попросил воды.

На следующий день – есть.

Мы спасли его от кровопотери.

Руднёв сидел за столом и смотрел на руки.

– Это нельзя печатать, – сказал он.

– Почему?

– Потому что один случай ничего не доказывает.

– Он жив.

– Именно поэтому я не хочу превращать его в доказательство.

На третьи сутки у Петра поднялась температура.

Рана была грязной. Пожар, земля, щепки, ткань – всё попало внутрь.

Мы промывали, вскрывали, убирали мёртвые ткани.

Жар рос.

На шестой день Пётр понял, что дело плохо.

– Алексей Матвеевич, – сказал он, когда Руднёв закончил осмотр. – Можно Михаила Андреевича оставить?

Руднёв нахмурился.

– Зачем?

– Поговорить.

Он вышел.

Пётр посмотрел на меня.

– У вас кровь другая.

Я не ответил.

– Не группа. Я видел. У вас порезы исчезают.

Мне стало холодно.

– Ты много чего видел.

– Я не дурак. Попробуйте на мне.

– Что?

– То, что вы с доктором прячете.

Я сидел молча.

Он продолжил:

– Я всё равно умру?

– Не знаю.

– Врёте хуже Алексея Матвеевича.

Пятнадцать минут спустя Руднёв вернулся. Я рассказал.

Он побледнел сильнее Петра.

– Нет.

– Он сам просит.

– Он не знает, чего просит.

– А мы знаем?

Руднёв посмотрел на меня так, что я пожалел о вопросе.

Пётр лежал и слушал.

– Тогда объясните столько, сколько можете, – сказал он.

Мы не рассказали про симбиота.

Даже ему.

Сказали, что мой организм обладает особенностью, которая может быть связана с кровью; что попытка может помочь, не сделать ничего или убить быстрее; что никаких доказательств нет.

Пётр усмехнулся.

– Сейчас выбор богатый.

Руднёв ушёл на час.

Когда вернулся, принёс тетрадь.

– Хорошо. Но только малое количество.

Моя кровь была совместима с его по нашей системе. Это ничего не гарантировало насчёт неизвестного резуса, но ждать было некуда.

Мы ввели небольшую порцию.

Сначала ничего.

Потом Петра начало трясти.

Температура поднялась ещё выше. Пульс участился. Он жаловался на ломоту, потом на сильный жар внутри мышц.

Мы испугались, что убили его.

Через два часа реакция пошла на спад.

Утром он выглядел лучше.

На несколько часов мы поверили.

К вечеру жар вернулся.

Рана продолжала гнить.

Через двое суток Пётр умер.

Руднёв закрыл кабинет на месяц.

Статья к тому времени уже ушла в Петербург.

В ней не было ни слова о Петре.

Я сначала считал это трусостью.

Потом понял: это была единственная форма уважения, которую мы могли ему дать.

Его смерть не должна была становиться красивой цифрой в таблице.

Осенью пришло письмо: рукопись Руднёва приняли к рассмотрению с замечаниями.

Он прочитал, положил письмо в ящик и ничего не сказал.

Вечером я нашёл его во дворе.

– Алексей Матвеевич.

– Не сейчас.

Я уже уходил, когда он спросил:

– Михаил, если бы мы знали, что не получится, вы бы согласились?

Я не ответил сразу, но спустя некоторое время мой ответ больше не требовался.

Руднёв кивнул сам себе.

– Вот поэтому следующий раз будет только с человеком, который способен понять цену.

Это правило оказалось гораздо важнее первого.

Глава 8

Два государя

Омск – Петербург, 1825 – 1826 годы

После Петра мы почти год не переливали никому ничего.

Руднёв продолжал работать с кровью, но теперь относился к каждой пробе так, будто она могла встать ночью и спросить, зачем её взяли. Он расширял таблицы, переписывался с врачами, отвечал на замечания редакции. Статью в итоге напечатали – не на первых страницах и не с торжеством, которого я втайне ожидал, а как обстоятельное провинциальное наблюдение.

Несколько писем пришло из европейской части России. Один врач просил уточнить методику. Другой утверждал, что видел похожее, но считал результат следствием свёртывания. Третий прямо написал, что выводы чрезмерны.

Руднёв был счастлив.

– Вас ругают, – заметил я.

– Значит, прочитали.

Его имя действительно начали узнавать. Не в салонах и не при дворе. В узком кругу военных врачей фамилия «Руднёв из Омска» теперь иногда что-то означала.

Это принесло пользу.

К нему стали направлять сложных больных.

И неприятность.

Сложные больные часто имели влиятельных родственников.

Весной 1825 года в госпиталь привезли молодого чиновника из семьи, связанной с областным управлением. Ему было тридцать с небольшим, он пережил тяжёлую горячку и быстро угасал. Отец просил «применить новый способ с кровью», о котором кто-то рассказал.

Руднёв отказался.

– Кровь не лекарство от всего.

Отец предложил деньги.

Руднёв отказался второй раз.

Я потом спросил:

– А если бы он был подходящим кандидатом? Для передачи.

Он долго на меня смотрел.

– Вы уже людей сортируете? По полезности?

Мне не понравилось, что он прав.

Но я не отступил.

– Если мы когда-нибудь добьёмся передачи, человек получит то, чего нет ни у царя, ни у генерала. Долгую жизнь, восстановление, силу. Мы не можем отдавать это первому встречному только потому, что он умирает у нас на столе.

– Значит, дворянин ценнее крестьянина?

– Дворянин может открыть дверь, которую крестьянин не откроет.

– И купец ценнее солдата?

– Купец может финансировать исследования.

– А хороший лекарь?

Я понял, к чему он ведёт.

– Хороший лекарь ценнее обоих.

– Вот теперь мы пришли туда, куда вы хотели с самого начала.

Мы замолчали.

Потому что главным кандидатом всё равно оставался он.

Тем временем. Таганрог – Петербург, ноябрь – декабрь 1825 года

19 ноября по старому стилю в Таганроге умер Александр I.

Император, при котором Россия прошла от поражения под Аустерлицем до Парижа, умер далеко от столицы. Весть о его смерти отправилась на север дорогами, где расстояние само по себе становилось участником политики.

Петербург узнал не сразу.

И вместе с трауром получил вопрос, который, казалось бы, должен был быть решён задолго до смерти государя: кто теперь император?

По обычному порядку престол переходил к старшему из братьев Александра – Константину Павловичу. Но Константин ранее отказался от прав на престол. Документы существовали. Знали о них немногие. Публичного привычного объявления не произошло.

Николай Павлович, младший брат, сначала присягнул Константину.

Государственный совет тоже.

По столице разошлось имя нового императора – Константин I, человека, который находился в Варшаве и не собирался принимать корону.

Письма шли между Петербургом и Варшавой. Константин подтверждал отказ. Николай колебался не потому, что не хотел власти, а потому, что сама законность перехода престола выглядела опасно запутанной.

В эти недели Россия формально жила в странном промежутке: одному государю уже присягнули, но он не правит; другой должен принять престол, но ему ещё не присягнули.

Для тайных обществ, которые несколько лет обсуждали изменение государственного строя, это стало шансом.

14 декабря, в день новой присяги Николаю, на Сенатскую площадь вышли войска, подчинённые участникам заговора.

Кто-то из солдат верил, что защищает законного Константина. Кто-то просто выполнял приказ офицера. Руководители общества хотели заставить Сенат изменить устройство государства, отменить крепостное право, ограничить самодержавие и провозгласить политические преобразования.

Но планы начали рушиться ещё до выхода на площадь.

Назначенный диктатором Трубецкой не пришёл. Переговоры затягивались. Генерал-губернатор Петербурга Михаил Милорадович пытался убедить солдат разойтись и был смертельно ранен. К вечеру Николай приказал применить артиллерию.

Картечь закончила спор быстрее любых манифестов.

В тот день в Омске я ничего этого не знал.

Я сидел у Руднёва и спорил о том, можно ли считать снижение температуры у больного результатом лечения или обычным течением болезни.

Большая история снова произошла без меня.

* * *

Известие о смерти Александра дошло до Омска с запозданием.

Первым был траур.

Потом началась путаница.

Имя Константина прозвучало вполне официально. Кто-то уже пил за нового государя. Через некоторое время пришли другие бумаги.

Я слушал разговоры и чувствовал неприятное узнавание.

– Что с вами? – спросил Руднёв.

– Вы третий день смотрите на приказы так, будто они сейчас укусят.

Я не хотел говорить. Потом всё-таки сказал:

– Будет Николай.

Руднёв замер.

– А Константин?

– Не станет царём. Откажется. Уже отказался, наверное. Потом в Петербурге будет восстание.

Он медленно закрыл дверь.

– Какое восстание?

– Декабристы.

Слово прозвучало бессмысленно.

– Кто?

Я закрыл глаза.

И вот здесь улучшенная память сыграла со мной злую шутку.

Я помнил школьные страницы лучше, чем хотел. Сенатская площадь. Пять повешенных. Пестель, Рылеев, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин. Ссылка в Сибирь. Жёны декабристов. Пущин. Трубецкой. Черниговский полк.

Но я не помнил достаточно, чтобы что-то изменить.

Не дату смерти Александра – её я вспоминал с сомнением. Не точный состав заговорщиков. Не адреса. Не способ предотвратить события из Омска.

Я знал финал и почти ничего полезного между началом и концом.

– В Петербурге офицеры попробуют поднять войска, – сказал я. – Проиграют. Пятерых казнят. Многих отправят сюда, в Сибирь.

– Вы уверены?

– Да.

– Когда?

– Сейчас. То есть уже, может быть.

Руднёв долго молчал.

– Вот это, Михаил, и есть настоящее проклятие вашего будущего.

Я хотел возразить.

Не стал.

Весть о событиях 14 декабря дошла позже и сначала выглядела совсем не так, как в учебнике.

Не «восстание декабристов».

«Возмущение».

«Мятеж нескольких частей».

«Злоумышленники».

Официальные формулировки были сухими. Разговоры – наоборот. Одни утверждали, что бунтовщики хотели убить всю царскую семью. Другие – что солдат обманули. Третьи шептали про конституцию, хотя половина не понимала, что именно означает это слово.

Я молчал.

Особенно после того, как начальник штаба при мне сказал:

– Теперь за умниками следить будут внимательнее.

Я сразу подумал о наших тетрадях.

О деньгах после пожара.

О странных поездках.

О статье Руднёва.

О собственном теле, которое к сорока годам выглядело слишком хорошо для человека, прошедшего войны.

Впервые за долгое время я испугался не смерти.

Внимания.

Тем временем. Петербург, июль 1826 года

Следствие над участниками тайных обществ шло несколько месяцев. Допросы, очные ставки, показания, списки, попытки понять не только кто стоял на площади, но кто знал, кто говорил, кто собирался участвовать.

Летом приговоры стали окончательными.

Пятерых – Рылеева, Пестеля, Каховского, Сергея Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина – казнили.

Других лишали чинов, дворянства, отправляли на каторгу, поселение, рядовыми в дальние части.

3 июля по старому стилю было учреждено III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – орган политического сыска и надзора. Одним из главных людей нового царствования стал Александр Бенкендорф.

В Петербурге государство собирало последствия мятежа в дела, приговоры и новые учреждения.

В Сибири готовились принимать людей, которых эти решения превращали из гвардейских офицеров и дворян в каторжников, ссыльных и солдат.

10 августа первые декабристы добрались до Омска.

* * *

Я увидел их случайно.

Троих мужчин провели через двор крепости под надзором. Они не выглядели героями учебника. Пыльные, уставшие после дороги, в одежде, которая плохо скрывала, что ещё недавно они носили совсем другое.

– Кто? – спросил я у писаря.

– Из декабристов. Коновницын, Цебриков и Фок. Разжалованы.

Я остановился.

Коновницын.

Фамилия что-то цепляла в памяти, но без подробностей. Цебриков – почти ничего. Фок – тоже.

И от этого встреча стала сильнее.

История в школе оставляет несколько громких фамилий. Реальная история привезла в Омск людей, о которых я почти не помнил.

Один из них посмотрел в мою сторону.

Всего секунду.

Ничего не произошло.

Я не подошёл, не назвал будущее, не сообщил, что через двести лет о них будут писать книги.

Через несколько минут их увели.

А я ещё долго стоял у стены.

После 1826 года я окончательно изменил хранение наших записей. Медицинская часть оставалась у Руднёва – чистая, понятная, пригодная для любого проверяющего. Всё, что касалось симбиота, мы переписали отдельно. Один экземпляр спрятали в доме. Второй – в месте, которое знал только я.

– Паранойя, – сказал Руднёв.

– Через сто пятьдесят лет это будет называться резервной копией.

– Звучит не менее безумно.

Но спорить не стал.

Именно в 1826 году к нам пришло первое письмо от богатой купеческой семьи из Томской губернии. Они слышали о работах Руднёва с кровью. Молодой родственник болел чахоткой. Денег у семьи было много, времени – мало.

Руднёв отложил письмо.

Я прочитал ещё раз.

Томская губерния.

На полях купеческий приказчик приписал названия нескольких мест, через которые можно было ехать.

Одно слово ничего мне не сказало.

Второе тоже.

А потом встретилось: Кия.

Я смотрел на него секунд десять.

Что-то шевельнулось в памяти.

Не карта.

Телевизор.

Документальная передача про золото.

Сибирская золотая лихорадка.

Я ещё не вспомнил подробностей.

Но впервые за долгое время будущее подсказало не ответ.

Направление.

Глава 9

Золотая болезнь

Омск – Томская губерния, 1827 год

Слово «Кия» мучило меня почти месяц.

Я знал, что слышал его раньше. Не здесь – в прежней жизни. Где-то рядом стояли золото, Сибирь, купцы и человек, который нашёл россыпь раньше всех. Но память, ставшая удивительно цепкой к тому, что я видел после попадания, не умела вытаскивать из прошлого то, чего я сам когда-то не запомнил.

Это было важное ограничение.

Симбиот улучшал доступ к памяти.

Он не создавал знания.

Я мог часами вспоминать документальную передачу, но если двадцать лет назад смотрел её вполглаза за ужином, подробности не появлялись по требованию.

Осталось несколько обрывков.

Золото в реках.

Чёрный песок.

Внутренний изгиб русла.

Крупные камни.

Трещины в коренной породе.

И странная уверенность, что настоящая сибирская золотая лихорадка вот-вот начнётся.

Письмо купца дало повод ехать на восток, но не сразу. Руднёв сначала отказал семье в обещании чудесного лечения. Потом согласился осмотреть больного, если тот будет доставлен ближе. Купеческие люди ответили, что молодой хозяин слишком слаб для долгой дороги.

– Значит, поедем мы, – сказал я.

Руднёв посмотрел поверх письма.

– Вы вдруг воспылали медицинским рвением?

– Конечно.

Его укоризненный взгляд заставил меня сказать все открыто.

– Там золото.

– Вот теперь верю.

Служба неожиданно помогла. В штаб как раз требовалось передать бумаги и уточнить несколько маршрутов восточнее обычных моих поездок. Я не мог отправиться к Кии как в отпуск – отпусков в моём понимании здесь вообще не существовало, – но мог присоединить частную поездку к служебной части пути.

Руднёв ехать не смог. Зима оставила ему кашель, который долго не проходил, и я впервые настоял, чтобы он остался.

– Значит, больного не увидим, – сказал он.

– Я привезу описание.

– Вы теперь и диагнозы ставите?

– Я умею смотреть, слушать и не обещать.

– Последнее у вас получается хуже всего.

Тем временем. Томская губерния, 1827 год

В это же время в другом месте человек по имени Егор Лесной уже делал то, о чём я только вспоминал.

О нём потом будут говорить по-разному. Старообрядец. Ссыльный. Беглый. Отшельник. Точные подробности его жизни растворятся в пересказах гораздо быстрее, чем золото в песке.

Но одно останется устойчивым: он знал место, где можно мыть россыпное золото, и держал его в тайне.

Купцы Андрей и Федот Поповы, получившие разрешение искать золотые пески в Сибири, услышат о нём именно тогда, когда сами будут тратить огромные деньги на разведку.

Для купца тайный старатель был не романтическим одиночкой.

Он был указателем.

Где один человек находит золото руками, там капитал может поставить десятки работников, канавы, промывочные устройства, обозы и превратить несколько блестящих крупинок в промышленность.

В 1827 году Поповы искали путь к этой тайне.

Егор Лесной до официальной золотой лихорадки не доживёт. Его найдут убитым – задушенным при обстоятельствах, которые так и останутся мутными.

Я тогда не знал его имени.

Но шёл примерно в ту же сторону.

* * *

Первую крупинку золота я потерял.

Это было даже справедливо.

Два дня я ходил вдоль небольших ручьёв и чувствовал себя полным идиотом. В голове звучали уверенные голоса ведущих из будущего: здесь надо смотреть, там надо промывать, золото тяжёлое, оно оседает.

На деле передо мной были вода, песок, глина и тысячи камней.

Лотка у меня не было.

Я заказал у местного мастера широкую деревянную чашу, похожую скорее на неглубокий таз. Он спросил, зачем.

– Песок промывать.

– От чего?

– От песка.

После этого он решил, что лучше не уточнять, а вдруг это заразно.

Первые попытки закончились ничем. Я зачерпывал слишком много. Слишком резко сливал воду. Не понимал, что именно должен увидеть в остатке.

На третий день заметил тяжёлый чёрный песок.

Вот его я помнил.

Не название минералов. Просто картинку из передачи: чёрная тяжёлая фракция остаётся вместе с золотом.

Я промыл осторожнее.

На дне блеснуло.

Маленькая жёлтая точка.

Я наклонился ближе.

Потом плеснул водой не той рукой.

Точка исчезла.

Я сидел над пустой чашей и минуту смотрел в неё так, будто мог заставить крупинку вернуться.

Потом начал смеяться.

Вот тебе и человек из будущего.

Первое сибирское золото, которое я точно видел собственными глазами, я тут же смыл обратно в реку.

На следующий день нашёл ещё.

Совсем немного.

Через неделю уже понимал, что делаю не так.

Вода сортировала породу задолго до меня. Моей задачей было понять, где она замедлялась и бросала тяжёлое.

Я начал смотреть не на воду, а на её следы.

Внутренний берег поворота.

Низкая ступенька в русле.

Место за большим камнем.

Трещина поперёк течения.

Карман глины под гравием.

Тёмная полоса тяжёлых минералов.

Золото оказывалось там не потому, что ему нравилось место. Оно просто было тяжелее почти всего вокруг и в конце концов проваливалось вниз, туда, где поток уже не мог его унести.

И вот здесь мои преимущества начали иметь значение.

Обычный одиночка не мог каждый раз двигать валуны.

Я мог.

Не огромные каменные глыбы из сказки. Но камни, которые нормальному человеку пришлось бы ворочать вдвоём с ломом, я постепенно раскачивал и сдвигал один.

Под большинством не было ничего.

Под некоторыми оставался только чёрный песок.

А однажды я нашёл трещину.

Сначала в ней блеснули две крупинки.

Я вычистил глину ножом.

Потом ещё.

Крупинки становились крупнее.

Наконец на ладонь выпал кусочек золота размером с ноготь мизинца, неровный, с прилипшим кварцем.

Я сидел в холодной воде и смотрел на него.

В XXI веке я видел золото каждый день – кольца, цепочки, банковские витрины.

Это было другое.

Этот кусочек никто не отлил.

Я вынул его из земли.

И именно в этот момент заболел.

Не телом.

Золотом.

На следующий день я вернулся к ручью до рассвета.

Потом ещё раз.

Потом начал скрывать от людей, куда хожу.

У меня было служебное дело, купеческий больной, письма для Руднёва, сроки возвращения.

Я переносил всё, что мог перенести.

Потому что где-то под следующим камнем мог лежать ещё один самородок.

Это чувство было очень знакомым из будущего. Только тогда оно жило в игровых автоматах, ставках, биржевых приложениях, лотереях. «Ещё раз. Следующий точно будет удачным».

Здесь вместо кнопки была лопата.

Симбиот не давал иммунитета от человеческой глупости.

Наоборот, выносливость делала её опаснее: обычный человек остановился бы от боли в спине, холода, голода. Я мог продолжать.

За три недели я собрал достаточно, чтобы перестать считать поездку развлечением.

Не состояние.

Но уже деньги, за которые многие люди работали бы годами.

Большая часть пришла не из лотка.

Промывка давала мелочь: крупинки, пыль, редкие небольшие зёрна.

Настоящий результат давали ловушки – трещины в коренной породе, карманы за крупными препятствиями, участки, где старые паводки годами перекладывали гравий.

Я начал понимать, где искать их быстрее других.

Не потому, что видел золото сквозь землю.

Потому что замечал больше.

Следы высокого уровня воды на стволах.

Разницу в размере гальки.

Старую протоку, давно ушедшую в сторону.

Чёрный концентрат в щели, которую другой прошёл бы мимо.

И всё это не забывал.

Однажды вечером я разложил добычу на ткани.

Несколько заметных самородков.

Десятки мелких зёрен.

Песок с золотом, который ещё надо было дочищать.

Я почувствовал не радость.

Страх.

Слишком много для солдата.

Слишком мало для промышленника.

Самое опасное положение.

Продать всё сразу – получить вопросы.

Показать место – потерять его.

Оставить – продолжать рисковать жизнью из-за блестящего металла.

На следующий день я впервые заставил себя не пойти к реке.

Поехал к больному купеческому сыну.

Его звали Савва Лукич Артемьев. Двадцать восемь лет. Худой настолько, что кисти казались слишком большими. Кашель, кровь, ночной пот, слабость.

Чахотка.

Я видел таких в армии.

– Доктор приехал? – спросил отец.

– Нет. Я его помощник.

Это было почти правдой.

Я записал всё, что мог: частоту приступов, вид крови, температуру по доступному термометру, аппетит, вес приблизительно, условия дома. Попросил показать прежние назначения.

Отец смотрел недовольно.

– Руднёв с кровью лечит. Деньги есть.

Савва засмеялся и закашлялся.

– Отец думает, если дать болезни больше серебра, она уйдёт к бедному.

Мне он понравился.

И именно поэтому я испугался следующей мысли.

Богатая семья.

Связи.

Деньги.

Образованный сын.

Кандидат.

Я ненавидел себя за то, что оценил умирающего человека как дверь.

Но оценил.

Перед отъездом отец спросил, сколько нужно заплатить.

– За осмотр – ничего.

– А доктору?

– Если он согласится работать дальше, договоритесь с ним.

– А вы чего хотите?

Я подумал о золоте.

– Надёжных людей, которые умеют возить грузы на восток.

Он удивился.

– Какие грузы?

– Пока никакие.

Я вернулся в Омск через два месяца вместо обещанных нескольких недель.

Анна не устроила сцену.

Это было хуже.

Она просто посмотрела на меня и сказала:

– Живой. Хорошо.

Руднёв осмотрел добычу вечером за закрытой дверью.

– Сколько?

– Не знаю точно.

– Вы два месяца ползали по рекам и даже не взвесили?

– Боялся показывать.

Он взял один самородок пинцетом.

– И что теперь?

– Часть продам понемногу. Часть оставлю. Вернусь ещё раз.

– Конечно.

– Что?

– У вас лицо человека, который уже придумал, под какой следующий камень полезет.

Я хотел спорить.

Не смог.

– Это пройдёт, когда заработаю достаточно.

Руднёв рассмеялся.

– Значит, никогда.

Через несколько недель до Омска дошёл слух о странном человеке в Томской губернии, который тайно мыл золото и погиб.

Имени я тогда ещё не знал точно.

Но история про убитого старателя подействовала лучше Руднёва.

Я впервые задумался, что тайна месторождения может стоить дороже самого золота.

Глава 10

Лопаты для золота

Омск – Томская губерния, 1828 – 1829 годы

Второй сезон я начал умнее.

По крайней мере, мне так казалось.

Я взял нормальный инструмент, нанял одного человека для лагеря и лошадей, заранее определил срок, после которого возвращаюсь независимо от результата, и пообещал Руднёву не исчезать на два месяца.

– На сколько исчезнете? – спросил он.

– На три недели.

– Значит, на шесть.

– На четыре максимум.

– Запишу восемь.

В итоге вернулся через пять.

Но золота привёз больше.

Опыт прошлого года экономил дни. Я уже не промывал каждую красивую отмель. Искал признаки тяжёлой фракции, старые русла, выходы коренной породы. Если первые пробы были пустыми, уходил, не уговаривая себя, что «ещё один лоток точно покажет».

Самородки всё равно оставались редкостью.

Именно поэтому каждый бил по голове сильнее водки.

В одном месте мне попалась естественная ступенька скальной породы, пересекавшая поток. В трещинах над ней почти ничего. Ниже – заметный чёрный песок. Я снял гравий, вычистил щель и получил за два дня больше, чем за предыдущую неделю.

В другом ручье потратил четыре дня впустую.

Это хорошо лечило от ощущения собственной гениальности.

Я не был великим геологом.

Я был очень внимательным, очень выносливым человеком с обрывками знаний из будущего и памятью, которая не позволяла дважды совершать одну и ту же ошибку.

Этого оказалось достаточно, чтобы быть успешнее случайного старателя.

Недостаточно, чтобы превратить каждую реку в сундук с деньгами.

Тем временем. Берикуль, август 1828 года

То, что для меня оставалось тайной вылазкой, для купцов Поповых становилось промышленным делом.

После смерти Егора Лесного сведения о его работах не исчезли. Воспитанница или близкая ему женщина указала места поисков. 11 августа 1828 года Андрей Попов подал официальную заявку на участок по реке Берикуль.

Эта бумага стала одной из точек, с которых обычно отсчитывают промышленную добычу россыпного золота в Сибири.

Разница между Егором Лесным и Поповыми состояла не только в происхождении и деньгах.

Один человек мог найти богатую щель, промыть несколько вёдер гравия и спрятать добычу за пазухой.

Купец мог нанять десятки людей, купить лошадей, инструменты, продовольствие, организовать доставку и потратить на разведку сумму, превышающую состояния многих дворян.

Золото переставало быть случайной находкой.

Оно становилось отраслью.

В 1829 году первая Берикульская площадь даст около полутора пудов золота – десятки килограммов металла за один сезон. Ещё через год результат вырастет в несколько раз.

Но вместе с золотом в тайгу пойдут люди.

А людям ежедневно нужны будут вещи, которые сами по себе не блестят.

Лопаты.

Кирки.

Сапоги.

Соль.

Мука.

Лошади.

Верёвки.

Тёплая одежда.

И человек, который способен доставить всё это туда, где вчера не было даже дороги.

Я понял это не в момент, когда услышал о заявке Поповых.

Позже.

Когда увидел очередь за плохой лопатой.

* * *

Лопата стоила втрое дороже, чем в городе.