Текст книги "Безумием мнимым безумие мира обличившие"

Автор книги: Автор неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

С 1-го по 5-е июля 1853 года в Петербурге замечалось необыкновенное оживление. Тысячи людей всевозможных возрастов, званий и состояний, молча, с сумрачными, печальными лицами спешили к Спасской, на Сенной, церкви. Экономные хозяйки, кухарки, мелочные торговцы, пришедшие на Сенной рынок за провизией, оставляли в лавках свои ридикюли, корзины, лотки, и также спешили к церкви Спаса. От Гостиного двора, Перинной линии, всех улиц и переулков, окружающих Сенную площадь, целые толпы народа сновали взад и вперед к той же церкви.

Со стороны можно было бы подумать, что случилось что-нибудь необыкновенное, грандиозное: слишком уже велико было движение. Но ничего особенного не случилось. Произошло лишь самое обычное, ежедневное явление: 1-го числа вечером в тесной квартире Березайских тихо, безболезненно скончался самый скромный, ничем, по-видимому, не выдающийся, старенький, слабенький человек, много лет питавшийся милостыней – раба Божия юродивая Анна Ивановна, так долго старавшаяся, под видом оборванной, грязной побирушки, возбуждавшей то жалость, то отвращение во встречавшихся, избавиться от всего земного, греховного и достичь истинного счастья, соединиться со Христом.

Перед самой кончиной Анна Ивановна, прощаясь со всеми окружающими ее лицами, между прочим сказала:

– Куда, куда не будут просить похоронить меня! Но я желаю лечь в одну могилу со своей матушкой на Смоленском кладбище. Отец Василий знает это место, и он там меня похоронит.

И это предсказание Анны Ивановны исполнилось в точности. Еще до ее кончины монахини женского монастыря в С.-Петербурге, когда они узнали о выборе Анной Ивановной себе места могилы на Смоленском кладбище, стали приходить к ней и просить, чтобы она завещала похоронить себя в женском монастыре и предлагали ей для этого любое место. Но Анна Ивановна ни за что не хотела согласиться на это предложение.

После же ее смерти Преосвященный Нафанаил хотел было похоронить ее на кладбище Александро-Невской Лавры, а преосвященный Игнатий (Брянчанинов), бывший в то время наместником Сергиевой пустыни, – у себя на монастырском кладбище, но никто из них не осмелился нарушить прямой воли усопшей; решено было похоронить ее на Смоленском кладбище и на выбранном ею месте.

Весть о смерти Анны Ивановны быстро разнеслась по всей Сенной площади и по городу, и все знавшие усопшую поспешили поклониться ее праху. Вот отчего и замечалось в Петербурге 1–5 июля 1853 года необыкновенное оживление.

В продолжение 3–4 дней ко гробу Анны Ивановны собирались сотни, тысячи людей.

Маленькая квартирка Березайских, разумеется, не могла вместить всех посетителей: усопшую вынесли в церковь и толпы народа с утра до вечера 2, 3 и 4-го июля, приходили сюда проститься с Анной Ивановной. Слишком три дня продолжался этот наплыв посетителей в храм Спаса; на четвертый день этот наплыв еще более усилился: в этот день отпевали и хоронили Анну Ивановну. Обширный храм не мог уже вместить всех посетителей: многие стояли на паперти и в ограде церкви. Долго длилась архиерейская служба церковная, еще дольше тянулось прощание с усопшей. Все присутствующие непременно желали дать Анне Ивановне последнее целование.

Наконец все было кончено.

Гроб с прахом усопшей был поднят на плечи усердствующих и в сопровождении десятков тысяч людей, в предшествии преосвященного епископа Нафанаила и множества духовенства, при торжественном пении «Святый Боже», его понесли на Смоленское кладбище для погребения на том месте, которое было избрано самой Анной Ивановной.

Торжественность провод Анны Ивановны до могилы, по особому усмотрению Божию, дивно прославляющему своих угодников, еще более усугубилась как бы от случайной причины. Известно, что в 1853 году (начиная с 1848 года) в Петербурге свирепствовала холера, ежедневно уносившая в могилу десятки и сотни людей. Получая мало помощи от тогдашней медицины, измученное и напуганное население столицы обратилось тогда к единой Заступнице рода христианского, Царице неба и земли, и к Господу Богу. Всюду в Петербурге служились молебны, совершались крестные ходы. Точно так же поступило и население Васильевского острова. По усердной просьбе и желанию всех жителей Васильевского острова 5-го июля 1853 года было совершено в Андреевском соборе торжественное архиерейское богослужение с молебствием об избавлении от холерной язвы, а после Литургии крестный ход вокруг всего острова. Литургию, молебствие и крестный ход совершал при участии многочисленного Василеостровского духовенства и при громадном стечении богомольцев, преосвященный епископ Смарагд.

И, вот, в то время, когда крестный ход из Андреевского собора направился по Большому проспекту в Гавань, на углу этого проспекта и 17-й линии с ним встретилось другое торжественное шествие: тысячи людей, в предшествии Преосвященного Нафанаила и множества духовенства, провожали на Смоленское кладбище Анну Ивановну.

Преосвященный Смарагд, хорошо знавший Анну Ивановну при ее жизни, тотчас же остановил шествие крестного хода, благоговейно подошел к гробу Анны Ивановны и провозгласил ей «вечную память».

Десятки, а может быть и сотни, тысячи людей, как один человек, пропели «вечная память». После этого оба шествия направились в разные стороны: одно шествие – с иконами, хоругвями и крестами, при пении «к Богородице прилежно ныне притецем» в Гавань, а другое, с гробом рабы Божией Анны, при пении «Святый Боже» на Смоленское кладбище. К последнему шествию присоединились многие почитатели р. Б. Анны и из насельников Васильевского острова.

Наплыв в этот день народа на Смоленское кладбище был огромный. По словам диакона Н. Исполатова и К. М. Ивановой – участников в погребении Анны Ивановны «народу в этот день было не меньше, чем в день Смоленской Божией Матери», а в этот день на кладбище бывает до 40–50 тысяч человек. Вся Сенная площадь была на кладбище. Вот каким уважением пользовалась почившая и как дивно прославляет Господь Своих угодников.

В девяностых годах XIX столетия могила блаженной представляла собой простую насыпь, обложенную по бокам дерном и покрытую сверху цокольной плитой. На могиле стоял дубовый, увешанный иконами, крест, пред которым теплилась лампада. Из могильной насыпи посетители брали землю и уносили ее домой как верное средство от болезней. Разбираемую ежегодно насыпь приходилось делать вновь, но плита с надписью сохранилась до сих пор.

В конце XIX века одна дама, глубокая почитательница Анны Ивановны, стала хлопотать о том, чтобы над ее могилой была устроена часовенка; она собрала по своим знакомым и почитателям Анны Ивановны рублей сто денег, принесла их к покойному настоятелю кладбища, протоиерею П. А. Матвеевскому и просила его об устройстве часовни. Желание почитательницы Анны Ивановны исполнилось. Могилу привели в приличный вид: обложили дерном и покрыли прежней плитой; поставили новый дубовый крест с неугасимой лампадой, а всю могилу покрыли железной решетчатой, с внутренними стеклянными рамами, часовней.

Почитатели Анны Ивановны сейчас же принесли несколько покровов, икон, крестов, венков; покровами одели могильную плиту, а сверху покровов положили небольшие иконки, кресты; иконами и венками украсили и стены часовни.

Спустя лет пять после этого, когда число посетителей могилы р. Б. Анны значительно увеличилось, явилась необходимость часовню расширить, что опять-таки и было сделано на средства почитателей р. Б. Анны. Самую могилу в это время обложили цоколем, сверху цокольных стенок положили старую плиту; в северной стенке самой могилы пробили небольшое отверстие, откуда посетители могилы берут землю и уносят ее домой, по-прежнему веря, что эта земля лучшее средство от болезней. На восточной стороне часовни в настоящее время повешена большая икона Распятия Спасителя, по бокам ее две меньшие иконы Воскресения Христова и Николая Угодника. Перед этими иконами стоит большой подсвечник с неугасимой лампадой и множеством свечей, возжигаемых посетителями. Другие стены часовни и внутри и отчасти снаружи, а также и самая могила убраны множеством небольших иконок.

Память о блаженной твердо сохраняется в памяти народа. Многие идут на ее могилу, молятся, просят у нее помощи в своих нуждах.

К сожалению, часовня над могилой блаженной Анны была разрушена в годы богоборческой власти.

СТРАННИЦА ДАРЬЮШКА

Русь Святая – хранительница Православия! Сильна была Россия простой крепкой верой, ибо свет Христов осиял все глубины русской жизни. Потому так много святых (порой безымянных) странников ходило по дорогам России, которые, не имея «зде пребывающего града», искали «грядущего». «По земле скитаются, но на небе жительствуют». Это истинные носители духа православия. Среди них и Дарьюшка – подвижница XIX века.

Дария Александровна Шурыгина родилась в конце XVIII века в Новгородской губернии, в глубоко религиозной крестьянской среде, где с детства приобщают богоугодной жизни. В 15 лет оставшись сиротой, она безропотно взяла на свое попечение малолетних брата и сестру, с ангельским терпением неся тяготы нелегкого крестьянского быта. Приютил их к себе дедушка, крестьянин Новгородской губернии, известный по округе и уважаемый всеми за свое благочестие и любовь к ближнему. Господь помогал ему быть исправным крестьянином: он исполнял в срок все повинности, с великой радостью принимал к себе всякого странника, часто делился последним, чтобы помочь своему брату-мужичку, у которого недоставало сил уплатить повинности. Вот как впоследствии описывала свою жизнь в доме дедушки сама Дарьюшка в своих воспоминаниях. «Мы жили с дедушкой и любили его, вместо отца и матери. Дедушка был грамотный и жил по слову Божию. Как только окончит все работы, сейчас, бывало, возьмет книгу и начнет читать вслух. Книг у него было много: Евангелие, Библия и Четьи-Минеи и много еще других. Нрава он был тихого, не любил пустых речей и уж больно был жалостлив к человекам Божиим, т. е. к нищим и убогим. Вся семья повиновалась ему безропотно, хоть он никогда голосом не крикнул, а все таково тихо и благодушно учил нас. Без молитвы у нас никто ничего не починал, и все спешили покончить дальние работы к тому времени, как дедушка возьмется за книгу. Не только своя семья, но даже и соседи собирались к нам в избу с домашнею работою, кто прял, кто ткал, кто шил или вязал. Тишина была такая, что муха пролетит, так слышно, никто слова не промолвит, только слышалось неспешное чтение семидесятилетнего старика. А то читает, читает он, да и остановится и начнет наставлять, как что надо соблюдать закон нашего милостивого Спаса, и слушать Его святых угодников. Все посты мы соблюдали и в церковь по воскресным дням ходили, не отговариваясь работой аль недосугом.

«Для того Господь и дал нам шесть дней», – учил нас дедушка.

Не любил он ни посиделок, ни хороводов, да нам и в голову не приходило уходить из дому: и мирно, и тихо, и хорошо было в нашей избушке. Не раз ходил к деду и наш отец духовный и таково ладно, бывало, вместе гуторят».

И другие условия отроческих лет Дарьюшки благоприятствовали развитию в ней религиозной настроенности и любви к человечеству. Самые обстоятельства жизни побудили ее с ранних лет жить не для себя, а для других. Дед был стар, за ним нужен был уход, а кроме того на руках у Дарьюшки были малолетние брат и сестра. И еще не окрепшая физически, девочка-подросток безропотно и с Любовию берет на свои юные плечи все тяготы домашнего крестьянского обихода. Она успокаивает дедушку-старика, ухаживает за ним, бережет и лелеет его, она – работница и хозяйка в доме, а для брата и сестры она – настоящая мать.

Так протекли ее юные годы в постоянных трудах и заботах о других и для других, и среди всего этого она не имеет времени подумать о себе, не ищет никаких радостей и утех, игр и забав, которые так свойственны юношескому возрасту, а только трудится и молится, и всю свою жизнь, все свои силы, все время отдает на служение другим, и все это так просто и естественно, так охотно и с такою любовью, что все это не в тяжесть ей было, а как приятный долг, в исполнении которого, соединенном с самоотвержением, девушка и не подозревала никакого подвига.

Так текли девические годы Дарьюшки. Были и у нее свои утехи и утешения, но совсем не такие, каких обычно ищут девушки ее лет. Верстах в 12-ти от их села находился Горицкий женский монастырь[7]7
  Воскресенский Горицкий девичий монастырь Новгородской епархии на реке Шексне.


[Закрыть], монахини которого были любимы окрестными крестьянами за свое благочестие и добрые дела.

В свободное время, а это было весьма редко, у Дарьюшки одна только и была радость и прогулка – путешествие в Горицкий монастырь.

В большие праздники она всегда ходила туда на богомолье. Там умилялась она сладостью стройного церковного пения, наслаждалась долготою и благолепием богослужения, любила побеседовать с монахинями, которые и сами вскоре привыкли к ней и привязались за ее добрую, кроткую, смиренную и незлобивую душу. От них Дарьюшка получала помощь и словом, и делом и утешение в тяжелые минуты жизни. С юных лет она полюбила ходить на богомолье в Горицкий монастырь, где всегда находила помощь и утешение. Особенное расположение к ней питали сестры Феофания и Варсонофия, благотворно влияя на развитие ее души.

Вырастив сестру и брата, определив их судьбу – первую выдав замуж, а второго женив – Дарьюшка осталась совершенно одна. Спокойствие духа обрела она в странничестве. Сердце горело желанием посетить святые места православной Руси – источники великой благодатной силы.

Месяца по три, по четыре странствовала Дарьюшка по обителям святым, потом возвращалась в свою мирную хижину и опять становилась неутомимою работницею, заботливо сторожившею всякий случай, где могла кому помочь.

В каждом ее слове, во всей ее жизни было столько любви ко всякой твари Божией, что сердце ее было преисполнено глубокого чувства жалости, любви, сострадания, не только к «человекам Божиим» (так она называла всех: и мужчин, и женщин, и детей), но и к животным, и растениям, и к морю, и к насекомым, везде, во всем она любила дорогое для нее творение Божие. С ней отрадно было поговорить, во всяком горе знавшие ее обращались к ней, у нее искали сочувствия и утешения. Особенно она любила своих «родимых», как она называла нищих и убогих, сирот и вдов.

Но этого Дарьюшке было мало. Любящее сердце ее не позволяло ей долго быть одинокой, и вот, когда уже и брат и сестра ее умерли, она берет к себе дочь последней – свою любимую племянницу Настюшу, с истинно материнскою любовью заботится о ней, прививает к ней свои добрые душевные качества: кротость, благочестие и смирение. Нередко брала она Настю и в богомолье; впоследствии Настя, достигнув 16 лет, вступила в Горицкий монастырь.

Благодаря ее неповторимому «родниковому» языку постепенно открывается внимательному и бережному читателю «потаенный сердца человек» с его истинным богообщением, своеобразным «внутренним деланием». Это богообщение наполняет ее трепетным удивлением пред беспредельностью Божественной любви и совершенной красотой Божественного мира. Непрестанною молитвой звучит ее всегдашнее благодарение: «Нет Тебя, Господи, краше, нет Тебя, Господи, добряе!»

Видно было, что вся ее бесхитростная, смиренная душа всеми помыслами и чувствами неслась к Богу. И во всех затруднительных случаях она обращалась к помощи Божией и святых угодников. В ней не было и тени каких-либо сомнений; душа ее была преисполнена всегда живейшей надежды на Бога, благодарности к Богу, всецелой преданности Его святой воле.

Из своих странствований по богомольям, чаще всего Дарьюшка любила вспоминать о Киеве и Соловецком монастыре, куда она ходила более двадцати раз.

На обратном пути из одного такого путешествия в Соловки Дарьюшка натолкнулась на разбойников. Но разбойники не обидели рабу Божию; потом они раскаялись и сами предали себя в руки правосудия.

Во время пребывания Дарьюшки на богомолье в Киеве в 1845 году, высшее начальство вытребовало в Петербург инокиню Феофанию, с некоторыми избранными сестрами, в том числе и Варсонофиею, для устройства по желанию государя императора Николая Павловича в Петербурге нового женского монастыря (Воскресенского).

Весть об этом, как громом, поразила Дарьюшку. Недолго думая, она сама отправилась в Петербург к своим «монахиням-утешницам» и так торопилась, что даже позабыла захватить с собою теплую одежонку. Это было зимой 1846 года. Дарьюшке было уже за 70 лет, но, свежая и бодрая, дошла она до своих благодетельниц, и с той поры не возвращалась в деревню. И к чему было возвращаться? Ее родимая сторонушка, ее монахини-утешницы были в Питере, и все по-прежнему любили ее, брат и сестра умерли, дети их были пристроены, а любимая ее племянница Настюша, дочь сестрина, с детства своего не расставалась с Дарьюшкой, которая вскормила ее и вырастила после смерти сестры. Настя была кротка, благочестива и смиренна, горицкие старицы выучили ее грамоте. Для утешения Дарьюшки игумения Феофания перевела Настю из Горицкого в Воскресенский монастырь. Настя была слабого здоровья и прожила здесь не более пяти лет, умерла, провожаемая в могилу слезами старушки тетки и общею любовью смиренных отшельниц. Ненадолго пережила ее Дарьюшка, и похоронили ее подле дорогой ее племянницы.

А вот как художественно просто и глубоко поучительно рассказывала сама Дарьюшка о своем путешествии в Петербург.

«И побежал он (т. е. Дарьюшка) по дороге в Питер, бежал-бежал, а вот и широкая волна, по которой, человеки гуторили, ходит огненная труба (т. е. пароход), пока льдинище не затянет воду.

Уж больно холодно стало, а теплой одежонки не захватил с собой дурак; вестимо, колды скоро бежишь, так и тепло. Ну, так и добежал он до берегу; смотрит, стоит какое-то чудище, а из него дымище так и валит, а искры так блестят, и стучит, и шумит и свистит.

– Господи Иисусе Христе! Это что такое?

– А это и есть огненная труба, что без лошадок скоро ездит, словно птица летит, – поучают добрые люди.

Ну, слава Тебе, Господи! Что научил человеков уму-разуму; живая тварь-то не мучится, а железо да дерево трудятся на пользу Божиих людей. Вот и убогого человека отвезет огненная труба в Питер к матушкам!»

Добрые люди ее довезли бесплатно, напоили, накормили дорогою и обогрели.

Так и дошел он, «убогий человек», до Питера, а потом Дарьюшка нашла и дорогих матушек.

Так прибыла и поселилась в Петербурге Дарьюшка. Но и здесь не прекратилось ее странничество по местным богомольям, и здесь не окончились ее подвиги ради Бога и ближних. Особенно душа ее болела и изнывала по ее любимым утешницам-монахиням во главе с матушкою Феофаниею, на которую было возложено государем императором Николаем Павловичем трудное и ответственное дело устройства нового монастыря.

И простая Дарьюшка, несмотря на все свое простодушие и наивность в жизни, своим чутким, любящим сердцем поняла это тяжелое положение новой обители и всю душу свою отдала, чтобы утешить свою любимую матушку Феофан ию и помочь ей в ее горе и затруднениях.

Положение нового монастыря было действительно незавидное. Под него было отведено много места за Московской заставой, но материальной помощи к построению монастыря не было. Положение игуменьи Феофании казалось безвыходным, так что никогда не унывающая Дарьюшка смутилась за свою «генеральшу»[8]8
  Игуменья Феофания была вдова генерал-майора.


[Закрыть].

Но с благословением Божиим да с помощью людей Божиих выстроили сначала деревянную церковь на кладбище да башню. В этой башенке и поселилась Дарьюшка по приказанию и благословению игуменьи, чтобы собирать доброхотные жертвования мимоходящих богомольцев на благоустройство созидающейся обители.

– Освятили башню, – рассказывала Дарьюшка, – украсили святыми образами; кружечку выставили, тарелочку поставили, а мне дураку велели сидеть в башне.

– Пошлет Господь дателя, а ты поблагодари за всякое даяние да в кружечку положи. Наше дело молиться и трудиться, а там Господь все устроит, – говорила Дарьюшке игуменья.

Преданная, любящая Дарьюшка не прекословила и одиноко поселилась в отдаленной от других строений башне. Иногда на смену ей приходили другие старицы, которые, в числе четырех, жили в небольших келейках на кладбище; они же ей и пищу приносили. (Остальные жили временно совсем в ином месте на Васильевском острове). Непритязательная, скромная Дарьюшка молилась и трудилась, и подаяния собирала, не жалуясь на свое одиночество, выносить которое ей, однако, очень было тяжело.

– Летом-то ништо, – вспоминала она об этом периоде своей жизни, – а зимой уж больно жутко приходилось: ни птица тебе не прокричит, ни собака не залает, а людей и днем куда мало! Разве проведут когда светлолобых (солдат) мимо, иль мужички с возами проедут, а то странничка Господь пронесет. Только для быков тут была торная дорожка; вишь гнали их издалека до быкова места. Иной бедняга так тебе умается, что ажно хромать станет: уж таково же жалко станет бедного быка, и заплачет убогий человек Спасу Милостиву: «Господи! Да донеси ж ты бедного быка до быкова места».

Подаяния собирались скудно и мало, но иногда попадались Дарьюшке и богатые жертвователи.

Однажды посетил ее обер-прокурор Св. Синода, которому Дарьюшка и высказала горе новой обители. После этой беседы со старой Дарьюшкой он побывал у игуменьи Феофании и рассказал ей о своей беседе с Дарьюшкой. А вскоре после того государь приказал выдавать по 25 тысяч рублей в год, пока выстроят келии с церковью и больницей, а там явились и другие щедрые жертвователи.

Так игуменья Феофания со своими сподвижницами, среди которых далеко не последнее место занимала смиренная Дарьюшка, выстроила Воскресенский женский монастырь, «с трудами да слезами, молитвою да любовию к каждой душе человеческой» по выражению Дарьюшки.

Не для одних лишь своих утешниц-монахинь, не для одной лишь св. обители жила Дарьюшка и в Петербурге. И здесь она каждую свободную минуту тратила, как прежде, на богомолья. Достигнув престарелого возраста, она обладала необыкновенной быстротой ног и любила ходить, одолевая мороз, зной и усталость. Молодому человеку нелегко было поспеть за ней. Она так никогда и не говорила о себе, что «сходила» куда-нибудь, а всегда «сбегала». Обыкновенно в Петербурге она любила бегать с Васильевского острова от Благовещенской церкви к обедне к Скорбящей (на углу Шпалерной улицы и Воскресенского проспекта) или в Казанский собор. Чтобы доставить ей это удовольствие, игуменья иногда посылала ее с поручениями: зайти с письмом к кому-нибудь из добрых знакомых, очень дороживших посещениями этой простой, любящей старушки. И замечательно, что куда бы ни послали Дарьюшку, она первоначально шла прямо в Казанский собор, здесь стояла обедню, беседовала с нищими и отсюда бежала к Скорбящей, где опять молилась все время, покуда служились молебны, а потом уже идет по поручению или куда ей надобно. Весьма нередко богатые и знатные люди приезжали к матушке игуменье с просьбой отпустить Дарьюшку погостить у них, особенно если у кого кто болен, или какое горе. Все любили эту добрую, простую, скромную старушку, с которой и помолиться, и погоревать было отраднее.

Не раз дивился народ, как, бывало, на роскошных санях сидит в дорогой шубе важный барин и бережно поддерживает рядом с ним сидящую сгорбленную старушку в черном коленкоровом шугайчике, или знатная барыня, в бархате и атласе, прежде чем сама сядет в свою тысячную карету, заботливо усаживает бедную старушку.

Да, это была простая, бедная старушка, но ведь она всюду приносила утешение. Да, это была и по наружности маленькая, сгорбленная старушка, с бледным худым лицом в морщинах, впрочем, всегда опрятная, можно сказать, изящная в своей бедной одежде, – но сколько любви, ума, света было в ее голубых глазах, сколько мысли на ее широком лбу, сколько отрады в ее кротком и приветливом, неспешном разговоре. Всех она горячо любила своим бесхитростным, незлобивым сердцем, всем готова была оказать услугу, помощь и утешение, и, по своей смиренной скромности, едва ли даже и сознавала, как она дорога и необходима каждому.

Вообще же Дарьюшка особенно любила своих «родимых», как она называла нищих и убогих, вдов и сирот. Много добра она им делала, и крепко любили ее за то «человеки Божии».

Такова была всеобнимающая любовь Дарьюшки.

Не менее поразительна ее вера, безусловная, отрицающая даже возможность неверия и соединенная со святой простотой, свойственной только детям и ангелам.

Сила и простота веры Дарьюшки были так велики, что во всяком затруднении, каково бы оно ни было и чего бы ни касалось, она с верой, исполненной смиренного дерзновения, обращалась к неземной помощи и по своей вере получала желаемое, и всякий выход из затруднения объясняла всегда Божественной помощью, ничего не приписывая в этом случае себе.

Она называла себя «худым человеком», «дураком», «сумасшедшим», и в этом кротком смирении проглядывает юродство, в уничижении которого – самая глубокая печать русской святости. Ее всепрощающая милующая душа изнывала и болела от безмерной жалости ко всякой твари.

«Господи, вразуми Ты жалостных разбойников!», «Родимые, не режьте, не губите своих душенек!» – часто слезно молилась она, сама дрожа от страха в своей башенке, куда ее определили собирать пожертвования на святую обитель.

«Наше дело молиться и трудиться, а там Господь все устроит», – с верой наставляла возлюбленная матушка преданную сподвижницу. Эта маленькая бодрая старушка всюду приносила радость и утешение. Ее задушевные рассказы, отмеченные «нездешней» мудростью, «струятся», как живой родник. Суровый подвиг странничества во славу Божию, благоухание добрых дел, смиренное на Бога упование, неоскудевающая милостыня, самоотверженная любовь говорят о высокой мере русской святости, прикровенно и сейчас присутствующей в мире.

Когда Воскресенский монастырь был уже отстроен совсем, каждой инокине дали по келье, «по светлому и приятному уголку», выражаясь словами Дарьюшки. Только Дарьюшка не имела особого уголка своего, а переходила от одной сестры к другой, и все с радостью привечали добрую старушку. Но сама она стала уже тяготиться своей скитальческой жизнью и отсутствием покойного своего уголка. Сказывались уже престарелые годы и подвиги всей ее многотрудной жизни.

Заметив желание Дарьюшки иметь свой уголок, игуменья Феофания воспользовалась этим, чтобы убедить старушку принять постриг.

– И таковы-то добрые до меня матушки, говорила Дарьюшка, все-то, что ни на есть приготовили: на окошечке-то белая занавесочка и беленькая постелька с подушечкой в уголку и столик, а на столике курганчик (самовар) и чашечки, чайку и сахарку не забыли, а в правом углу киота с иконкой, и лампадка перед нею теплится, все как ни на есть монаху приготовили. Спаси их, Господи, не забудь их, как они не забывали меня, бедную сиротину! Вот так и стал он в своей келии жить, Бога благодарить да в путь собираться, когда Господу угодно будет по душеньку послать.

Так окончилась скитальческая жизнь Дарьюшки, и она в монашеском постриге с именем старицы Исидоры (в честь юродивой IV века Исидоры, память 10/23 мая) заняла уже свой определенный покойный уголок, которого никогда еще не имела в жизни, в своей излюбленной Воскресенской обители, подле милых своих матушек.

Приблизительно спустя месяца четыре после иноческого пострига Дарьюшки, когда ей было около 80 лет от роду, в 1854 году 1/14 июля в двенадцатом часу, тотчас после принятия Св. Христовых Таин, прохворав только одни сутки, Дарьюшка скончалась от холеры.

Трогательно было видеть, как спешил весь монастырь, и стар и млад, проститься с любимою всеми старушкою; слова любви, простоты и смирения не иссякали в ее сердце до последнего издыхания. Но никто уже не мог удержаться от слез, когда сама ее благословенная игуменья явилась на последнее свидание с нею, «убогим человеком».

Глазами, полными любви и благоговения, Дарьюшка смотрела на нее.

– Благослови меня, матушка, в дальний путь, не забудь меня в твоих святых молитвах!

Дарьюшка торопила, чтобы ее причастили скорее. Когда ее духовник и любимый друг стал произносить молитву к причащению: «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго», Дарьюшка повторяла за ним громким, никогда до тех пор не слыханным голосом эти слова. Ясно было, что произносила их душа, полная простой веры, нескончаемой любви; ясные, чистые ее глаза были сознательно устремлены на Чашу Спасения; лицо, взгляд, голос просветлели вдохновением, предвкушением блаженства. Невольный трепет благоговения овладел сердцами внимавших и видевших: она беседовала с Тем, Кто обещал невидимо всегда присутствовать при молитве призывающих Его, с Тем, Кто во всю жизнь ее был для нее первым благом, с Тем, Кто, по ее опытному верованию, никогда не отвергает прибегающих к Нему, Кто всегда близок к болезным странникам, всегда разделяет их нужды и печали, не отвергает их слез и скорбей, но, принимая их на себя, дает им взамен вечное блаженство!

– Нет, Тебя, Господи, добряе, нет Тебя краше!

Все плакали, следя за последними минутами умилительной старицы; горько плакала и ее бедная Горюша[9]9
  Так старица называла особо опекаемую ею бедную женщину; сына же ее малого величала Князем.


[Закрыть], стоя у ее изголовья; без слов жаль ей было лишиться сердца, которое любило, так беспредельно любило ее «малого младенца», названного ее Князя.

– Не плачь, Горюша: пора же мне и к Господу явиться.

– Да кому же теперь молиться за Князя? Обеими руками ухватилась старушка за шею Горюши, крепко прижала к умирающей груди, а сама на ухо ей шепчет:

– Не бойся, Горюша, твоя Дарьюшка и там будет молиться, целую вечность молиться за своего любимого Князя.

Это были ее последние слова к Горюше.

Смерть в монастыре производит глубокое впечатление на человека мыслящего. Это не есть несчастье или потеря, или нечто ужасное, неведомое, нет; смерть там – какое-то недосягаемое величие, торжество великое, священное, наполняющее душу неведомою мыслью и благоговением. Умирающий – это любимый общий друг, смерть – это путь неизбежный для достижения вечного блаженства.

Вслед же за этим Дарьюшка тихо предала дух свой Богу, Которого она так возлюбила от самой юности своей. Отпевали Дарьюшку с великими почестями. Ее «благословенная» игуменья, матушка Феофания, и «старица-утешница», мать Варсонофия, ничего не жалели при ее жизни, чтобы утешить ее, «аки малого младенца», и с такою же бесконечною любовью проводили на место вечного упокоения. Каждому хотелось хотя немного понести на себе гроб сердечно оплакиваемой старушки и прощались с ней с искренними рыданиями. В тот же день много нищих, которых Дарьюшка так жалостливо любила при жизни, было угощено поминальной трапезой и деньгами в память новопреставленной старицы Исидоры.