Текст книги "Безумием мнимым безумие мира обличившие"

Автор книги: Автор неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

СТАРИЦА ПОКРОВСКОГО МИХАЙЛОВСКОГО МОНАСТЫРЯ ЕВДОКИЯ-ЮРОДИВАЯ

Старица Евдокия родилась в 1830 г. в г. Туле и была дочерью мещанина Матвея Пляханова. Родители ее были люди высоко благочестивые и скромные; отец служил на оружейном заводе. Евдокия с детства отличалась редкой красотой. В то же время она росла девочкой тихой, скромной, послушной; любила уединение и была задумчива. Пятнадцати лет Евдокия Матвеевна ходила на богомолье к Соловецким чудотворцам, и это путешествие еще более развило ее религиозную настроенность и особенно укрепило ее в преданности Промыслу Божьему. Этому особенно содействовало одно обстоятельство.

На обратном пути, в одном городе, когда у Евдокии не было ни денег, ни хлеба на дальнейший путь, она шла по улице, плакала, а просить милостыни боялась. Вдруг к ней подошел молодой человек и, сказав девушке: «не плачь», дал ей денег. И так скоро стал невидим, что даже крестная, спутница ее, шедшая немного впереди, не видела юноши.

До двадцати лет прожила Евдокия в доме родителей, у которых, кроме нее, было еще два сына. Помогая в трудах матери, она никогда не думала о замужестве, и все ее помыслы были направлены к небесному.

Будучи двадцати лет, Евдокия решилась вступить на путь иноческой жизни. Родители охотно ее благословили на это. Сначала она думала было поступить в свой Тульский монастырь и за советом обратилась к одному юродивому, жившему тогда в Туле и весьма чтимому. Тот лег головою по направлению к г. Михайлову и сказал ей: туда тебе дорога. Следуя этому совету, молодая красивая девушка, с сумочкою за плечами отправилась в Михайловский Рязанский женский монастырь, где и была принята игуменьей Елпидифорой.

Первые семь лет Евдокия прожила здесь как примерная послушница. Кроткая, богомольная, она отличалась трудолюбием и выдавалась своими рукоделиями. Послушной и старательной она была послушницей у самой строгой монахини, а в часы досуга служила и другим престарелым сестрам: кому дров, кому воды принесет, кому и белье вымоет. Ее любили за ее добрый нрав и услужливость.

На седьмом году монастырской жизни Евдокия вступила на путь самого сурового подвижничества, прикрывая его юродством. Первое время ее считали помешанной, но позже поняли ее подвиг.

Усердная и прежде молитвенница Евдокия, с принятием на себя нового подвига, вся отдалась молитве, преимущественно тайной. К богослужению она ходила всегда; становилась у дверей и ранее всех уходила к себе.

Свой строгий подвиг она скрывала под покровом юродства. Постница она была великая. Питалась скудно. По временам она странствовала в Тулу к родным. На салазочках привозила она вареный картофель и хлеб и этим питалась. Бывая в Туле, она время проводила в труде; нередко она привозила полные салазочки белья сестер, которое и мыла. По Туле она всегда ходила с котенком за пазухой, и, когда ее спрашивали, зачем она так делает, отговаривалась, что с котенком ей теплее. Ходила она быстро, говорила мало. Более всего углублялась в себя. Живя в обители, она шила башмаки сестрам и была всегда в дегте; порой вязала шапочки из болотной травы.

Когда она замечала, что кто-либо из сестер начинает ее почитать, с теми она становилась очень резка. Летом одевалась в теплую одежду, а зимой ходила босая, уши в самые сильные морозы держала открытыми и в таком виде ходила в Тулу. Никаких приношений не принимала и говаривала одной близкой ей девушке, что никому не дозволяет носить гостинцы потому, что дозволь только одной, и тогда отбою не будет. Но когда приносили поесть ее кошке, то принимала.

У одной монахини она выпросилась жить на холодном чердаке и там прожила целых семнадцать лет.

Она не раз путешествовала в Киев и летом, и зимою; одетая по обычному, она переносила все трудности пути и любила эти странствования потому, что они давали ей полную возможность быть в совершенном молитвенном уединении. И Господь, видимо, особенно хранил Свою верную рабу.

Однажды, а она больше в дорогах любила ночевать не в деревнях, а где-либо в лесочке под деревцом, когда она отдыхала в лесу, два волка подошли к ней, долго стояли около нее и, не причинив ей вреда, пошли прочь. Когда та девушка, которой она рассказала об этом, спросила блаженную, не боялась ли она, Евдокия ответила, что нисколько, и она им не была помехою. В другой раз она во время самого ледохода благополучно перешла на другой берет реки по льдинам, когда, казалось, не было никакой возможности ко спасению.

После многолетней жизни на чердаке блаженная, много терпевшая от злых духов и злых человек, принуждена была оставить чердак и поселилась в подвале под другой кельей, где и прожила пять лет. Одна близкая к ней девушка так рассказывала про ее житье в подвале: «Я бывала у нее зимой в ее дивном приюте; там окошечки были, а печки не было. Стоишь у нее молча, лишь смотришь, как она живет. На стенах снегу так изобильно, что все покрыто им бело. А она ходит себе как бы по отделанной белым мрамором келье, в холодном подрясничке, в одних чулках, в летнем колпачке». Когда этот подвал понадобился хозяйке, она целое лето прожила в сарайчике. Когда же, с разрешения игумении, один благодетель устроил блаженной собственную, каменную, в 5 аршин келью, блаженная и здесь устроила себе жизнь суровую. Печку она не топила, и в келье был большой холод, дверь к тому же не запиралась почти наполовину. К тому же блаженная завела более двух десятков крупных кур, с которыми и жила постоянно. Были и голуби. Тут были и грядки для птицы и корм. В холодной келье, полной кур, невообразимо грязной, блаженная отгородилась этим убожеством от людей и вся отдавалась молитвенному подвигу.

Будучи усердной тайной молитвенницей, блаженная Евдокия всегда говела своевременно, и в день принятия Св. Христовых Таин ее приятное, одухотворенное лицо сияло неземной радостью. Игуменья к ней относилась покровительственно, и она к ней была почтительна, а в день ангела игуменьи блаженная всегда поздравляла ее, принося просфорку. Но когда игуменья что-либо дарила из одежды – не брала. Вообще она отличалась редкой нестяжательностъю. Если что иногда для утешения преданных и возьмет, то вскоре же и отдаст кому-либо. Брала лишь иногда немного крупы, которой и питалась. Сама ничего не брала, а других учила творить милостыню. Одна монахиня хотела подарить ей подрясник. Блаженная на это сказала, что придет скоро и возьмет. И немного спустя послала к монахине бедную странницу, нуждавшуюся в одежде, которой и был отдан подрясник. Когда же принесли ей одеяло, завещанное ей одной умершей монахиней, Евдокия упросила отнести его обратно и отдать кому-либо нуждающемуся, говоря: что несете мне? Я разве бессмертная? В келье ее были только иконы, столик и скамеечка, ветхая одежда и немного убогой посуды, в которую она порой брала немного пищи с трапезы. В теплую баню она никогда не ходила; нередко обтиралась снегом. Для молитвы она уединялась на верх кельи, где у нее стоял и гроб.

Такими суровыми подвигами поста и всякого изнурения блаженная покорила плоть духу, очистила себя от всего страстного и укрепилась в борьбе с духами злобы. Брань она вынесла сильную, но бесов победила силою имени Иисусова и постом.

Милость Божия почила на ней, и Господь еще при жизни удостоил ее дара прозрения и совета. Многим она предсказывала скорую кончину и увещевала каяться в грехах своих. Когда она видела доброе, готовое к воспринятию доброго совета сердце, вся воодушевлялась и иной раз по несколько часов мудро говорила о спасении.

Когда к ней обращались за советом и не исполняли его, терпели неудачу. Одна торговка кружевами всегда брала ее благословение на поездки и слушалась. И была в удаче. Однажды блаженная посоветовала ей ехать с товаром в г. Мценск, а оттуда проехать в Оптину к о. Амвросию. Та не послушалась, поехала из Мценска, где продала половину товара, в другой город, и, потеряв там то, что ранее выручила, вновь ничего не продала. Блаженная советами своими удерживала людей от предстоявших им несчастий, укрепляла к перенесению скорбей, напоминала забытые проступки, увещевала жить благочестиво. В числе ее почитателей были и инокини, и миряне. В обители передается немало рассказов о прозорливости блаженной.

Немало она перенесла лишений, обид и оскорблений, немало было поднято ею добровольных подвигов самоотречения. Один раз в пути она была ушиблена лошадью; другой раз обожгла спину. К старости от холода и долгого молитвенного стояния ноги ее стали очень больны, опухли и почернели; незадолго же до смерти некоторые из пальцев на ногах отпали. Но она все терпела. Так же безропотно она перенесла тяжелую предсмертную болезнь.

Пред смертью она неоднократно исповедывалась и приобщалась Св. Христовых Таин; со всеми простилась; все свое убогое имущество велела поделить между сестрами и тихо почила на 61 году жизни, 24 октября 1890 г.

Она была погребена близ алтаря, с юго-восточной части Покровского храма.

Под сороковой день после своей смерти блаженная Евдокия явилась во сне одной монахине и сказала: что она обрела милость у Господа. Вся она была дивно прекрасна, и лицо ее сияло неземной радостью. Когда же монахиня попросила ее молитв, блаженная сказала: «За то, что вы поступили после моей смерти по-матерински; то и я не оставлю вас. И прибавила: только и сама постарайся подвизаться. В церкви всегда стой со страхом, помни, что это дом Божий; да и ночью встань да помолись»!

БЛАЖЕННАЯ СТАРИЦА ЕВФР0СИНИЯ, КНЯЖНА БЯЗЕМСКАЯ, ФРЕЙЛИНА ИМПЕРАТРИЦЫ ЕКАТЕРИНЫ II

Третьего июля 1855 года в селе Колюпанове, Алексинского уезда, Тульской губернии, в доме помещицы Натальи Алексеевны Протопоповой скончалась «неизвестная старица, блаженная Евфросиния Григорьевна», как значится в метрической книге Казанской церкви названного села. Полная трудов и лишений подвижническая жизнь почившей, ее самоотверженная любовь к Богу и ближним, ее богатые духовные дарования, которые она снискала себе у Подателя всяческих благ своей неустанной молитвой, строгим воздержанием и неусыпным бдением: дар прозорливости и исцелений – все это еще при ее жизни укрепило за ней в народной вере имя «святого человека».

О годах детства, отрочества и ранней юности блаженной старицы Евфросинии почти ничего не известно. Она родилась приблизительно в 1758 или 1759 г.

Что же касается родителей старицы, то сама блаженная от некоторых не скрывала, что она «знатного происхождения», а среди людей, близко ее знавших, настойчиво говорили о ее происхождении из рода князей Вяземских.

Известно, что при святом крещении она получила имя не Евфросинии, а Евдокии, но это обстоятельство старицей тщательно скрывалось и обнаружилось лишь случайно.

Образование свое блаженная получила в Петербурге в Смольном институте и принадлежала к его первому выпуску. По окончании института блаженная была фрейлиной при дворе императрицы Екатерины II, которая часто, как рассказывала старица, в минуты грусти проводила с ней время в присутствии Александра Львовича Нарышкина. Очевидно, старица Евфросиния была интересной собеседницей для императрицы.

Из тогдашнего высшего столичного общества блаженная была хорошо знакома с семьей знаменитого Суворова, с семейством известного в свое время князя Юрия Владимировича Долгорукова, с дочерью которого Варварой Юрьевной была дружна; знакома была с княгиней Вяземской – женой калужского губернского предводителя дворянства, и с Екатериной Григорьевной Болтиной, впоследствии тайно навещавшей ее в Серпухове.

Как долго вращалась она в этом шумном блестящем кругу, к сожалению, не известно. Известно лишь, что в самую цветущую пору своей жизни она вместе с двумя другими фрейлинами, Марфой Яковлевной Сониной и девицей Содомией, под влиянием каких-то особых сокровенных обстоятельств решила тайно покинуть дворец и взять на себя тяжелый крест подвижничества. Решение было принято твердо, бесповоротно. Оставалось только выбрать удобный момент для его осуществления.

И вот, воспользовавшись пребыванием двора в Царском Селе, в один из летних дней эти три фрейлины, оставив свои платья на берегу одного из больших царскосельских прудов, чтобы этим самым дать повод думать, что они, купаясь, утонули, и таким образом скрыть свои следы, переодеваются в костюмы крестьянок и отправляются странствовать.

За время этого странствования блаженная старица Евфросиния побывала в нескольких монастырях, где несла разного рода послушания. Так провела блаженная целый ряд лет. Постоянным трудом, всякого рода лишениями, неустанной борьбой со слабостями человеческой природы, распиная свою плоть, возводила она бессмертный дух свой, пламеневший любовью к Небесному Жениху Христу, от силы в силу, от совершенства к совершенству, пока он, достигнув высоты бесстрастия, не почувствовал себя совершенным владыкой плоти. Тогда старица, находя себя уже достаточно подготовленной к высокому молитвенному подвигу, идет в Москву к митрополиту Платону, открывает пред ним сокровенные тайники своей чистой души и просит помочь укрыться от преследований мира под покровом всегдашней неизвестности. Мудрый архипастырь, предварительно убедившись в искренности ее желания, чистоте намерений и непоколебимой твердости решения, отправляет ее с собственноручным письмом, напутствованным благословением и наставлением под вымышленным именем «дуры Евфросинии» в преобразованный им в 1806 г. из мужского в женский Серпуховской Владычный монастырь.

Здесь, принятая игуменьей по письму митрополита очень милостиво, блаженная вручила ей и свой вид, в котором она значилась дочерью сенатора. Так водворилась старица Евфросиния в Серпуховском Владычном монастыре, где и начала она свой великий подвиг юродства Христа ради, который продолжала до самой блаженной кончины своей.

Поселившись сначала в самом монастыре в особой уединенной келлии, блаженная старица после целого ряда выпавших ей на долю и перенесенных с глубоким, истинно христианским смирением и терпением тяжелых искушений была вынуждена покинуть монастырь и поселиться вне его – в расстоянии 100 саженей от монастырской ограды в тесной избушке. В этой убогой келлии блаженная Евфросиния с еще большим рвением стала предаваться избранному ей роду подвижничества.

Однажды у нее в келлии случился пожар: кто-то из озорников в окно бросил пук соломы с огнем, и келлия загорелась. Старица так обожглась, что шесть недель после этого лежала без движения и всякого призрения; ворон, которого она кормила, когда была здорова, не оставлял ее: он приносил ей пищу и питие и влагал ей в уста.

Свою убогую келлию юродивая никогда не чистила. Пол был завален остатками пищи животных, которые здесь же, в келлии, и кормились в особом, стоявшем на полу, корытце. Когда наступало время кормить животных, блаженная подходила к корытцу и стучала по нему палкой. Тогда ее любимые кошечки и собачки, слыша знакомый звук и отлично его понимая, в одну минуту собирались около корытца, и старица кормила их, ласково приговаривая: «Кушайте, кушайте, дорогие мои!»

Воздух в келлии был страшно тяжелый. Обыкновенному человеку было трудно дышать в этом помещении, которое, кстати сказать, в жару топилось, а зимой почти нет.

Как-то, часто наезжавшая к старице из Москвы игумения Евгения Озерова, сказала ей: «Матушка, зачем вы держите животных? Такой ужасный воздух!» На это блаженная с улыбкой ответила: «Это мне заменяет духи, которые я так много употребляла при дворе».

Животных блаженная очень любила, за что и сама с их стороны пользовалась тем же. Бывало, стоило ей только показаться из своей хижины, как на голове и плечах у нее уже сидели голуби; стая ворон и галок неотступно вилась над нею, шла ли она пешком или ехала в кибиточке, запряженной лошадкой, подаренной ей княгиней Хованской. Ездила старица не иначе, как шагом, причем всегда в обществе своих четвероногих и пернатых друзей: кошка, собака и петух были ее постоянными спутниками, занимая места около нее в кибиточке.

Обыкновенно и летом, и зимой подвижница одевалась в рубашку толстого неваляного серого сукна (власяницу). Лишь изредка зимой, в большие морозы и то только для проезда в город, надевала она имевшийся у нее мужской нагольный тулуп. Ходила блаженная всегда босая. Голова у нее была стриженая, иногда она обматывала ее тряпицей или надевала на нее шапочку с опушкой. На шее юродивая носила медное ожерелье и медную цепь, на которой висел тяжелый медный крест величиной около четверти. Кроме того, под своей единственной одеждой великая подвижница носила еще тяжелые железные вериги, но это было ее глубокой тайной, которую она, как говорит об этом случай с помещицей Дубровиной, тщательно скрывала даже от лиц, крепко ею любимых и в других отношениях пользовавшихся ее доверием.

Спала блаженная на голом полу вместе с собаками. А если кто-либо из посетителей спрашивал, зачем она позволяет собакам спать с собой, старица смиренно отвечала: «Я хуже собак».

Никто никогда не видел, чтобы она лежала всем телом.

Пищи для себя блаженная не готовила, не ходила она и в монастырскую трапезу, а брала лишь хлеб и квас с монастырской кухни, да изредка пила чай – этим и питалась.

Выходя из своей келлии, обыкновенно с палкой в руках, она шумела, кричала и пела. Своей палкой юродивая иногда ударяла монастырских сестер, но никто не обижался на нее за это. По ночам она имела обыкновение ходить вокруг монастыря и петь, иногда забывалась и кричала.

Днем старица ходила в монастырский бор, где собирала грибы, цветы и разные травы. Эти травы она потом раздавала обращавшимся к ней за помощью больным, приговаривая: «Пейте, будете здоровы». И больные по вере своей получали облегчение или полное исцеление от недугов.

В церковь она ходила не всегда: в раннюю обедню старица имела обыкновение молиться в своей келлии и в это время уж никого к себе не впускала. А когда бывала в церкви, то почти не стояла на одном месте; она больше ходила по храму.

В праздник Крещения Господня блаженная имела обыкновение ходить с крестным ходом, совершаемым из Серпуховского собора на реку Нару (на старом базаре) и погружаться в Иордан. Тотчас по окончании молебна, она в своем сером суконном балахончике, не обращая внимания ни на какой мороз, опускалась в освященную воду и, выходя из нее, говорила окружающим: «Идите ребята, горячая баня, ступайте, мойтесь!» Балахончик на ней, разумеется, сейчас же замерзал, а она в этом мерзлом капотике, босая, шла, бывало, не спеша, в свою убогую келлию.

Говела блаженная всегда Великим постом на Страстной неделе, исповедывалась у монастырского духовника и в Великий четверг причащалась.

Строгая по отношению к себе, всегда и во всем себя ограничивавшая, намеренно подвергавшая себя разного рода стеснениям, неудобствам, лишениям, блаженная не могла спокойно смотреть на людское горе, на людские страдания и скорби. При виде обрушившейся на человека тяжелой невзгоды, она всегда спешила к несчастному со своей молитвенной помощью.

Однажды Серпухов и его окрестности посетило большое несчастие: в течение лета не выпало ни капли дождя, стояла страшная засуха, трава вся выгорела, земля потрескалась, люди изнемогали от жары, скот падал от голода.

Среди одного из этих невыносимо знойных дней к игумении Владычного монастыря входит блаженная старица и с укоризной в голосе говорит: «Чего сидишь?!..» и затем повелительно добавляет: «Сейчас же зови священника! Пойдемте в поле молиться!»

Игуменья повиновалась, пригласила священника, и все пошли в поле молиться о дожде. Старица, разумеется, была тут же. Кончался молебен, священник читал молитву о ниспослании дождя, как вдруг полил сильный дождь, быстро напоивший землю.

Все, видевшие это, тогда были крепко уверены, что за молитвы старицы помиловал Господь людей своих, так как все не только в городе, но и в окрестностях хорошо знали святую строгость ее подвижнической жизни.

Строго подвижническая жизнь блаженной старицы Евфросинии была хорошо известна и Московскому митрополиту Филарету, который, за время пребывания старицы в Серпуховском Владычном монастыре, неоднократно посещал его и всегда с большим вниманием и уважением относился к юродивой.

Старица обыкновенно встречала архипастыря вне монастырской ограды и, когда принимала от него благословение, благоговейно целовала его руку. Маститый святитель в свою очередь лобызал руку старицы. Затем, находясь в монастыре, он много времени проводил в беседе с подвижницей, то прогуливаясь с ней по монастырю, то навещая ее в убогой келлии.

Слава о ее подвигах привлекала к ней множество посетителей и посетительниц. Многие издалека приходили и приезжали навестить великую подвижницу, и она никого не отпускала без слова назидания, часто обнаруживая при этом удивительный дар прозорливости.

Так, однажды помещица села Коростина, Алексинского уезда, Тульской губернии М. С. Пушкина с казначеем одного монастыря отправилась в Москву. Дорога лежала через Серпухов. Перед Серпуховом они в своем разговоре коснулись, между прочим, вопроса о том, как лучше обращаться с подчиненными. Но ни та, ни другая из собеседниц не могла подыскать на него удовлетворительного ответа, так как обе сходились на том, что нельзя обращаться ни кротко, ни строго: поступать строго – будут роптать, обходиться кротко – избалуешь. На этом разговор их и оборвался. Въехали в Серпухов и вспомнили, что матушка здесь – решили навестить ее.

Пришли. Матушка приняла их очень ласково, долго с ними беседовала о разных вещах, а когда стали прощаться, она вдруг, обратившись к Пушкиной, без всякой связи с предыдущим разговором наставительно заметила: «Кротче-то, дочка, лучше».

В семье серпуховского купца Георгия Васильевича Плотникова блаженная старица Евфросиния особенно любила проводить день своего Ангела – 25 сентября. Приезжая в этот день к Плотниковым, старица всегда привозила с собой собственного приготовления сдобный пирог с цыплятами.

Самому Георгию Васильевичу по делам часто приходилось выезжать в Москву, и блаженная не раз в его отсутствие приходила навестить его жену Агриппину Феодоровну. Во время одной из таких поездок Георгия Васильевича, старица, придя к его жене, стала настойчиво твердить: «Плачьте, плачьте…». Окружающие недоумевали, что бы это могло значить, но скоро недоумение их разрешилось: было получено известие, что Георгий Васильевич на обратном пути из Москвы скоропостижно скончался в городе Подольске. Агриппина Феодоровна осталась вдовой с малолетними детьми, и ей действительно пришлось пролить много слез.

Но не суждено было блаженной старице Евфросинии окончить путь своей подвижнической жизни в Серпухове. По наветам исконного врага рода человеческого зависть и злоба людская воздвигли гонение на смиренную подвижницу, и она, подчиняясь гонителям, в начале 40-х годов XIX века была вынуждена покинуть Серпухов, где протекло около тридцати лет ее подвижнической жизни.

Покинув Серпухов, блаженная старица Евфросиния поселилась в Колюпаново, где и оставалась до самой блаженной кончины своей.

Перебравшись в Колюпаново с одной святой иконой, блаженная старица Евфросиния и здесь нисколько не изменила своего прежнего образа жизни.

Глубоко чтившая старицу Н. А. Протопопова выстроила было для своего «сокровища», как она часто называла блаженную, отдельный флигель со всеми удобствами, снаружи обсадила деревьями и обнесла оградой, но блаженная поместила в этом домике свою корову, а сама поселилась в доме Протопоповой в маленькой квадратной трехаршинной комнатке по соседству с дворовыми девушками. В этой крохотной каморке с ней ютились куры с цыплятами, индейки, кошки с котятами и две собачки. И все эти четвероногие и пернатые обитатели небольшой комнатки, занимаемой блаженной старицей, находились в полном мирю и согласии друг с другом и в совершенном подчинении у своей повелительницы.

Подвиги ее были поистине велики. И лишь одни бессловесные были их свидетелями.

Впрочем, в особенные дни, как например, в дни принятия Святых Таин, блаженная высылала из келлии животных и оставалась в ней одна. Восприяв в себя Самого Христа, она считала необходимым пребывать в совершенной чистоте.

Пищи подвижница употребляла всегда очень мало, может быть несколько золотников в сутки. И все, приносимые ей блюда, она отдавала своим четвероногим и пернатым друзьям, а сама довольствовалась тем, что оставалось от них.

Для услуг домашнего обихода блаженная брала к себе ту или другую из женщин.

Одно время всех очень удивляло то, что матушка, взяв прислуживать себе глухонемую, с которой можно было объяснятся только знаками, говорила ей: «Немая, сделай то-то». И та в точности исполняла приказание. Например, старица говорила: «Немая, подои корову». Та брала подойник и шла доить. «Немая, топи печь», – та несла дров и затапливала печь. «Позови мне такого-то человека», – та отправлялась и приводила того, кого нужно. Случалось даже и так, что блаженная из своей комнаты отдавала приказания немой, находившейся в другом помещении, и та в точности исполняла их.

Иногда подвижница на некоторое время оставляла свою келлию, чтобы «полежать на вольном просторе». Но где ж она ложилась? Под тенью развесистого дерева? В прохладе зеленого сада? На мягкой шелковистой зеленой траве среди благоухающих цветов? Нет! На навозе около конюшен и скотных изб. Это было обычным местом ее отдыха. Здесь юродивая часто леживала не только летом, но и зимой, всегда босая, в одном ватном капотике.

Любила она ходить по окрестностям села Колюпанова, но только там, где было потише да поглуше. С особенным удовольствием и особенно часто старица посещала находящийся приблизительно в расстоянии одной версты от села овраг, довольно крутые склоны которого были покрыты густым лесом, а по дну протекал и теперь протекает небольшой ручеек, известный здесь под именем речки Прошенки. Сюда любила уходить блаженная от людского шума и мирской суеты, чтобы здесь в совершенном уединении умом и сердцем возноситься в царство неприступного света, где обитает Тот Невидимый и Непостижимый, всемогущая десница Которого создала все и всем управляет.

В сороковых годах XIX столетия в одном из склонов этого оврага на месте своих уединенных подвигов блаженная собственными руками ископала небольшой колодец, и когда больные обращались к ней за помощью, она часто говорила им: «Берите воду из моего колодезя и будете здоровы». Больные с верой почерпали воду из «матушкина колодца», как называли его окрестные жители, и действительно получали исцеление или облегчение своих недугов.

Приходила иногда блаженная старица и на берег реки Оки. Строитель Николаевского женского монастыря Калужской епархии иеросхимонах Герасим (Брагин) рассказывал духовнику Тихоновой пустыни – иеромонаху Пимену, как он в годы юности, занимаясь с отцом рыбной ловлей по реке Оке и часто приставая к берегу против села Колюпанова, встречал выходившую из леса старицу – блаженную Евфросинию; как она вместе с ним выбрасывала из невода мелкую рыбу обратно в реку, давая этим понять, что даром Божиим нужно пользоваться разумно, и как их обоих за эти проделки бранили рыбаки и отгоняли прочь.

Не оставляя своего подвига юродства Христа ради, блаженная старица Евфросиния не забывала дел любви и милосердия. Всякая скорбь человеческого духа и тела, всякое горе людское всегда находили сочувственный отклик в ее по-матерински нежном сердце; и она постоянно спешила туда, где была нужна ее молитвенная помощь или утешающее и умиротворяющее ее слово. Она и здесь была благодатной молитвенницей за страждущих как духовно, так и телесно, утешительницей скорбящих, примирительницей враждующих. Часто, нежданная, появлялась она там, где было горе, и приносила с собой радость и утешение. Она, по Апостолу, была «всем вся», и богатства духовных дарований она стяжала не для себя только, а для всех…

Но были у старицы и свои присные по духу. Среди этих-то присных главным образом и проявлялись богатые духовные дарования подвижницы – дар прозорливости и исцелений.

Особой любовью старицы пользовался Алексей Иванович Цемш, служивший в то время управляющим на Мышетском чугунолитейном заводе княгини Екатерины Алексеевны Бибарсовой, расположенном верстах в 5-ти от Колюпанова. Его блаженная иначе не называла, как сынок или Алеша. Такая любовь подвижницы была ответом на безграничную преданность и истинно сыновнее уважение к ней со стороны Алексея Ивановича, не щадившего ничего для нее.

Желая как можно чаще видеть у себя глубоко почитаемую им матушку Евфросинию и, в то же время, не имея в своем доме для нее подходящего помещения, он построил в своем саду исключительно для нее уединенную, довольно красивую келлию, обставив ее всеми удобствами. Сюда-то, к А. И. Цемш, чаще всего и выезжала из Колюпанова блаженная старица.

На Мышеге, как и в Колюпанове, почти не было дома, где бы не могли рассказать о том или другом случае из жизни матушки Евфросинии, свидетельствующем или о ее прозорливости, или о благодатной силе ее молитв. Здесь, а также и в других местах, духовником блаженной старицы Евфросинии о. Павлом Просперовым, а отчасти и священником о. Павлом Соколовым в свое время было собрано и записано достаточное число случаев из жизни подвижницы, относящихся ко времени ее пребывания в селе Колюпанове и как нельзя более ясно отражающих в себе всю полноту ее духовных дарований.

Вот несколько таких случаев, явно свидетельствующих о прозорливости блаженной старицы.

Жена священника Павла Просперова, Матрена Алексеевна, будучи еще девушкой, попросила однажды своего отца послать за старицей, на что отец сердито ответил: «Какие у тебя кучера посылать за ней? Да и на что она тебе?» Та замолчала. Случилось после этого отцу быть в доме Протопоповой. Неожиданно встретившись там с матушкой Евфросинией, он любезно сказал ей: «Что же вы, матушка, никогда не пожалуете к нам?» – «Какие у тебя кучера? Да и на что я тебе?» – резко проговорила старица.

Однажды блаженная сообщила Н. А. Протопоповой: «Я видела во сне, что к тебе идет от церкви архиерей, такой черный, как будто Димитрий Ростовский». Все слышавшие подивились этому, а затем предположили, что, может быть, придет какой-нибудь странник по имени Димитрий.

На Тульской кафедре в это время был преосвященный Дамаскин, и не было никаких слухов о его перемещении и замещении. Но через два года после этого Тульскую кафедру занял преосвященный Димитрий (впоследствии архиепископ Херсонский).

В первую же свою поездку по епархии он посетил город Алексин и село Колюпаново, осмотрел храм, а из храма пошел навестить и больную Н. А. Протопопову.

Кстати сказать, и по наружности своей преосвященный Димитрий, как оказалось, вполне соответствовал представлению о нем старицы.