Текст книги "Безумием мнимым безумие мира обличившие"

Автор книги: Автор неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

БЛАЖЕННАЯ ЕКАТЕРИНА, ПОДВИЖНИЦА ПЮХТИЦКОГО МОНАСТЫРЯ

Родилась Екатерина Васильевна Малков-Панина в 1889 году, 15-го мая, в Финляндии, в крепости Свеаборг, где ее отец, Василий Васильевич Малков-Панин, служил военным инженером.

Отец был мягкого характера. В семье он не имел голоса, и воспитание детей полностью находилось в руках матери. Мать, Екатерина Константиновна, урожденная Печаткина, происходила из дворянской семьи. Она была женщиной с сильным, волевым характером. Всех детей в семье было шестеро, четыре мальчика и две девочки: старший брат Георгий, двое близнецов – Константин и Михаил, Катя и двое младших – сестра Наташа и брат Василий. Все дети были очень дружны.

Катя очень любила отца и он ее. Между ними была особая дружба. Из всех детей одна Катя сопровождала отца во время его командировок во Владивосток, за границу, и не расставалась с ним во время Отечественной войны. Можно предположить, что отец был глубоко религиозным человеком, иначе между ним и дочерью не могло бы быть такого взаимопонимания.

С матерью у Кати внутренней близости не было. Мать не сочувствовала религиозным устремлениям дочери, и последняя много терпела за свое увлечение монастырем. Вблизи их усадьбы был монастырь, куда семья ездила в церковь. Видимо, здесь впервые и возникла любовь Кати к монастырю, но родные, особенно мать, удерживали ее от чрезмерного стремления к Богу.

В раннем детстве у Кати проявились добрые качества сердца: доброта, жалость и сострадательность к людям. Дочь старалась смягчать суровое отношение матери к окружающим, особенно к служащим в доме. Так, например, домашняя портниха не смела обращаться прямо к хозяйке, чтобы попросить ниток. Она обращалась за посредничеством к Кате, которая впоследствии терпеливо выдерживала упреки матери.

Вообще, мать готовила обеих дочерей к светской жизни, тем более, что обе дочери были очень красивы. В этом сказывалась внутренняя разобщенность матери с дочерью, непонимание ее желаний и устремлений. Так, Катя не могла приглашать к себе и бывать с теми, кто ей нравился. А нравились ей, большей частью, девушки скромные. Мать же приглашала светских девушек, по содержанию своему совсем не подходящих Кате.

Детство Кати было не совсем веселое. Мать долгие годы хворала, поэтому дети вынужденно росли на чужих руках. А когда мать поправилась, жили они очень замкнуто. Девочек держали «под стеклянным колпаком», что впоследствии, при столкновении с жизнью, заставляло Катю особенно болезненно реагировать на многие события. Только две молоденькие двоюродные сестры приезжали к ним из Петербурга, и то на короткое время.

В 1900 году семья переехала в Гатчину (до этого последние десять лет жили в Гельсингфорсе – ныне Хельсинки). В Гатчине Катя ходила в гимназию, а братья – в реальное училище. Перед самым окончанием Катей гимназии, а братьями реального училища, их постигло большое семейное горе: умер от менингита один из близнецов – Михаил. Готовились к тройному торжеству, но Бог судил иначе. Катя с оставшимся близнецом очень тосковала по умершему брату.

После получения старшими детьми среднего образования семья переехала в Петербург, где Катя поступила на естественный факультет Бестужевских курсов. По окончании курсов в 1912–1913 году работала в Энтомологическом обществе. Предметом ее специального изучения были жуки. Катя серьезно этим увлеклась и даже, когда ездила с отцом во Владивосток, нашла там два вида новых жуков, которые в настоящее время находятся в Зоологическом музее, но не под ее фамилией.

Подошел 1914 год. Катя поступила на курсы сестер милосердия и одновременно стала работать в бесплатных городских больницах, причем часто давала свой адрес ворам и женщинам сомнительного поведения, уговаривая их: «Если вам трудно, придите лучше к нам».

По окончании курсов Катя поступила в Кауфманскую общину Красного Креста в Петербурге. Это был тыловой госпиталь. Работа в таком госпитале Катю не удовлетворяла. Часто работы вообще не было, а когда и была и Катя от чистого сердца, желая помочь раненым, оставалась при них, ее упрекали в стремлении выдвинуться, и она терпела много мелких укоров самолюбию. Ей же хотелось подвига, хотелось служить человечеству, отдавая все свои силы и знания, что проходит красной нитью через всю ее юность. Поэтому из тылового госпиталя она перевелась в летучий отряд Георгиевской общины сестер милосердия, где раненых подбирали с поля сражения со страшными ранами. При первой перевязке, на которой она присутствовала, с ней четыре раза был обморок, но она пересилила себя и осталась работать в этом отряде. Здесь Кате приходилось бывать свидетельницей тяжелых людских страданий.

Однажды их отряд подобрал на открытую площадку вагона до 50-ти человек с развороченными ранами, но пока раненых везли, члены отряда никакой помощи оказать не могли, так как ни морфия, ни бинтов им не хватало. В другой раз Катя видела, как в сожженной деревне солдат буквально выл, найдя своих на родном пепелище… Как-то решили навестить соседний отряд. Пришли, а там служат панихиду: с самолета в отряд были сброшены бомбы, и сестру и врача убило…

Таким переживаниям не было конца.

К этому же времени относится и личное горе Кати: вынужденный отказ жениху, начальнику летучего полевого госпиталя, Борису Николаевичу (фамилия неизвестна). До тех пор увлечений, обычных для молодых девушек ее возраста, у Кати совсем не было. В этом отношении обе сестры были дикарками. Лишь в 1915–1917 годах ей встретился подходящий по уму и сердцу человек, но близкая подруга Кати, Ольга Палеолог, как оказалось, любила того же человека. Она пригрозила Кате, что если Катя выйдет за него замуж, то та сойдет q ума или покончит с собой. Тогда Катя отказала жениху.

23-го июня 1917 года был убит ее брат – второй близнец Константин, который пошел на фронт добровольцем и за личную храбрость заслужил золотое оружие и солдатский Георгиевский крест.

В 1918 году она потеряла любимую сестру Наташу, с которой у нее была духовная близость. В 1918 году, 19-ти лет, Наташа ушла из дома в христианскую общину, которых тогда было много. Она оказалась в общине Александра Введенского, под названием «живая церковь». Вряд ли этому могла сочувствовать Катя. В сентябре 1918 года Наташа заболела крупозным воспалением легких и умерла 20-ти лет от роду. Ее смерть была ударом для Кати. Распад фронта, личные и семейные переживания сломили ее, и она тяжело заболела, а когда поправилась – не осталась с родителями, а пошла работать простой работницей в бывшее имение великого князя Николая Николаевича – село Беззаботное под Петербургом. Там она столкнулась с темными сторонами жизни и всеми ее ужасами. Но они не сломили ее духа. Помогли нравственная чистота и вера.

В 1919 году Катя с родителями попала в Эстонию. В то время отец ее служил в Красной армии, и они свободно уехали в Таллинн. Там Катя много болела: ухаживая за сыпнотифозными, она заболела сама. В 1920 году, поправившись, пошла работать на огороды в Нарве. Ей хотелось иметь собственные деньги, чтобы тратить на помощь бедным. Тут у нее созрело давнишнее желание уйти в монастырь. Семьи у Кати никогда не было, но она не переставала всегда сильно тосковать по ушедшим. Особенно любила вспоминать о брате Константине и сестре Наташе.

Катя любила музыку. У нее был прекрасный голос и слух. Она могла голосом передавать оркестровые мелодии и даже подражать шуму леса. Она играла на пианино и пела самоучкой очень хорошо. Нарядов она не любила и часто говорила матери: «Раздай все – тогда я буду счастлива».

Катя была очень строга к себе. У нее была маленькая слабость: видя что-нибудь вкусное, она не могла удержаться, чтобы не полакомиться. За это она посадила себя на хлеб и воду на несколько лет. Она была очень умна и наблюдательна. Эти ее качества, все пережитое, а главное, ее горячая любовь к Богу и к человеку сделали ее прозорливой. Вот несколько примеров прозорливости Екатерины при ее жизни в миру.

Когда старшего брата Георгия арестовали и он попал в тюрьму, Катя написала письмо жене брата, Татьяне Константиновне, утешая ее уверенностью в его возвращении, и это исполнилось.

Однажды ее близкие родственники собирались поехать на машине; она отговаривала, предчувствуя беду, и на самом деле машина потерпела катастрофу.

Пришла к ним как-то в дом веселая жизнерадостная женщина. Катя вышла из своей комнаты и поклонилась ей в ноги. Все удивились, а женщина спросила: «Почему вы мне кланяетесь?» – «Я кланяюсь не вам, а вашим страданиям!» – ответила Катя. Впоследствии оказалось, действительно, эта женщина много страдала.

Пятого июля 1922 года Екатерина была принята в число послушниц Пюхтицкого монастыря и стала трудиться вместе с сестрами на монастырских полях и огородах. Вскоре ее перевели в Гсфсиманский скит, находившийся в 30 км от монастыря, в большом сосновом лесу. Там стояло три дома. В одном из них была церковь Погребения Божией Матери, а служба Погребения совершалась 17-го августа, когда приносили чудотворную икону из Пюхтиц. В течение года служба в скиту бывала редко, только раз в месяц приезжал монастырский священник, служил Литургию и причащал сестер. Но зато в престольный праздник в скит стекалась масса богомольцев, приезжало духовенство, матушка игумения, сестры, певчие; иногда чин Погребения возглавлял правящий архиерей.

В скиту жили 8–9, иногда и до 18-ти сестер – монахинь и послушниц. Старшей была мать Параскева, добрая, кроткая, мудрая старица. Жизнь скитянок была отшельнической, огличалась большой суровостью и тяжелым трудом. Они имели свое подсобное хозяйство, в основном огороды. Было и несколько коров, для которых заготавливали на зиму сено. Одним словом, питались сестры-скитянки от трудов своих рук.

Катю мать Параскева полюбила, несмотря на то, что доставляла много беспокойства и причиняла огорчения, оградив себя свободой поведения. Катя работала на огородах – этот труд был знаком ей хорошо. А вот косить траву отказывалась, говоря старшей: «Мать Параскева, косить я не умею, а буду выносить траву из болота и сушить».

С первых дней своей жизни в монастыре Катя стала вести себя необычно, странно, по временам юродствовала, но не совсем еще явно.

Живя в Гефсимании, Екатерина часто приходила в монастырь, иногда по делу скита, иногда только по своему желанию. Появлялась она обычно босая; в монастыре ей давали сапоги, но она их где-либо по дороге оставляла и в скит возвращалась разутой.

Как-то по заказу матери Параскевы сапожник пошил всем скитянкам добротные кожаные сапоги. Вскоре в скит пришла по какому-то делу женщина деревни Яама. Когда она стала уходить, мать Параскева заметила у нее под мышкой сапоги и закричала вдогонку: «Мария Петровна, зачем ты взяла у нас сапоги?!» «Так это ж Катя мне подарила», – ответила та. Екатерина нашла, что эта женщина нуждается в сапогах больше, чем она.

С тех пор и всю жизнь мать Екатерина не носила кожаной обуви и вообще ничего кожаного. Ходила она или босая, или в чулках, чаще всего в тапках, сшитых из сукна. Зимой иногда надевала валенки, но без галош и не обшитые кожей. Однажды в суровую погоду она шла в тапках по двору монастыря. Одна сестра, увидев ее в таком виде и сжалившись над ней, предложила: «Мать Екатерина, можно, я вам валенки дам?» Та остановилась, посмотрела на нее пристально. «Ну что ж, можно, – сказала, подумав, и отойдя немного, обернулась и спросила. – А они не обшитые кожей?» – «Задники обшитые». – «Не возьму!» – «Почему, мать Екатерина?» – «Потому что надо подставлять свою кожу, а не чужую», – сказала она.

Часто Катя исчезала из дому и иногда подолгу не возвращалась. Ограничить ее действий никто не мог. Когда однажды она направилась в обитель из скита, одна послушница стала проситься пойти с ней, но Екатерина велела ей спросить благословения у старшей.

– А ведь ты не спрашиваешь, когда уходишь?

– Мне можно, а тебе нельзя, – спокойно ответила Катя.

Придя однажды в монастырь, сестра Екатерина зашла к одной монахине в келью и спросила: «Одна живешь? Ну, так и я буду с тобой жить». И осталась у нее жить семь дней, за это время ничего не ела и не пила, а когда уходила, то сказала: «А все же Господь меня не посрамил…»

Как-то Катя пошла за грибами и несколько дней не возвращалась, чем доставила беспокойство всем сестрам. В другой раз она ушла, взяв с собой одеяло, топор, нож, котелок, кружку, и сказала, что пойдет на Красную горку слушать, как поют соловьи. Нет Екатерины день, другой; сестры, особенно старшая, волнуются. Прошла неделя – ее все нет. Мать Параскева послала двух сестер на поиски. Куда идти? Лес большой… Но вот они вспомнили: Катя говорила, что пойдет на Красную горку (так называлось одно возвышенное место в лесу, в трех километрах от деревни Яама). Туда они и направились. По пути им встретились пастухи со стадом яамских коров.

«Не видали ли вы Катю?» – «Как не видать! Она несколько раз приходила к нам и просила хлеба». И указали им в направлении Красной горки. Обрадованные сестры пошли смелее и увереннее. Приходят на Красную горку – Катя там. Увидев их, обрадовалась… «Как хорошо, что вы пришли, поможете донести до дому мои вещи, а то мне не под силу». И увидели они между деревьями шалаш, устроенный из веток, в который можно было только вползти; внутри него постель из травы, много набранных грибов и несколько сплетенных корзин.

К сожалению, не только Катины вещи надо было нести, но и ее саму вести под руки, потому что она очень ослабела за эти дни поста и уединенного подвига.

Были с ней случаи и посерьезнее. Исчезла она опять, сказала только: «Пойду искать старый стиль». В то время Церковь в Эстонии перешла на новый стиль. А было это еще до присоединения Эстонии к Советскому Союзу, и между ними лежала государственная граница. Вот так она ушла и в поисках пропавшего старого стиля пропадала шесть недель. Вдруг ее неожиданно доставили в монастырский скит военные из пограничной зоны, как преступницу, так как она умудрилась перейти границу и была задержана уже на советской территории. Они потребовали уплатить штраф в сумме две тысячи рублей. В противном случае Екатерине грозила тюрьма. Мать Параскева не имела таких денег и написала Катиным родным, прося выслать нужную сумму. Деньги выслал ее старший брат Георгий.

Впоследствии мать Екатерина, смеясь, рассказывала, что на границе у нее был сделан обыск и в кармане обнаружены оздравные и заупокойные записки; их у нее забрали и подвергли тщательной проверке, опасаясь, что это были шифрованные записи. Пока шло следствие, мать Екатерину держали в заключении. За этот поступок путешественница просила прощения у магери Параскевы и у всех сестер. На вопрос, почему Катя ушла без благословения, она ответила: «Я не хотела согрешить дважды. Вы меня не благословили бы, а я бы все равно ушла».

Родители Кати часто приезжали в Пюхтицы. В начале Отечественной войны Гефсиманский скит был ликвидирован. Все скитянки вернулись в монастырь, а мать Екатерина в 1942 году была отпущена домой ухаживать за больными престарелыми родителями, которые жили в Таллинне-Нымме. В том же году она похоронила мать и осталась жить со своим отцом, которого горячо любила. В Таллинне мать Екатерина посещала подворье Пюхтицкого монастыря и предсказала (почти за 20 лет) его закрытие.

В 1948 году мать Екатерина похоронила своего отца и снова вернулась в монастырь. В том же году скончалась Пюхтицкая блаженная старица Елена. Мать Екатерина стала ее преемницей, взяв на себя самый тяжелый подвиг, начала открыто юродствовать.

Любила она трудиться, ходила на послушания, но все у нее получалось необычно. Кончается у сестер трудовой день на огороде или в поле, они идут к пруду, чтобы помыть ноги, а Катя, одетая, войдет в воду, выполощется и, не отжимая одежды, отправится в монастырь, поливая за собой дорогу.

Уже на первых порах своего открытого подвига мать Екатерина тяжело поплатилась за взятое на себя юродство. В январе 1951 году она даже попала в психиатрическую больницу города Таллинна. Там ей много пришлось пострадать от буйных больных; кроме того, мать Екатерина постоянно навлекала на себя беду попытками убежать из больницы. Проведя обследование и не найдя у нее никакого психического расстройства, врачи признали, что она здорова, и отпустили домой.

Вернувшись в родной монастырь, мать Екатерина стала жить в богадельне, по-прежнему юродствуя. Постоянно собранная, серьезная, часто строгая – она имела вид бодрствующего воина. Ее сухонькая, маленькая, легкая фигурка куда-то все стремилась. Походка была быстрая, ровная, она точно летала. Ее замечательные большие серые глаза – иногда по-детски чистые, спокойные, ласковые, улыбающиеся, иногда серьезные, строгие, в другое время – грустные, озабоченные, а иногда и гневные – эти глаза проникали в самую глубь человеческих душ и читали там, как бы летопись прошлого, настоящего и будущего. Между прочим, смотреть ей прямо в глаза мать Екатерина строго запрещала.

Одевалась она своеобразно: летом ходила в черном хитоне, в белом апостольнике, поверх которого надевала черную шапочку или платок черный. Зимой на хитон надевала какую-либо кацавеечку легкую, иногда подпоясывалась белым платком. Теплой одежды (пальто и платков) не носила.

Питанием довольствовалась с трапезы. Сахару не употребляла никогда, обычно пила кипяток без заварки или воду из источника. Иногда налагала на себя особый пост, объясняя это тем, что собирается умирать, и обычно это было к смерти какой-либо из сестер. Если же говорила, что постится, потому что готовится к постригу в мантию, – это значило, что должен состояться чей-то постриг.

К причастию Святых Таин приступала часто, иногда подходила без исповеди, в таких случаях священник ее не приобщал; она, точно бы причастившись, благоговейно, низенько кланялась перед Чашей и со сложенными на груди руками шла принимать запивку.

Нередко можно было наблюдать, как во время богослужения в храме маленькая худенькая человеческая фигурка неслышными шагами, точно по воздуху, передвигалась между рядами молящихся: постоит около одной сестры, направится к другой. Ее такие действия не вызывали неудовольствия, наоборот, хотелось, чтобы она подошла и постояла около тебя. Души предстоящих в храме ей были открыты, и она подходила к тому, кто в этом нуждался.

«Однажды я пришла в храм с большим горем на сердце, – вспоминает сестра Л. – Во время богослужения душа разрывалась от скорби, и слезы лились рекой. «Иже Херувимы…» – полились нежные, умилительные звуки Херувимской песни. Слышу позади себя легкие шаги, потом близко – учащенное дыхание. Поворачиваю голову – мать Екатерина… Она молилась вместе со мной, сопереживала мне… Под сводами храма замирают звуки: «Ныне житейское отложим попечение…» И нет на сердце чувства безысходности, оно сменяется радостотворным плачем в надежде на милость Божию и умиротворяет скорбящую душу».

Эта же сестра Л. рассказывала, что при встрече с матерью Екатериной у нее почти всегда появлялись слезы покаяния. Тогда старица строго говорила ей: «Перед иконами надо плакать!»

Мать Екатерина пребывала в постоянном бодрствовании, на малое время она погружалась в легкий сон, часто и среди ночи можно было встретить ее на территории монастыря, озабоченно ходящую по двору или иногда зимой счищающую снег с паперти собора. Насельницы спали, а старица, как воин, бодрствовала.

Монахиня Ф., поступившая в монастырь в 1934 году, рассказывает, что блаженная старица много юродствовала: «В большой мороз, бывало, бежит по снегу в одних чулках, смотреть больно! Однажды не выдержала, говорю: «Мать Екатерина, ну что ты босиком!» – а она как набросится на меня: «Ты что меня жалеешь?!»

«Один раз весь пост она лишь святую воду да частицы просфор вкушала, – рассказывает монахиня Г., – а в Страстную Пятницу при всем народе яичко выпила. Кто ж после этого поверит, что она постилась! Так она и делала, чтобы не замечали ее подвигов и просто глупой считали. Мать Екатерина вообще мало кушала – придет к нам на подворье в Таллинне, возьмет тарелочку от кошечки, у нас там кошечка была, и все съест. Так себя уничижала и мучила. Не было такого, чтобы она пришла и с сестрами пообедала – в мусорном ведре пособирает или от кошечки съест. И в богадельне, где в последнее время жила, никогда с сестрами тоже не кушала».

«Когда я замещала старшую в богадельне мать Капитолину, часто видела, как мать Екатерина уходила ночью молиться в поле, – вспоминает одна из старейших насельниц обители монахиня Н., – придет под утро вся мокрая. Почти никогда по ночам не спала, молилась. Или встанет ночью в 12 часов, помолится в углу, а потом к каждой кроватке подходит и поет: «Се Жених грядет в полунощи» – тихонечко так поет, вполголоса».

Один раз монастырский сторож, послушница А. рассказала, что видела, как пришла ночью мать Екатерина к крайнему серому домику, постелила одеяло на снег – было это в январе – и встала на молитву. Всю ночь так молилась. Собака Дружок, что охраняла ночью, подбежит к ней, залает, но близко не подходит.

Народ шел к ней нескончаемым потоком. Многие приезжали в обитель специально, чтобы повидаться с матерью Екатериной. С каждым годом число притекающих к ней возрастало. На имя настоятельницы монастыря поступало много писем с вопросами к матери Екатерине, с просьбой помолиться.

С приходящими к ней она вела себя по-разному: с одним говорила иносказательно, а кое с кем и просто; с некоторыми подолгу беседовала, а других сразу же с гневом выпроваживала. Души людей были видны ей, как в зеркале.

Некоторым посетителям мать Екатерина читала из отеческих книг, другим из Библии, а кому по памяти пересказывала отдельные события из жизни Господа нашего Иисуса Христа, исцеления Им больных, слепых и другие. Приносимое ей почитателями тут же раздавала. Денег у себя не держала ни копейки. Правда, раздавала с большим рассуждением. Из продуктов кое-что съедала, говоря: «Это я должна сама съесть». Что раздавала, а что заставляла выбрасывать или даже закапывать в землю. Все ее действия и слова, казавшиеся странными, непонятными, впоследствии раскрывались в глубоком смысле.

Как ручейки с гор устремляются в реку, так горе и скорби людские непрерывным потоком текли к матери Екатерине. Она любила людей, жалела их. И любовь эта была бескорыстная, жертвенная. Как тяжело, при такой большой любви и жалости к людям, видеть и знать все их пороки и душевные страдания!

Одинаково любила мать Екатерина как своих почитателей, так и недоброжелателей, тех, кто к ней плохо относился и плохо о ней думал. Одна еще не старая монахиня умирала в больнице от гнойного аппендицита. Надежды на жизнь врачи не давали. Больная просила матушку игумению приехать к ней, чтобы попрощаться и получить последнее благословение.

Мать Екатерина, возбужденная, бегала по двору монастыря и то и дело прибегала в гостиницу (место послушания больной), буквально приказывая: «Молитесь! Молитесь! М.Н. умирает! Она не готова! Молитесь!..» – Молились усердно. Надо полагать, мать Екатерина особенно молилась за свою недоброжелательницу. И та осталась жить.

Далеко не все питали к матери Екатерине расположение. Свет резал глаза. Прятались от обличения. Многие ее не навещали. Поистине, нет пророку чести в своем отечестве.

Время за полночь. Сестра Н. проснулась и заметила, что из келии старицы проникает свет. Она направилась туда и увидела молящуюся мать Екатерину при большой зажженной свече. «Что вы так поздно не спите?» – «М. Ф. тяжело болеет, надо молиться о ней». – И М. Ф. поправилась.

***

«Я только что поступила в монастырь, – вспоминает сестра С., – мне благословили жить в богадельне, ходить на общие послушания и помогать по дому сестре, обслуживающей стариц. Мать Екатерину я тогда совсем еще не знала и ничего о ней не слыхала. У меня на душе было большое переживание, хотелось быть одной и плакать. Но куда бы я ни старалась уединиться – она тут как тут около меня. Сначала я не обращала внимания на ее постоянно льющуюся речь как бы про себя, только всячески старалась спрятаться от нее, но не могла. Потом я невольно обратила внимание на то, что она говорила, ибо услыхала в ее словах напоминание моей прошлой жизни. Я поняла, что она знает все: и прошлое, и настоящее мое переживание, принимает во мне участие и сопереживает мне. С тех пор я прониклась к ней благодарностью и уважением».

***

«Совсем молодой послушницей, – вспоминает монахиня Г., – я была на послушании в богадельне, где жила тогда мать Екатерина. Как-то мы вели беседу с матушкой – она лежала, а я сидела возле нее и задала ей вопрос: «Как спастись и как мне спасаться?» Мать Екатерина ответила: «Живи просто. Старайся меньше осуждать». Тогда же она мне сказала: «Причина осуждения – от невнимательной жизни». Это было в 1958 году.

Мать Екатерина часто говорила не быть гордой, а «смиряться и смиряться». Говорила, что гордость – поглотитель всех добродетелей.

Расстроюсь я чем-нибудь на послушании, расскажу ей, а она мне скажет: «У послушников должна быть воля не своя, а Божия. А ты – послушница!» Помню также она говорила мне: «Удерживай себя от гнева и раздражения. Приучайся прощать обиды сестрам».

Часто я приходила к ней и исповедовала помыслы. Один раз прихожу вся насупленная, а она мне сразу говорит: «Ты опять недовольна! Так быстро меняется настроение, а надо поставить себя твердо и работать над собой, чтобы подвиг твой был ко спасению». Это тоже было в 1958 году.

Много мне тогда доводилось быть с блаженной старицей. Она была делателем Иисусовой молитвы. Приду к ней – принесу обед или зайду спросить что-либо, а она лежит и потихоньку, почти про себя: «Господи Иисусе Христе…» Сколько раз так ее заставала. Или, слышу, говорит: «Господи, прости меня – прости все!» С большим чувством она это говорила и так учила. Апостол, Евангелие и Псалтирь всегда рядом у нее были, и она часто их читала. Придет кто-либо – вслух почитает, а одна – про себя читала.

Один раз прихожу к ней, и такое у меня уныние, я говорю: «Матушка, такое уныние у меня на сердце». – «А ты повторяй, – говорит, – Господи, спаси мя, погибаю! Господи, спаси мя, погибаю!» Шесть лет в богадельне на послушании я была. А когда только пришла в монастырь, матушка игумения Ангелина поставила меня в гостиницу. Вскоре пришла я к матери Екатерине и говорю: «Матушка, я раздражаюсь иной раз на богомольцев!» А она мне на это так сказала: «Обходитесь с ближними ласково, весело и с любовью! Служите им: они как странники – приехали к Матери Божией! Служите им с любовью, кротостию и терпением». И потом добавила: «Вы тогда будете спокойны, когда будете иметь терпение, смирение и любовь». Так она называла приезжих богомольцев: «Странники Божии – к Матери Божией приехали!» Часто слышала я от матушки в назидание: «Таково было мое сердце – всех утешать, а себя не жалеть!»

Один раз пришла я к ней и говорю: «Мать Екатерина, такое сердце у меня – вся как пустая, совершенно пустая и душа пустая. Не знаю_: что мне делать?» Она мне на это ответила: «Сердце твое нечуткое, но Господь коснется и тебя Благодари Бога, что ты живешь в обители – под Покровом Матери Божией. Долго проживешь в обители, но в тюрьму попадешь». Вот уже 35 лет. как я в монастырю. «Ты пришла, – говорит, – в монастырь и вступила во святую обитель и окончи венцом нетленным!»

В другой раз я хитончик в клеточку надела, она подходит и говорит: «Решеточка, тюрьма, решеточка, тюрьма!» и водит пальчиком по клеточкам. Три года мне предсказала. Я говорю: «Мать Екатерина, я боюсь тюрьмы, очень боюсь!» А она так ответила: «Можно и в тюрьме не сидеть, а Господь пишет, что в тюрьме!»

***

«Я жила в монастыре второй год, – вспоминает сестра Л., – много было скорбей на первых порах; я совсем упала духом, трудно все, непонятно; иногда мне казалось: жизнь в монастыре мне не под силу. «Так хочется видеть мать Екатерину, – подумала я, отправляясь однажды на послушание, – в богадельню бежать некогда, да и час ранний». Выхожу за ворота – мне навстречу со стороны кладбища идет мать Екатерина. Увидев ее, я очень удивилась и в то же время обрадовалась исполнению моего желания. Поравнялись мы с ней, она начала мне говорить: «Три года исполнится – будешь ходить в шапке, а через семь лет поставят на клирос». Тогда я не придала большого значения словам матери Екатерины, так как не имела надежды, что когда-либо меня оденут в рясофор или я стану певчей. Но это исполнилось именно в те сроки, которые указала мать Екатерина».

Блаженная старица пришла однажды к сестре Н., дала ей конфету «Белочка» и сказала: «Передай матери М.И скажи ей, что эта «Белочка» с горьким орешком». Вскоре сестре М. пришлось испить горькую чашу скорбей.

В другой раз пришла мать Екатерина к сестре Н., дала ей три яблока и велела отнести к сестре М., которая в то время жила на скотном дворе, послушанием ее было пасти коров. Сестра М. никогда в жизни не встречала таких кислых яблок, какие прислала ей мать Екатерина, но все же она их съела – знала, что блаженная указывает ей на предстоящие новые скорби. Через несколько дней к сестре М. пришла мать В., подала ей металлический рубль и сказала: «Этот рубль прислала тебе блаженная старица и велела передать, что он тебе пригодится».

Наступил праздник Покрова Пресвятой Богородицы, который в Пюхтицком монастыре отмечается торжественно, с особыми традиционными обычаями. Все сестры молились за Божественной Литургией, кроме пастушек – они бессменно несли свое послушание.

Был десятый час дня, коровы наелись и, выбрав поудобней для себя место на пригорке у ручейка, полегли отдыхать. Сестра М., не теряя времени, вынула из сумочки, которая была надета у нее через плечо, маленькую псалтирь и углубилась в псалмы царя Давида. Камень, на который она присела, подвел ее… Назавтра утром, встав с постели, М. не могла наступить на правую ногу, у нее приключился радикулит. Пересиливая боль, с большим трудом пастушечка два дня ходила в поле, а на третий уже не в силах двинуться с места, разрыдавшись, призналась старшей, что не может идти на послушание.

С большим трудом, кое-как она доковыляла до монастыря, пришла в свою келию и улеглась в постель. Ни на пути, ни по дороге, ни во дворе монастыря никто с ней не повстречался, поэтому еще никто не знал о случившемся с ней. Вдруг стук в окно. «Мать М. здесь живет?» – послышался с улицы голос блаженной старицы. (Между прочим, сестру М. мать Екатерина называла всегда «мать», хотя та была только рясофорная послушница). Тихо вошла она в келью, подошла к кровати и подала сестре М. теплые чулки; затем села на стул и долго иносказательно что-то говорила, голос был ласковый, сердечный. Столько мира она с собой принесла…